Ю. Березкин (Youri Berjozkin) Особенности финансового знания



Скачать 214.74 Kb.
Дата31.07.2016
Размер214.74 Kb.
ТипАнализ

Ю. Березкин


(Youri Berjozkin)

Особенности финансового знания

(Peculiarities of Financial Knowledge)
Анализ работ многочисленных дореволюционных [4; 7; 8; 12; 16; 18; 19; 22; 30; 38; 40; 42; 43] и современных ученых [14; 21; 26; 29; 32], специально исследовавших проблемы становления и развития финансовой науки, показал, что к предмету финансовой науки многие из них относят либо “принципы”, либо “способы”, либо “институты” (см.:[ 4, с. 45- 46; 7; 19, с.1; 22, с. 39; 29, с. 17; 30, с.10; 38, с. 6; 42, с. 5]). Между тем и то, и другое, и третье находится явно за пределами классических научных предметов ( см. [1]).

Принципы не могут быть знаковой формой какого-либо объекта. Любой принцип  это всегда логическая установка для действия людей. Принципам следуют. Описывать их как объект бессмысленно. И “принципы рационального ведения финансового хозяйства” [30, с. 10]  не являются каким-то исключением: они не могут служить предметом финансовой науки, если его понимать классически. Принципы нужны действующему лицу (в том числе государству как субъекту деятельности) для организации (упорядочения) своей финансовой деятельности, а не для описания и объяснения их из позиции нейтрального наблюдателя-исследователя. Это можно показать на примере принципов налогообложения, сформулированных в 1776 г. А. Смитом. Он занимался вовсе не исследованием существующих “принципов налогообложения” (как это должно было быть, если бы принципы были обычным предметом финансовой науки), а надиктовывал их, исходя из “психологически-нравственных” [30, c. 27] и “абстрактно-дедуктивных” [43, c. 52] соображений. У Смита это были, как очень точно отмечают авторы “Общей теории финансов ”, “принципы целесообразной организации налогообложения” [21, с. 210], т.е. они говорили о том, как следует действовать, чтобы организовать то, чего еще нет. В подтверждение данного тезиса В.М. Пушкарева пишет: “С момента провозглашения А. Смитом принципов налогообложения до внедрения их в финансовую практику прошло более столетия” [29, с. 74].

Из сказанного следует, с нашей точки зрения, проблемная дилемма: либо

“принципы рационального финансового хозяйства” не могут быть обоснованно отнесены к предмету финансовой науки  либо сама финансовая наука имеет “предмет” (способ организации), качественно отличный от классических предметов наук Нового времени. Если верна первая альтернатива, тогда следовало бы признать, что знаменитые финансисты начала ХХ в. были недостаточно грамотными людьми, относя к предмету своей науки то, что таковым быть не могло. Такой вывод, как нам представляется, крайне сомнителен. Если же это не так и верна вторая альтернатива, тогда с необходимостью следует признать другой принципиальный вывод: финансовая наука организована не классическим (предметным) образом, а как-то совершенно иначе. И нужно на методологическом уровне разбираться с этим “странным” предметом финансовой науки.

К тому же выводу нас толкают и указания ряда авторов на “способы1 до-

бывания материальных средств” [19, c.1] и на “жизнь финансовых институтов2 ” [22, c. 39] как на предметные области финансовой науки. С нашей точки зрения, они тоже не могут быть предметом данной науки в классическом смысле этого слова (как предмет, подлежащий описанию в знаковых формах). И  по той же причине: бессмысленно описывать “способы добывания материальных средств” или неизменные “нормы, правила ведения финансовых операций” вне их задействованности людьми. При самом скрупулезном описании со стороны (т.е. без непосредственного участия) и “способ”, и “институт” неизбежно потеряют что-то самое существенное, непередаваемое в знаковых (предметных) формах  процесс осуществления, проживания, следования каким-то правилам. Здесь сложность того же порядка, как и при попытке, например, описать “радость человека”: чтобы понять, что такое “радость”, надо прожить это состояние. Иначе  никак.

Все это говорит, с нашей точки зрения, только об одном: финансовая наука не может быть отнесена к классическим (объектно и предметно организованным) наукам. Даже когда отстаивается право на существование “чистой финансовой науки” [19, c. 42], авторами все равно выделяются такие “предметные” области, которые имеют смысл только в процессе заинтересованной, целенаправленной деятельности (целевого действия) людей.

Т.В. Светник стопроцентно права, когда отмечает, что “еще И. Кант зафиксировал связь между знанием и точкой зрения, а вместе с тем и принципиальную…заинтересованность всякого человеческого знания” [33, с. 26]. Причем Кант это доказал, анализируя устройство естественных наук, в частности  физики [9]. В отношении же финансов как типичной общественной дисциплины данный вывод еще более значим, поскольку здесь знания практически в явном виде используются в качестве средства деятельности, а ученый-финансист не может в принципе быть бесстрастным пассивным наблюдателем-исследователем3 (как того требует классическая организация науки).

Об этом прямо писал еще в 1908 г. И.Х. Озеров: “Наше время  время финансовой ломки,…а это заставляет деятелей науки покидать свои кабинеты и идти на поле битвы…И потому здесь (имеется в виду  в финансовой области  Ю. Б.) нередко мы видим теории, созданные под влиянием минуты для защиты тех или других интересов, так называемые целевые теории… Разбив скорлупу теории, этого плода якобы спокойной кабинетной мысли, вы нередко находите в ней завернутую пулю, направленную в грудь противника” [22, с. 37].

Отсюда  многочисленные “теории-однодневки”, о которых упоминал в своей работе Франческо Нитти [19, c. 36–40]. Ф. Нитти делает общий вывод: “Все эти теории отражают на себе влияние той исторической обстановки, в кото-


рой они возникли: они являются прямыми выводами из политических представлений, по большей части уже отживших свое время” [там же, с. 40].

На наш взгляд, И.Х. Озеров и Ф. Нитти, настаивая на политической ангажированности и историчности (преходящем характере) финансовых теорий, гораздо более правы, чем их оппоненты  сторонники “чистой финансовой науки”. Как показал историко-методологический анализ, проведенный за рубежом (Т. Веблен, Г. Риккерт, М. Вебер [6]) и в нашей стране (С.В. Попов [23, 25]), идея о том, что “чистая финансовая наука” должна изучать “законы причинности финансовых явлений” [16, с. 4], могла возникнуть лишь на весьма ограниченном историческом отрезке XIX в., когда институты капиталистической формации окончательно устоялись и возникла иллюзия, что экономические (рыночные) законы столь же объективны и независимы от какого бы то ни было сознательного регулирования со стороны людей (и государства), как и законы природы. Но XIX и особенно ХХ вв. развеяли эту иллюзию: оказалось, что общество поддается целенаправленным изменениям, а экономические и финансовые “законы” создаются искусственно, целевым (телеологическим) методом. Об этом впрямую свидетельствуют теоретические разработки в области финансовой науки, которые были сделаны в ХХ в. на Западе: практически все они создавались не для описания “объективных законов” финансовых явлений, а исключительно для использования в качестве средств достижения тех или иных целей. Начиная с Дж.М. Кейнса, разработавшего первую теорию государственного финансового регулирования (“теорию встроенных стабилизаторов”) [10], в ХХ в. были построены десятки других теоретических концепций государственного финансового управления (как кейнсианского направления4, так и неоклассического 5). И во всех случаях государственные финансы трактовались сугубо прагматически. Теперь это уже – не область “объективных финансовых явлений”, требующих предметного описания в “объективном финансовом знании”. Финансы превратились в набор инструментов, используемых государством в целенаправленных действиях по изменению складывающейся социально-экономической ситуации. У Б.Г. Болдырева с коллегами по этому поводу дана очень точная оценка: “Теоретические положения, разрабатываемые экономистами западных стран, являются основой и фискальной политики, и финансового законодательства. Прагматический подход проявляется в разработке…стабилизационных программ укрепления государственных финансов,…определении ближайших целей экономической и финансовой политики и стратегии на длительный период” [36, с. 227].

Особенно наглядно данные особенности финансового знания проявляются, когда речь заходит о теориях управления финансами фирм (корпораций), получивших обобщенное название “финансовый менеджмент”. В этом случае вообще даже не предполагается, что финансовая наука “выявляет причинно-следственные связи” или “описывает объективные законы финансовых явлений”. В Предисловии к Полному курсу “Финансового менеджмента” Ю. Бригхема и Л. Гапенски прямо говорится: “Большая часть… теорий (финансов  Ю. Б.) имеет нормативный характер  в том смысле, что она диктует финансовым менеджерам, что им “следует делать” [3, с. 1].

Теории финансового менеджмента (как и современные теории государственных финансов) не позволяют получать регулярные, транслируемые в поколениях финансовые знания (что характерно для научного знания классического типа). Получаемые здесь знания являются “разовыми”, ситуативными. “В тех случаях, когда теория не соответствует практике, нужно модифицировать теорию, добиваясь ее соответствия практике, или же отказаться от нее в пользу иной, лучшей теории” [там же, с. 2].

Теории финансового менеджмента также обладают ярко выраженным “предвзятым характером”, поскольку строятся “под заранее предполагаемое действие”. Ю. Бригхем и Л. Гапенски об этом говорят абсолютно недвусмысленно: “Часто теории начинаются с некой идеи6 о том, как должны вести себя люди или фирмы, а затем уже разрабатывается формализованная теория, конкретизируя это поведение. Такая теория неизменно оказывается верной лишь при наличии определенного набора исходных условий” [там же, с. 2]. Поэтому финансовое знание, которое получают финансовые менеджеры с помощью таких теорий, является не только ситуативным, но и условным  верным только с точностью до принятых исходных условий (предпосылок, допущений).

Среди “ключевых предпосылок, лежащих в основе многих теорий финансов” [3, с. 2], чаще всего называют следующее:



  1. Рынок капитала (capital market) должен быть идеальным или совершенным (perfect, or frictionless),что, в свою очередь, предполагает:

 отсутствие транзакционных затрат;

 отсутствие налогов;

 отсутствие возможности влияния отдельного покупателя (продавца) на цены финансовых инструментов;

 равный доступ на рынок всем активным субъектам;

 равнодоступность информации и отсутствие затрат на получение необходимой финансовой информации;

 однородность ожиданий (замыслов) всех действующих на рынке лиц;

 отсутствие затрат, связанных с финансовыми (денежными) затруднениями [3, с. 2; 14, с. 64; 20, с. 6];


  1. Агенты рынка (экономические субъекты)  индивидуальны (“атомарны”) и рациональны (rational), т.е.:

 независимы друг от друга;

 исповедуют только “рыночные” ценности;

 ведут себя строго в соответствии с функцией убывающей предельной полезности;

 не склонны к риску [14, с. 117, 119; 17, с. 42, 43; 34, с. 48; 39, с. 46, 47];



  1. Независимость экономических (финансовых) фактов от теоретических утверждений (знаний) [27, с. 2; 34, с. 35 и 36].

Данные предположения служат основаниями таких широко известных теорий, как “теория дисконтированного денежного потока” (Discounted Cash Flow, DCF), разработанная Джоном Вильямсом и впервые практически примененная для управления инвестициями корпорации Майроном Гордоном; “теория структуры капитала” (The Cost of Capital Theory); “теория оценки финансовых активов корпорации” (Сарital Assests Pricing Model, CAPM), авторы Вильям Шарп и Джон Линтнер; “теория эффективности рынков” (Efficient Markets Hypothesis, EMH), авторы Э. Фама и В. Мэлкайл; а также множество других, не менее известных, финансовых теорий: агентских отношений, асимметричной информации, опционов и др. (см. [3; 5; 35]).


Оценивая реалистичность посылок, на которых построены все эти теории, Ю. Бригхем и Л. Гапенски замечают: “Очевидно, что большинство из этих условий в реальном мире не соблюдаются: существуют налоги и брокерские затраты, физические лица часто не имеют такого доступа на рынок, какими располагают корпорации, менеджеры зачастую лучше осведомлены о перспективах своих фирм, чем посторонние инвесторы и т.д.” [3, с. 3].

На несостоятельность предположения о рациональности “человека экономического”, на котором построено абсолютное большинство экономических и финансовых теорий, обращают внимание очень многие исследователи. Начиная с Т. Веблена [17, с. 46], об этом постоянно пишут все “институционалисты” [20; 37], а также “посткейсианцы” [34, с. 48] и методологи [25]. В частности, С.В. Попов по данному поводу отмечает: “Вне экономических отношений лежит активность человека  культурная, социальная  и экономическая в том числе. Человек может (в большинстве случаев он так и делает) руководствоваться в своей деятельности вовсе не идеалами экономической рациональности. Даже бизнесменами и предпринимателями в определенный момент времени начинает двигать азарт, жажда наслаждения или, наоборот, стабильности и покоя. Я уж не говорю о культурных акциях человека, которые противостоят (или безразличны к) господствующим общественным отношениям” [25, с. 59-60].

Не выдерживают проверки на реалистичность и предположения об “объективности” эмпирических фактов, которыми пользуются экономические и финансовые теории, а также  их “независимости” от последних. Это является одним из основных пунктов, на которых строят критику предметной (классической) формы экономических (и финансовых) знаний Дж. Сорос и С.В. Попов.

Так, Дж. Сорос пишет: “Существует широко распространенное мнение, что экономические явления подчиняются неопровержимым естественным законам, которые можно сравнить с законами физики. Это ложное мнение” [34, с. 31]. И далее: “Недостатки экономической науки вызваны не просто нашими несовершенным пониманием экономической теории или нехваткой достаточных статистических данных… Экономические и общественные события, в отличие от событий, которые изучаются физиками и химиками, включают мыслящих участников. Именно мыслящие участники могут изменять правила экономической и общественной системы просто в силу своих представлений об этих правилах” [там же, с. 32].

Дж. Сорос справедливо, на наш взгляд, отмечает принципиальное различие естественнонаучного и любого общественного (в том числе финансового) знания: первое не влияет на эксперименты ученых; наоборот, эксперименты позволяют получить факты, по которым можно судить об истинности или ложности научных гипотез (теорий). Однако если предмет изучения включает мыслящих людей, все радикально меняется: “Можно влиять на факты, делая утверждения о них…В общественных науках,…чтобы теория оказывала влияние на поведение людей, она не обязательно должна быть истинной” [там же, с. 35, 36].

Как же тогда можно объяснить, что при столь явной неправдоподобности исходных посылок, на которых строятся экономические и финансовые теории (знания), они до сих пор используются финансистами-практиками? Причем  небезуспешно. Так, Ю. Бригхем и Л. Гапенски пишут: “Часто действительность достаточно близка к ситуации, предполагаемой исходными условиями теории, и эти допущения не ограничивают способность теории объяснять явления окружающего мира” [3, с. 3].

С нашей точки зрения, объяснения следует искать в способе реализации теоретического знания, который присущ науке Нового времени вообще, и общественной науке  в частности.

В работе [1] нами было показано, что качественный скачок в развитии естественных наук произошел после того, как в XVII в. был найден адекватный научным построениям способ реализации теоретических идеализаций. Таким способом стал научный эксперимент (в последствие  индустриальное производство), который искусственно обеспечивал условия, необходимые для существования теоретических законов.

Практическое использование финансовых теорий, по нашему мнению, тоже связано со специфическими условиями их реализации. И такие условия стали обеспечиваться (в XIX и особенно в ХХ вв.) за счет институцианализации организационных механизмов реализации финансовых теорий. Конечно, банки, биржи и многие другие организационные структуры финансовой деятельности существовали давно (см. [2]). Однако только в конце XIX в. подобные финансовые структуры стали превращать в финансовые институты, работающие не только по строго установленным и не меняющимся (длительное время) нормам и правилам, но и обеспечивающие локальную (только в пределах пространства соответствующего института) выполнимость идеализированных предпосылок финансовых теорий.

Как нам представляется, данный принципиальный вопрос разработан в науке все еще очень слабо. Даже представители институционального направления современной экономической и финансовой мысли (Ф. Хайек [37], Д. Норт [20] и др.) не идут дальше внешнего описания характеристик институтов и тех эффектов, которые институтами вызываются. Этого, на наш взгляд, крайне недостаточно, поскольку тем самым элиминируется одна из важнейших особенностей любого общественного (и финансового) института  его функциональная процессуальность. Мало сказать, что институт  это “совокупность норм и правил” [20, с. 7]. Главное в институте  та организованная динамика, которая позволяет “канализировать” (направить) человеческую активность строго определенным, идеальным образом. Институт вынуждает действовать человека, входящего в структуру его функциональных мест, не так, как ему самому хочется, а так, как предписывают правила функционирования финансового механизма данного института. Например, пространство фондовой биржи (типичного финансового института) организовано именно как пространство взаимодействия не “живых людей”, а идеализированных функциональных мест: “покупателя” (короткая позиция), “продавца” (длинная позиция), “маклера” (организатора торгов) и т.д. И, попадая в это пространство, человек должен (!) вести себя именно как “рациональный homo economicus”, а сам биржевой рынок организуется как “эффективный” и т.д. и т.п.

О
Функциональное

место
сновная идея7, которая здесь предлагается, состоит в том, что финансовая наука имеет “предмет” существенно большей сложности, чем любая классическая, естественная наука. Если в основе организации классического, предметного знания лежит принцип знакового (семиотического) опосредования объекта исследования, то финансовое знание строится по принципу процедурного (институционального) опосредования финансовых отношений (см. рис. 1).



Ситуация “A” Ситуация “B”

Рис.1. Схема институционального опосредования финансовых отношений.

где “А”  отношения реальных (“живых”) субъектов финансовой сделки;

В” упорядоченные (институциональной процедурой) отношения между идеализированными субъектами (функциональными местами.)

На рис. 1 показано в схематичном виде, что в отличие от “косного” объекта естественной науки, “объект” финансовой деятельности (сделка, финансовый акт и т.п.) включает людей, способных мыслить. Данная особенность финансовых “объектов” принципиально не позволяет построить классический предмет финансовой науки: всякое описание “объекта” в знаковых формах меняет сам “объект” и финансовое знание изначально становится искаженным [27, с. 2; 34, с. 35]. Соответственно действия (и отношения) людей из-за этого могут приобретать произвольный, непредсказуемый (следовательно, нерегулярный) характер. В то же время любая деятельность (в т.ч. и финансовая) по определению должна носить регулярный характер [24, с. 95; 41, с. 233].

Возникающее при этом противоречие человечество научилось решать двумя способами. Первый  это создание организованных структур деятельности (предприятий, организаций и т.п.), в которых регулярность и нормированность деятельностного процесса принудительно задается материальными факторами (функционирующей машиной, действующей технологией и т.д.). В этом случае всякий специалист, работающий в структурах материальной деятельности с необходимостью должен превратиться в “придаток машины”. Возникает эффект “отчуждения деятельности”, который описывал еще К. Маркс [13, т. 1, с. 495].

Но данный способ упорядочения деятельности работает (и то  не всегда) только в отношении материальных видов деятельности. Он совсем не действует там, где нет принудительного материального процесса, и где невозможно пренебречь способностями человека ставить собственные цели и поступать по личному произволу. К числу таких нематериальных видов деятельности относится финансовая. Как нам представляется, именно для того, чтобы стала возможной регулярная, нормированная, финансовая деятельность, человечество изобрело и укоренило в сознании людей разнообразные финансовые институты8.

Возвращаясь к схеме рис. 1, теперь можно сформулировать тезис: “финансовый институт”  это такая социальная форма, которая опосредует финансовые отношения людей, придавая им некоторую “идеальную добавку”. Человек, входя в структуру функциональных мест института, тем самым оказывается вынужденным внутренне переоформить свои отношения с другими функциональными местами в соответствии с нормами и ограничениями данного конкретного института. К примеру, отношения “физического лица” предпринимателя с “налоговым инспектором” строго определены процедурами Налогового кодекса и Налоговой службы, и они не могут быть иными. Тем самым финансовые отношения становятся не только регулярными, но и прозрачными, предсказуемыми9.

С другой стороны, в отличие от структур материальной деятельности, в финансовом институте субъективность человека не элиминируется. Наоборот, у человека, входящего в пространство финансового института, появляются дополнительные степени свободы. У него появляется возможность расчета своих действий и предсказания возможных последствий (в т.ч. в форме некоторого финансового результата). Более того, наличие в стране укорененных финансовых институтов дает в руки государства дополнительные возможности по управлению обществом. Некоторые исследователи об этом прямо пишут. Так, В.М. Пушкарева очень точно, на наш взгляд, указывает на то что, “финансовые институты  инструменты, используемые правительством для построения и ведения государственного хозяйства” [29, с. 17].

Обобщая отличия способов опосредования естественнонаучных объектов и “объектов” финансовой деятельности, можно выделить следующие принципиальные моменты [15, с 13]:

1.  Природные объекты полагаются как “пред-мет”10, где всякая субъективность устраняется;

 финансовые “объекты” включают мыслящих людей, субъективная активность переоформляется в соответствии с нормами и правилами института.

2.  При знаковом опосредовании объекта ведущими процессами являются “отнесение  замещение” (см. Рис. 1 нашей работы [1]);

 при процедурном (институциональном) опосредовании финансовых отношений ведущими процессами являются “оформление  урегулирование” финансовых действий.

3.  При оперировании со знаковыми формами руководствуются формальной логикой;

 при функционировании финансового института руководствуются формальной (нормативной) процедурой;

4.  При знаковом опосредовании свобода человека понимается как “необходимость действовать правильно”; при этом критерий “правильности” задается извне (экзогенно по отношению к человеку);

 при институциональном опосредовании свобода человека понимается как “возможность осмысленного и целенаправленного финансового действия”.

По нашему мнению, то, что принято называть “финансовой теорией”11, в классическом смысле научной теорией быть не может по простой причине: ни одна финансовая теория не описывает неизменный и законосообразный объект. В финансовой науке “теорией” принято называть не что иное, как взаимосвязанную совокупность идей, на базе которых предполагается осуществлять действия (либо по изменению общественной ситуации  “теории государственных финансов”, либо по достижению частного финансового результата  “теории финансового менеджмента”). И в этом смысле правильнее было бы относить теоретические финансовые разработки к понятию “финансовая концепция”12.

Исходные предпосылки финансовых теорий (концепций), о которых речь шла выше, в силу их идеалистичности не могут позволить реализацию этих теорий (концепций) в обыденной жизни. Поэтому, чтобы теория (концепция) могла получить практическое воплощение, приходится десятилетиями выращивать и укоренять в сознании людей соответствующий финансовый институт “под” конкретную совокупность идеальных посылок и процедур. Если подобное удается, финансовая теория (концепция) становится действенным инструментом в руках государства или частной финансовой структуры. Проблема же финансового знания возникает в периоды общественных исторических изменений. В такие периоды одни общественные институты (“старые”) оказываются полуразрушенными (недейственными), а другие – “новые” – еще не оформились и не укоренились в общественном сознании. Тем самым на подобных отрезках истории организация финансовой деятельности по схеме “финансовая теория – финансовый институт” становится малоэффективной. В подобных условиях перед финансовой наукой встает задача построения более адекватных подходов к разработке и реализации финансового знания.

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА


  1. Березкин Ю.М. Предпосылки и условия реализации классического, научного знания // Проблемы трансформации экономики региона / Под ред. М.А. Винокурова. Иркутск: Изд-во ИГЭА, 2000. С. 239-253.

  2. Березкин Ю.М. Исторические типы финансов. Иркутск: Изд-во ИГЭА, 2000. 96 с.

  3. Бригхем Ю., Гапенски Л. Финансовый менеджмент: Полный курс. В 2 т. СПб.: Экономическая школа, 1997. Т. 1. 497 с; Т.2. 669 с.

  4. Буковецкий А.И. Введение в финансовую науку. Ленинград, 1929.260 с.

  5. Ван Хорн Дж. К. Основы управления финансами. М.: Финансы и статистика, 1996. 799 с.

  6. Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. 805 с.

  7. Жез Г. Общая теория бюджета. М., 1930. 255 с.

  8. Иловайский С. Финансовое хозяйство и финансовая наука. М.: Б.и., Б.г. 592 с.

  9. Кант И. Критика чистого разума // Соч. В 6 т. М.: Мысль, 1964. Т. 3.

  10. Кейнс Дж.М. Общая теория занятости, процента и денег. М.: Прогресс, 1978. 494 с.

11. Кондаков Н.И. Логический словарь-справочник. М.: Изд-во Наука, 1975. 717 с.

12. Кулишер И. М. Очерки финансовой науки: В 2 вып. Петроград: Наука и школа, 1919. Вып. 1. 256 с.

13. Маркс К. Капитал: В 3 т. М.: Изд-во политической литературы, 1988. Т.1, 891 с.; Т. 2, 654 с.; Т. 3, 1078 с.

14. Маршалл Дж., Бансал В. Финансовая инженерия: Полное руководство по финансовым нововведениям. М.: ИНФРА-М, 1998.

15. Марача В.Г. Исследование мышления в ММК: семиотические и институцио- нальные предпосылки. // Кентавр, 1997. № 18. С. 7–16.

16. Меньков Ф.А. Основные начала финансовой науки : Вып. 1. М., 1924.



17. Нестеренко А. Современное состояние и основные проблемы институционально-экономической теории // Вопросы экономики, 1999. № 3. С. 42–57.

  1. Никитский А.А. Основы финансовой науки и политики. М., 1924. 256 с.

19. Нитти Ф. Основные начала финансовой науки. СПб, 1904. 623 с.

  1. Норт Д. Институциональные изменения: рамки анализа // Вопросы экономики, 1997. № 3. С. 6–17.

  2. Общая теория финансов: Учеб. / Под ред. Л.А. Дробозиной. М.: ЮНИТИ, 1995. 255 с.

22. Озеров И.Х. Основы финансовой науки: Вып. 1. М., 1908. 535 с.

  1. Попов С.В. Идут по России реформы // Кентавр, 1992. № 2. С.27–45; № 3. С. 17–35.

  2. Попов С.В. Материализация метода // Метод: вчера и сегодня: Материалы 1-го методологического конгресса (20–21 марта 1994 г.). М.: Ш.К.П., 1995. С. 89–110.

  3. Попов С.В. Организация хозяйства в России. Омск: Курьер, 2000. 287 с.

  4. Попов С.В. Построение методологии общественных дисциплин: Материалы рабоч. семинара ММАСС. М.: Архив ММАСС, 1996. 480 с.

  5. Попов С.В. Современное состояние методологии: Цикл докладов, прочит. 30.10.– 01.11.1999 г. в г. Иркутске. М.: Архив ММАСС. 1999. 49 с.

  6. Попов С.В. Теория конструктивного мышления: Курс лекций. М.: Архив ММАСС, 1995. 100 с.

  7. Пушкарева В.М. История финансовой мысли и политики налогов. М.: ИНФРА-М, 1996. 190 с.

  8. Растеряев Н. Государственное хозяйство: Курс финансовой науки. СПб, 1904. 562 с.

  9. Россия и мир: политические реалии и перспективы: Аналитический альманах. М.: "Автодидакт", 1998. 328 c.

  10. Сабанти Б.М. Развитие финансов и финансовой науки: период феодализма. Иркутск: Изд-во ИГУ, 1986. 108 с.

  11. Светник Т.В. Тенденции и процессы переходного периода в региональном строительном комплексе. Иркутск: Изд-во ИГЭА, 1996. 160 с.

  12. Сорос Дж. Кризис мирового капитализма. М.: ИНФРА-М, 1999. 262 с.

  13. Финансовый менеджмент: Теория и практика. 3-е изд., доп. и перераб. Учеб. для вузов. Под ред. Е.С. Стояновой. М.: Перспектива, 1998. 655 с.

  14. Финансы капитализма: Учеб. / Под ред. Б.Г. Болдырева. М.: Финансы и статистика, 1990. 384 с.

  15. Хайек Ф. Пагубная самонадеянность. Ошибки социализма. М.: "Новости", 1992. 190 с.

  16. Ходский Л.В. Основы государственного хозяйства: Курс финансовой науки. СПб., 1913. 580 с.

  17. Шаститко А. Фридрих Хайек и неоинституционализм // Вопросы экономики, 1999. № 6. С. 43–54.

  18. Штейн Л. Финансовая наука: Вып.1. Государство. СПб.: Тип. СТА, 1885. 53 с.

  19. Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М.: Ш.К.П., 1995. 800 с.

  20. Эеберг К.Т. Курс финансовой науки. СПб, 1913. 592 с.

  21. Янжул И.И. Основные начала финансовой науки: 4-е изд. Спб, 1904. 498 с.

1 В методологическом плане “способ”  это метод в действии, или задействованный людьми метод. Если “метод  это форма самодвижения содержания” (определение Г. Гегеля), или “путь мысли” (цит. по [24, с. 90]), то “способ”  это то, что проявляется через способности людей: человек приобретает ту или иную способность к действию только в том случае, если он освоил, “интериоризировал” [41, с. 267] соответствующий способ деятельности. Если способ не задействован, он (как и принцип) реально не существует. Способ бессмысленно знать, его надо уметь применять.

2 Понятие “институт” возникло в рамках права в Риме, во времена Юстиниана [15, с. 10]. “Юристы называют институтом обособленную группу юридических норм, регулирующих однородные общественные отношения” [там же, с. 11]. В экономическую науку понятие института привнес Т. Веблен. В работе “Теория праздного класса: экономическое исследование об институтах” (1899 г.) он сформулировал понятие “институт”, как “устойчивые привычки мышления, присущие большой общности людей”.

Представитель “современного институционализма” Д. Норт под “институтом” понимает “правила игры”, которым подчиняются в своих действиях экономические субъекты (организации). “Институты”, по мнению Д. Норта, “включают в себя как формальные правила”, так и “неформальные ограничения (общепризнанные нормы поведения, достигнутые соглашения, внутренние ограничения деятельности)” [20, с. 7].



3 Первыми о предвзятости (т.е. обусловленности ценностями, которые исповедует конкретный ученый) общественных наук стали писать “неокантианцы” конце XIX в., в частности, Г. Риккерт (“Naturwissenschaft und Geistewissenschaft”, или “Наука о природе и наука о духе”). На эту принципиальную особенность общественных, в т.ч. экономических наук, обращают внимание и многие современные авторы. Так, В.М. Межуев говорит: “Никакая наука  даже самая строгая  не свободна от мировоззренческих установок, от определенных ценностных ориентаций. Тем более, когда речь идет о социальных науках, в т.ч. экономической. За каждой крупной школой и течением экономической мысли торчат “философские уши”, проглядывают те или иные идеологические симпатии и антипатии…За любой, казалось бы, самой объективной экономической макротеорией можно обнаружить некоторые представления, всегда идеологически предвзятые” [31, с. 71]. Ему вторит известный финансист Дж. Сорос: “Экономисты пытались избежать введения оценочных суждений, но именно в результате этого их теории были присвоены сторонниками идеи “свободного рынка” и использованы в качестве обоснования самого всепроникающего оценочного суждения, которое можно только представить: оптимального из существующих социальных результатов можно достичь в условиях рыночной конкуренции” [34, с. 38].

4 “Антициклическая теория” (А. Лернер), “Циклического балансирования” (Э. Линдаль, Г. Мюрдаль), “Встроенных бюджетных стабилизаторов” (А. Харрод), “Теория комбинированного регулирования” (У. Шульц), “Теория многоцелевого регулирования” (А. Пиккок, Г Шоу) и др. [21; 36].

5 “Теория предложения” (Г. Стайн), “Концепция монетаризма” (М. Фридмен), “Концепция общественных благ” (П. Самуэдьсон) и др. [там же].

6 Основополагающая идея (совокупность основополагающих идей), на которой должно строиться будущее действие и под которую затем строят исследование и получают знания, называется “концепцией” [11, с. 263].

7 Как методологическую данную идею впервые сформулировал В.Г. Марача [15, с. 12].

8 С.В. Попов пишет по этому поводу: “Всякое изменение нарушает социальную определенность, что порождает хаос в отношениях между людьми… Следовательно должны были возникнуть социальные структуры, противостоящие изменениям, сохраняющие традиции и культуру, ограничивающие возможность произвола и воспроизводящие структуры жизни независимо от внешних факторов. Такие структуры получили название институций (от лат. “установление”, “устройства”)… Роль институтов в жизни общества  быть неизменными, постоянными образованиями в социальной жизни общества; ” образно говоря, институты  “твердые тела” общественной жизни и истории, которыми никто не может управлять” [23, № 2. С. 36 - 37].

9 Именно этим можно объяснить, что “стремление к институализации очень велико во всяком обществе  это обеспечивает неизменность и спокойствие жизни” [23, № 2, с. 37].

10 Русскоязычный термин “предмет” точно отражает основную сущностную характеристику предмета: это  то, что человек “пред” собой “метает”, или “пред-мет”  представление, зафиксированное определенным способом в знаковой форме [28, с. 13].

11 На наш взгляд, это  дань исторической традиции.

12 В последнее время термин “финансовая концепция” начинает все чаще вытеснять термин “финансовая теория” (см., например [3, с.2; 21, с. 215, 217; 36, с. 235, 246, 263]).



Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница