Языковое бытие человека и этноса: когнитивный и психолингвистический


В.А. Садикова Топы ОБЩЕЕ и ЧАСТНОЕ, АБСТРАКТНОЕ и КОНКРЕТНОЕ, РОД и ВИД



страница23/31
Дата13.06.2016
Размер6.28 Mb.
ТипСборник
1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   31

В.А. Садикова



Топы ОБЩЕЕ и ЧАСТНОЕ, АБСТРАКТНОЕ и КОНКРЕТНОЕ, РОД и ВИД

в языке и речи


Рассматривая топ ИМЯ как пер

вую и, может быть, важнейшую («наивершинную»), категорию языка, мы постоянно обращались к категориям ОБЩЕЕ и ЧАСТНОЕ, по сути дела, базировались на них, подчеркивая, что функция именования и функция обобщения неизбежно взаимообусловлены [1]. Переходя от слова к высказыванию, мы убедились, что ИМЯ можно рассматривать и как частный случай высказывания, когда названное ИМЯ полностью определяет смысл сказанного (это особенно наглядно проявляется, когда люди в процессе конфликтного общения стараются друг друга «обозвать побольнее»), и как наиболее обобщенную категорию бытия (эйдос, энергию, сущность) любой реальной вещи.

Указанные в наименовании данной статьи категории – тесно взаимосвязанные, пересекающиеся, но не вполне синонимичные понятия. К ним следует добавить еще единичное и всеобщее. Кроме того, не совпадают, но опираются на них широко функционирующие в науке понятия объективного и субъективного; в литературоведении ОЩЕЕ часто преломляется в типичное; в социологии говорят об индивидуальном и коллективном, личном и общественном. Без специфического функционирования АБСТРАКТНОГО и КОНКРЕТНОГО, ОБЩЕГО и ЧАСТНОГО нет и искусства: «Ведь оно должно представлять содержание не в его всеобщности, взятой как таковой, а должно индивидуализировать эту всеобщность, придать ей чувственно единичный характер» [2. С. 57]. Мы не можем более подробно останавливаться на том, какие «лики» принимает ОБЩЕЕ и КОНКРЕТНОЕ в разных сферах. Наша задача – рассмотреть, как эти категории функционируют в обыденном сознании и бытовом языке в процессе общения, потому что «…говорящие стремятся приспособить высказывания о мире для выражения более частных суждений, относящихся скорее к ближнему своему, нежели ко вселенной» [3. С. 267].

Рассматривая причины, обусловливающие развитие языка, И.А. Бодуэн де Куртене одним из первых русских лингвистов отметил общие законы его развития, которые называет силами. Силы эти действуют бессознательно для носителей языка; существеннейшие из них ученый связывает с АБСТРАКТНЫМ, КОНКРЕТНЫМ и ОБЩИМ: переход «от конкретного к абстрактному для облегчения отвлеченного движения мысли» [4. С. 268]; «бессознательное обобщение…, т.е. сила, действием которой народ подводит все явления душевной жизни под известные общие категории» (центростремительная, по Бодуэну де Куртене, сила); «бессознательная абстракция, бессознательное отвлечение, бессознательное стремление к разделению, к дифференцировке» (центробежная сила) [4. С. 269]. Отметим, что абстракция и обобщение у И. А. Бодуэна де Куртене противоположные силы.

В реальной речевой практике мы используем те или иные из этих категорий-моделей в зависимости от того, в какой сфере происходит общение, какую цель оно преследует, каков объект и субъекты общения, сколько лиц участвует в общении, в официальной или непринужденной обстановке оно происходит и т.д. и т.п. И хотя ряд ученых полагает, что перечисленное должно изучаться прагматикой, в 80-е годы появилась очень конструктивная, на наш взгляд, точка зрения: «Если до недавнего времени семантика (как лингвистическая область) противопоставлялась прагматике (как области нелингвистической), то теперь выявляется неоднородность семантического уровня, и прагматические компоненты могут рассматриваться как частные сферы семантического представления» [5.С. 20].

На первый взгляд может показаться, что в бытовой сфере для нас более актуальны топы ОБЩЕЕ и ЧАСТНОЕ, а в ментальной, мыслительной, особенно, научной (научно-теоретической) – АБСТРАКТНОЕ и КОНКРЕТНОЕ. На самом деле все значительно сложнее, и Гегель находит возможным определенный образ совершенно бытового мышления именовать абстрактным: «Кто мыслит абстрактно? – Необразованный человек, а вовсе не просвещенный. … Ведут на казнь убийцу. Для толпы он убийца – и только. Дамы, может статься, заметят, что он сильный, красивый, интересный мужчина. Такое замечание возмутит толпу: как так? Убийца – красив? Можно ли думать столь дурно, можно ли называть убийцу – красивым? Сами, небось, не лучше!…Это и называется «мыслить абстрактно» – видеть в убийце одно только абстрактное – что он убийца и называнием такого качества уничтожать в нем все остальное, что составляет человеческое существо» [6. С 391–392]. В статье, «написанной в стиле газетного фельетона, – пишет по поводу этой работы Э.Ф. Ильенков, – Гегель «вышучивает то антикварное почтение к «абстрактному», которое основывается на представлении о научном мышлении как о некой таинственной области, вход в которую доступен лишь посвященным и недоступен «обыкновенному» человеку, живущему в мире «конкретных вещей» [7. С. 35]. Философ Э.В. Ильенков ценит в работах Гегеля то, что «Гегель ищет ключи к важнейшим логическим проблемам в анализе обычнейших умственных операций, производимым всяким и каждым ежедневно и ежечасно» [7. С. 38].

В современном философском словаре значится: «АБСТРАКТНЫЙ (от лат. abstractus – отвлеченный) – в обычном словоупотреблении означает чисто мысленное, поскольку таковое по отношению к непосредственно переживаемому, наглядному, воспринимаемому, данному в чувствах, т.е. конкретному, выступает как обесцвеченное, не наглядное, опосредованное, данное в понятиях; в отрицательном смысле понимается также как нечто удаленное от жизни, как чуждый действительности интеллектуализм» [8. С 8].

Никакого противоречия здесь нет, если выделить сущностное этой категории: этот топ функционирует там, где нужно, можно или необходимо отвлечься от конкретных деталей, условий, признаков, причин и пр. и сконцентрироваться – мысленно – на чем-то обобщенном. Топ АБСТРАКТНОЕ – категория потому, что отделяет, обособляет, изолирует – абстрагирует – рассматриваемый объект от всех других категорий, рассматривает объект в самом обобщенном (часто схематичном) виде. Впервые она нашла свое воплощение в идеях Платона. Подробный анализ этой проблемы в своих многочисленных и глубоких трудах дает А.Ф. Лосев. Наиболее компактно его мысли на этот счет изложены в [9]. Диалектик А.Ф. Лосев пишет: «В платоновских идеях нисколько не отрицается их субстанциональность и нисколько не отрицается их как бы некоторая отделенность от материального мира. Но в этой субстанциональности подчеркивается ее структурный характер, ее живой лик» [9. С. 171]. А. Ф. Лосев постоянно подчеркивает эту диалектически неразрывную связь чувственно воспринимаемого и абстрактно-обобщенного, невозможность, непродуктивность «отрывания логики от онтологии и живых порождающих функций понятия от самодвижной, саморазвивающейся действительности» [Ibid]. Он стремится отразить эту позицию и в терминах: смысловой образец, порождающая модель.

В лингвистике АБСТРАКТНОЕ и КОНКРЕТНОЕ получило свое законно обоснованное место с того самого момента, как было осознано (прежде всего, в трудах Ф. де Соссюра) разграничение языка и речи. Язык – АБСТРАКТНОЕ, ОБЩЕЕ; речь – КОНКРЕТНОЕ, ЧАСТНОЕ проявление, функционирование языка. Из этой дихотомии родились и другие категории (того же порядка): «Разделяя язык и речь, мы тем самым отделяем: 1) социальное от индивидуального; 2) существенное от побочного и более или менее случайного» [10. С. 38]. Однако Ф. де Соссюр, углубляясь в проблему, находит целый ряд моментов, которые не позволяют ему однозначно определиться с пониманием абстрактного и конкретного в языке. С одной стороны, «входящие в состав языка знаки суть не абстракции, но реальные объекты», которые «можно назвать конкретными сущностями этой науки» [Ob. cid: 105]. С другой стороны, «мы убеждаемся, что понятие слова несовместимо с нашим представлением о конкретной единице языка» [Ob. cid: 107]. И знаменателен вывод, к которому приходит Ф. де Соссюр, выступая здесь, на наш взгляд, как подлинный диалектик: «Если в какой-либо науке непосредственно не обнаруживаются присущие ей конкретные единицы, это значит, что в ней они сколько-нибудь существенного значения не имеют. В истории, например, это – личность, эпоха или нация? Неизвестно. Но не все ли равно? Можно заниматься историческими изысканиями, не выяснив этого вопроса. Но подобно тому, как шахматная игра целиком сводится к комбинированию положений различных фигур, так и язык является системой, исключительно основанной на противопоставлении его конкретных единиц. Нельзя ни отказаться от их обнаружения, ни сделать ни одного шага, не прибегая к ним; а вместе с тем их выделение сопряжено с такими трудностями, что возникает вопрос, существуют ли они реально. Странным и поразительным свойством языка является таким образом то, что в нем не даны различимые на первый взгляд сущности (факты), в наличии которых между тем усомниться нельзя, так как именно их взаимодействие и образует язык» [Ob. cid: 108; курсив мой – В.С.]. Позже С. И. Карцевский выразит эту мысль кратко и определенно, уже без всяких сомнений, аксиоматично: «Будучи семиологическим механизмом, язык движется между двумя полюсами, которые можно определить как общее и отдельное (индивидуальное), абстрактное и конкретное» (курсив Карцевского), и «природа лингвистического знака должна быть неизменной и подвижной одновременно» [11. С. 85].

В лингвистике абстрактное используется широко, входит в ряд составных терминов. Например, «абстрактное действие (птицы летают; рыбы плавают)» [12. С. 127], «абстрактное предложение (человек смертен)» [Ob. cid.: 30]; абстрактный глагол, абстрактные формы, абстрактные существительные и т.д. [Ibid]. Эти термины без сомнения обозначают языковые категории. А к чему следует относить конкретные предложения (например, данные в скобках), которые подпадают под эти общие имена? Это уже речь, или еще язык? Несомненно, чтобы войти в речь, они должны стать конкретными высказываниями по конкретному же поводу. Значит, в таком виде эти примеры из словаря конкретны для языка и абстрактны для речи.

В 60 – 70 годы прошлого века внимание ученых переместилось с разграничения языка и речи на выявление общего между ними. «Преодоление взгляда на язык и речь как на разные явления достигается с помощью выдвижения сущности и ее проявления в качестве основания противопоставления языка и речи. Такое понимание основания различения языка и речи исключает возможность отнесения одних фактов к языку, а других – к речи. С этой точки зрения в речи не может быть таких единиц, которые не имели бы места в языке, а в языке нет таких единиц, которые не имели бы места в речи. Язык и речь различаются не по различию явлений, а по различию сущности и ее проявлений» [13. С. 57]. Строго говоря, выдвижение сущности в лингвистике на первый план не есть что-то принципиально новое. Это скорее традиция, идущая еще от Аристотеля. Другое дело, что сущность видится разными учеными в разном, а отношения между АБСТРАКТНЫМ и КОНКРЕТНЫМ иногда представляются очень однозначно: «Все синтаксические модели принадлежат языку только как абстрактные модели, а их конкретное наполнение той или иной лексикой бесконечно разнообразно и относится к речи» [14. С. 182]. Уже данный выше небольшой анализ примеров из словаря убеждает нас в том, что «конкретное наполнение той или иной лексикой» синтаксической модели еще не позволяет отнести ее – только на этом основании – к речи. Для этого как минимум надо учесть все те прагматические факторы, которые делают возможным функционирование модели и целесообразным ее наполнение определенной лексикой.

Но и этого оказывается мало, как только мы вспоминаем о том, что «для языка необходимо мышление», о чем, как полагает А.Ф. Лосев, «часто забывают». Проблема языка и мышления, также имеющая многовековую историю, по большому счету тоже упирается в проблему ОБЩЕГО и ЧАСТНОГО, в еще один ее разворот. На первый взгляд все понятно: «Законы логики – законы общечеловеческие, так как мыслят люди все одинаково, но выражают эти мысли на разных языках по-разному» [15. С. 26]. В наше время сама логика активно развивается, множатся ее разновидности: логика классическая, неклассическая, формальная, математическая, многозначная, модальная; логика предикатов, норм, отношений, высказываний и т.д. [16. С. 84–94; 8. С. 244–246]. Но даже «логика высказываний, или пропозициональная логика» на поверку не оказывается нашей повседневной логикой общения, «логикой говорящих». Это «раздел логики, формализующий употребление логических связок «и», «или», «не», «если, то» и т. п., служащих для образования сложных высказываний из простых» [16. С. 87]. И получается парадоксальная вещь: с одной стороны, логика не может обойтись без обыкновенных человеческих слов (пусть даже и употребленных в качестве логических связок), без естественного языка; а с другой стороны – оказывается, что логика высказываний занимается уже сложными высказываниями и ее совсем не интересует, как образуются простые. А простое высказывание в логике совпадает с простым суждением-предложением и исследуется формальной логикой. Между тем для говорящих важна принципиально другая природа высказывания, не зависящая ни от объема, ни от формы выражения, ни даже от того, вербально или не вербально мы общаемся. А.А. Реформатский приводит пример самого короткого высказывания, сказанного когда-либо на каком-либо языке («Поезжай», которое по-латыни звучит как «I»), и приходит к закономерному выводу, что различия элементов структуры языка не количественные, а качественные [15. С. 35–36]. А это значит, что никакое линейное логическое исследование не может в полной мере вскрыть ни природу языка, ни природу мышления. «Качественность» же и того и другого проявляется и доступна для исследования только в реальной речи. Поэтому в лингвистике должен использоваться другой механизм исследования, и если он (этот механизм) логика, то это «логика говорящих», диалектика в изначальном понимании (от слова диалог). Другими словами, это топика как система «вершинных» языковых категорий [17].

Обратимся к бытовому пониманию ОБЩЕГО, которое каждодневно функционирует в нашей речевой практике. Надо учитывать, что в этом плане ОБЩЕЕ имеет не только вертикаль, отражающую степень абстракции, но и горизонталь. Например, слово мебель, рассматриваемое Э. Рош как общее имя, конечно же, не может быть охарактеризовано как имя абстрактное. В школьной грамматике это существительное относится к собирательным, что вполне отражает «горизонтальный» характер такого рода имен: список предметов, относящихся к мебели, может быть расширен или сужен. В то же время любой концепт (не только научный, но и вполне бытовой), может рассматриваться как АБСТРАКТНОЕ. Например, можно говорить о конкретном стуле, на который мы в данный момент предлагаем присесть гостю, а можно посмотреть в толковом словаре значение слова стул. Последнее будет совершенно очевидно абстрактным: «род мебели для сидения, со спинкой (на одного человека)» [18. С. 765]. Таким образом, «мебель» – ОБЩЕЕ (собирательное, но не абстрактное) и КОНКРЕТНОЕ в каждой конкретной ситуации, для конкретных общающихся (например, продавец и покупатель обсуждают, что именно будет куплено/продано); «стул» – АБСТРАКТНОЕ (но не общее) и КОНКРЕТНОЕ, в зависимости от ситуации, в которой нас интересует эта реалия.

КОНКРЕТНОЕ касается и ситуации, положения дел «здесь и сейчас», при этом может использоваться как лексема «частный», так и лексема «конкретный»: частный случай, конкретная ситуация. В то же время это не только не полные синонимы, но в ситуации общения могут выступать как прагматическое ПРОТИВОПОЛОЖНОЕ: частный случай скорее используют для оценки события, которое уже произошло, чтобы предупредить обобщение («Ну, это частный случай, так бывает редко, не стоит обобщать»). Конкретную же ситуацию предлагают рассматривать, как правило, в качестве типичного примера, чтобы как раз привести к обобщению, доказать его правомерность («Нет, давайте рассмотрим конкретную ситуацию, тогда Вы убедитесь, что мои выводы верны!»).

Единичное, индивидуальное может существовать только благодаря тому, что существует общее, всеобщее, а всеобщее – благодаря индивидуальному: «Невозможно, однако, разделить оба эти момента – всеобщее и отдельное <….>. Любое суждение – это всегда синтетическое единство обоих моментов, поскольку содержит элементы всеобщности и отдельности» [19. С. 660].

Как функционирование АБСТРАКТНОГО и КОНКРЕТНОГО могут рассматриваться и сами топы: абстрактны «вершинные» языковые категории, структурно-смысловые модели, система сверхсинтаксических языковых знаков; конкретны «общие места», идеологемы, индивидуальные высказывания, соответствующие этим структурно-смысловым моделям в реальной речевой практике.

Без ОБЩЕГО и ЧАСТНОГО не может функционировать практически ни одна из «вершинных» языковых категорий (топов). Особенно важна эта категория для РОДА: «РОД – общая философская характеристика для группы предметов с общими существенными свойствами. <···> Противоположность – специфический» [8. С. 398]; «ОБЩИЙ – родовой, всеобщий, иногда означает также схематический. Противоположность – индивидуальный» [8. С. 313]; Очевидно, что понятия общее и род определяются здесь друг через друга. Однако очевидно и то, что они не синонимичны и не взаимозаменяемы (по крайней мере, у них явно разное ПРОТИВОПОЛОЖНОЕ: специфические черты – индивидуальные черты определенно не одно и то же). В риторике топы ОБЩЕЕ и ЧАСТНОЕ, равно как и АБСТРАКТНОЕ и КОНКРЕТНОЕ, отсутствуют [20. С. 129–158]. Их заменяют РОД и ВИД, что, на наш взгляд, не вполне корректно уже потому, что родовидовые отношения носят скорее формально-логический, чем коммуникативно-риторический характер.

Таким образом, топы ОБЩЕЕ и ЧАСТНОЕ, АБСТРАКТНОЕ и КОНКРЕТНОЕ, РОД и ВИД пересекающиеся (взаимодействующие), но самостоятельные «вершинные» языковые категории. В каждом конкретном случае говорящими выбирается та или иная из этих категорий и реализуется в зависимости от лингвистических (семантических, сочетаемостных и т.д.) и экстралингвистических (ситуативных, прагматических и пр.) факторов. Исключение любой из них из речевой практики (что происходит только при каких-либо патологических нарушениях, потому что они функционируют в нашей речи независимо от нашего сознания, если наша психика не нарушена) или из риторики и других учебных дисциплин, связанных с коммуникацией, сужает возможности обучения эффективному речевому общению.


Литература

  1. Садикова В.А. Топ «ИМЯ» // Мир лингвистики и коммуникации: электронный научный журнал / ТГСХА. – Тверь, 2010. № 2 (19). Идентификационный номер 0421000038\0012. Режим доступа: http://tverlingua.ru. 0,5 п.л.

  2. Гегель Г. В.Ф. Эстетика. В 4-х тт. Т.1. – М.: Искусство, 1968. – 312 с.

  3. Арутюнова Н.Д. Предложение и его смысл. – М.: Наука, 1976. – 384 с.

  4. Бодуэн де Куртене И.А. Некоторые общие замечания о языковедении и языке // Звегинцев В.А. История языкознания XIX – XX веков в очерках и извлечениях. Часть I. – М.: Просвещение, 1964. – С. 263–283.

  5. Кибрик А.Е. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания. – М.: Изд. МГУ, 1992. – 336 с.

  6. Гегель Г.В.Ф. Кто мыслит абстрактно? // Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет в 2-х тт. Т.1. – М.: Мысль, 1970. – С. 389–394.

  7. Ильенков Э.В. Диалектика абстрактного и конкретного в научно-теоретическом мышлении. – М.: Российская политическая энциклопедия, 1997. – 464 с.

  8. Философский энциклопедический словарь. – М.: ИНФРА-М, 2006. –576с.

  9. Лосев А.Ф. История античной эстетики: Софисты. Сократ. Платон. – М.: АСТ, 2000. – 846 с.

  10. Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. – М.: КомКнига, 2006. – 256 с.

  11. Карцевский С.И. Об асимметричном дуализме лингвистического знака // Звегинцев В.А. История языкознания XIX – XX веков в очерках и извлечениях. Часть II. – М.: Просвещение, 1964. – С. 85–90.

  12. Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. Изд. 4-е, стереотип. – М.: КомКнига, 2007. – 576 с.

  13. Ломтев Т.П. Язык и речь // Ломтев Т.П. Общее и русское языкознание. – М: Наука, 1976. – С.54 –60.

  14. Маслов Ю.С. Введение в языкознание: учебник для студ. филол. и лингв. фак. высш. учеб. заведений. 6-е изд., стер. – М.: Изд. ц. «Академия», 2007. – 304 с.

  15. Реформатский А.А. Введение в языковедение. 5-е изд., испр. – М.: Аспект Пресс, 2007. – 536с.

  16. Горский Д.П., Ивин А.А., Никифоров А.Л. Краткий словарь по логике. – М.: Просвещение, 1991. – 208с.

  17. Садикова В.А. Топика как система «вершинных» языковых категорий // Когнитивные исследования языка. Вып. VII. Типы категорий в языке: Сб. науч. тр. – М.: ИЯ РАН; Тамбов: Изд. дом ТГУ им. Г.Р. Державина, 2010.– С.144 –153.

  18. Ожегов С.И. Словарь русского языка. М.: Советская энциклопедия, 1968. – 900.

  19. Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. – М.: Гардарики, 1998. – 787 с.

  20. Михальская А.К. Основы риторики: Мысль и слово. – М.: Просвещение», 1996. – 416 с.



Т.Ю. Сазонова
ПСИХОЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ИМЕНОВАНИЯ:

КОНЦЕПТЫ, ОБЪЕКТЫ И ДЕЙСТВИЯ
Наблюдения над спонтанными речевыми действиями детей и взрослых в условиях монокультурного и межкультурного общения свидетельствуют, что даже для конкретных имен, называющих хорошо знакомые объекты, не наблюдается прямого имя/слово-референтного соответствия. Эти наблюдения подкрепляются данными лингвистических и психолингвистических исследований. Исследование процесса именования как процесс поиска имени стимула в условиях экспериментальной ситуации может в известной степени послужить базой для изучения процесса именования как естественного семиозиса.

В целом можно выделить два основных вида стимулов, используемых для экспериментального изучения процессов именования: это реальные трехмерные объекты и изображения объектов и действий. Среди последних уже много лет с разными исходными целями используются стандартные наборы черно-белых рисунков известных и в разной мере знакомых объектов и действий [1], а также, появившиеся сравнительно недавно цветные изображения реально существующих новых, не имеющих имен, объектов [2] и различных квазиобъектов [3].

Совместно с группой аспирантов и докторантов автором проводится серия эксперментальных исследований процесса именования с использованием различных визуальных стимулов и для различных групп испытуемых. Теоретическая интерпретация результатов наших экспериментов предполагает ответ на вопросы о том, каким образом создаются, закрепляются и распределяются наименования за разными фрагментами объективной действительности, с одной стороны, и каким образом осуществляется выбор конкретного имени референта в процессе речевой коммуникации, с другой стороны. Решение этих задач невозможно без учета фактора пользующиегося знаками человек, а также его потребности и способности успешно осуществлять именование и идентификацию поименованного [4].

Вопросы доступа к слову обсуждались нами ранее в связи с исследованием процессов идентификации слова человеком [5]. В качестве методологической базы исследования была принята концепция внутреннего лексикона человека А.А. Залевской, рассматривающая единицы лексикона как продукты функционирования динамической самоорганизующейся системы, интегрирующей результаты взаимодействия перцептивных, когнитивных и аффективных процессов, при учете специфики функционирования индивидуального знания. Положенные в основу анализа методологические принципы и предложенная в результате стратегическая модель идентификации слова позволяют продолжить изучение триады «объект-концепт-слово» в его функциональном аспекте при учете динамического и нелинейного характера реальных речемыслительных процессов [6; 7] .

В настоящей публикации мы сознательно не стремимся вступать в дискуссию по уточнению термина «концепт». Оговорюсь, что следуя психолингвистической традиции, наиболее удачным считаю определение А. Дамазио [8], который обращает внимание на то, что концепт не является неким набором необходимых и достаточных признаков, не является он ни фиксированным собирательным образом, в обобщенном виде представляющим многочисленные отдельные сущности, ни наиболее ярким представителем класса. В основе концепта, по Дамазио, лежит набор симультантных реконструкций сенсорных и моторных репрезентаций, имеющих высокую вероятность быть активированными одним и тем же вербальным или невербальным стимулом. Подчеркивая динамический характер концепта, это определение, в то же время, не входит в противоречие с сугубо лингвистическими трактовками, отражающими отдельные стороны и/или отдельные сущности концептуальной информации, увязываемой со словом. Современная лингвистическая концептологии, благодаря исследованиям лингвистов-когнитологов, существенно продвинулась на пути понимания концептуального знания. Полагаю, что осмысленная вдумчивая интеграция этих двух направлений обеспечит более глубокое понимание того, какие когнитивные структуры и процессы стоят за, казалось бы, простыми повседневнами действиями, связанными с категоризацией объектов в процессе естественной коммуникации.

Рассматривая процесс именования предметного изображения в условиях эксперимента, исследователи предлагают трех- или четырехступенчатые модели [9-11]. На первой ступени предположительно осуществляется доступ к визуальным признакам объекта или его трехмерной структурной дискрипци, хранящейся в памяти; при этом ни имя объекта ни его значение не извлекаются из памяти. На второй, семантической ступени, происходит доступ к значению слова, или его семантической репрезентации в виде его семантических признаков и ассоциаций [12; 13]. На третьей, лексической ступени, осуществляется доступ к фонологической репрезентации слова и из памяти извлекается имя объекта. В некоторых моделях эта последняя ступень рассматривается как две отдельные стадии: сначала готовый к лексикализации концепт осуществляет доступ к лемме, т.е. абстрактному символу, репрезентирующему выбранное слово как синтактико-семантическое единство, и затем осуществляется доступ к фонологической форме [14; 15].

По-прежнему остается дискуссионным вопрос о порядке прохождения этих ступеней стимулом. Среди предлагаемых учеными моделей наиболее известными стали каскадная модель, в которой информация передается на следующую ступень до полного завершения предыдущей [9]. Интерактивные модели, в которых каскадная передача информации может осуществляться в обоих направлениях, подробно обсуждаются в [16], где автор рассматривает пять вариантов интерактивности. Однако все они акцентируют внимание на интеракции семантической и фонологической ступени, не уделяя должного внимания возможности участия семантической информации в процессе перцептивной обработки визуального стимула. Полностью автономный подход к работе перцептивного и когнитивного аппарата представлен модулярным подходом [17].

Как показывают наши эксперименты, взаимодействие перцептивной и когнитивной информации в процессе именования линейных черно-белых рисунков и цветных изображений объектов и действий в процессе категоризации и выбора (или присвоения) имени предмету оказывается более сложным, чем предлагаемые ступенчатые модели. Роль перцептивной и когнитивной информации в процессе именования визуального стимула существенно отличается в зависимости от характера стимульного материала, возраста испытуемых, степени новизны и знакомости изображенного на рисунке объекта, формы проведения эксперимента и ряда других параметров. Картина еще больше усложняется, когда стимульным материалом становятся изображения действий [18–22].

Интересные результаты получены нами в экспериментах с изображениями новых объектов. В данной экспериментальной ситуации об устойчивости имя-референтного соответствия говорить не приходится вообще, так как изображенные на картинках реально существующие предметы в силу своей новизны имен не имеют. Таким образом, процесс именования осуществляется посредством категоризации объекта и присвоения имени, а не поиска имени как такового. Анализ связи стимула и реакции позволяет проследить особенности категоризации новых объектов и опоры, послужившие приоритетом при идентификации стимула, а также роль перцептивной и когнитивной информации в процессе поиска референта.

Исследование процессов спонтанного именования объектов и действий, а также экспериментальные исследования именования с привлечением нейролингвистических и психолингвистических данных, позволит объяснить, как человек находит нужные слова для выражения своих мыслей, чувств и эмоций, другими словами построить психологически релевантную модель доступа к слову в индивидуальном лексиконе.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   31


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница