Вместо предисловия За плечами трехлетний период подготовки к трансарктической историко-географической экспедиции «Путь Ориона»



страница12/13
Дата31.07.2016
Размер3.48 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

Самойлович держался молодцом: ошибки признавал, себя не щадил, но никого из сотрудников в обиду не давал. У нас отличная молодежь, настаивал он, лодыри, конечно, есть, как и всюду, но их не более 10%. А чуждых элементов в институте нет, мы все патриоты.

Вроде гроза прошла стороной, летом 1936 года директор ВАИ стал членом Совета при начальнике Главсевморпути Шмидте. В этот Совет, созданный решением Совнаркома, вошли шестьдесят самых известных в стране полярников и ученых. Были среди них и академик А.Н.Крылов, и академик А.Е.Ферсман, и академик Н.И.Вавилов, тогдашний президент Географического общества СССР, и десятки профессоров-докторов, академических капитанов, руководителей портов, строек, зимовок. Но как же стремительно стал редеть этот список, безвозвратно стали исчезать эти люди! К декабрю 1938 года Совет сократился более, чем на треть.…На страницах ведущего полярного журнала «Советская Арктика» в полном соответствии со страницами всех центральных газет и журналов на долгие годы поселяются «враги народа». Враги в столичном аппарате Главсевморпути, на судоремонтных заводах, в портах, в заполярных шахтах и рудниках, на факториях и в оленеводческих совхозах, враги на суше и на море, в геологических партиях и в северных политотделах. Чистка ВКП(б) завершилась к 1936 году, и «Советская Арктика» публикует результаты по Главному управлению северного морского пути: «Проверено 880 коммунистов, у 87 отобраны партийные билеты. Скрылись от проверок – 3, белогвардейцев и кулаков выявлено - 20, троцкистов и зиновьевцев – 8, аферистов и жуликов – 12, скрывших социальное происхождение - 17». Оказался «засорен» Всесоюзный Арктический Институт – «мы до него только теперь добрались»…

В 1936-1937 годах с берегов Ледовитого океана, с бортов самолетов, ледоколов, транспортных судов, с дрейфующей в околополюсном пространстве льдины с «экипажем» в четыре человека во главе с Папаниным – отовсюду потоком идут в Москву радиограммы с проклятиями в адрес «бандитов и убийц»: «Приветствуем приговор Верховного суда!», «Смерть наймитам из банды Тухачевского!», «Слава верховному часовому революции товарищу Ягоде и работникам НКВД!» (последний лозунг звучал недолго и вскоре сменился гневным призывом: «Позор выродку Ягоде, гордимся достойными учениками Сталина – товарищем Ежовым и его соратниками»).

1937 год был для Арктики страшен вдвойне: как мы помним, в ходе летней навигации в морях Северного Ледовитого океана застрял во льдах чуть ли не весь арктический флот. И, естественно, в системе Главсевморпути во все возрастающих количествах стали обнаруживаться «враги». «Доказано, - утверждалось на очередном заседании в главке, - что одним из методов врагов было на время удалиться куда-нибудь подальше из центров. А куда? Ясно, что на север!»

А, между тем, сами непосредственные участники навигации 1937 года, они же потенциальные «враги народа», ведать не ведали, что их свобода и жизнь в опасности – опасностей им с лихвой хватало и в Арктике! Почти весь цвет полярной науки собрался в то лето 1937 года на трех ледокольных пароходах: «Садко», «Г.Седове» и «Малыгине». На борту первого судна находилась очередная экспедиция ВАИ во главе с Самойловичем, двадцать первая и последняя по счету его арктическая экспедиция. На трех пароходах насчитывалось 217 человек команды и научных сотрудников, а так же студентов-гидрографов, проходивших производственную практику.

Все три судна намертво застряли в тяжелых льдах к западу от Новосибирских островов, и дрейф повлек их на северо-запад, через Центральную Арктику и околополюсный район, примерно по тому же маршруту, что проделал в конце XIX века нансеновский «Фрам». В Москву на имя О.Ю.Шмидта полетела радиограмма, составленная капитанами трех судов: «Просим назначить начальником дрейфующего каравана профессора Самойловича как наиболее авторитетного для всего личного состава». Так он оказался руководителем «Лагеря трех кораблей», взвалив на свои плечи бремя невероятной ответственности за судьбу судов и двух с лишним сотен людей. Исследователь прекрасно понимал, что любая неудача будет стоить ему головы. Он заносил в дневник горькие слова в адрес некомпетентных и недобросовестных людей, руководивших в то лето навигацией в Западной и Восточной Арктике. «Видя их поразительную нераспорядительность, руководство «Садко» с большой тревогой предусматривало тяжелый итог навигации». И в том же дневнике несколькими месяцами позже появляется запись, как бы впитавшая в себя атмосферу той эпохи: «Уже во время зимовки мы узнали, что их действия были вредительскими…»

Рудольф Лазаревич чуть ли не с облегчением произносит страшное слово, бывшее в ту пору на устах у каждого. Но речь-то идет, конечно, не о вредительстве, а о вполне заурядном, живучем, процветающем и поныне головотяпстве (расхлябанности, халатности, обычной дури, служебном несоответствии и т.п.)! Можно только представить себе, как и в каких объемах искали бы и находили «вредителей» на судах черноморского пароходства и в Минморфлоте, случись новороссийская трагедия 1986 года на полвека раньше…

«Лагерь трех кораблей» уносило все дальше, в сердце Центральной Арктики, жизнь на судах шла напряженно и интересно, ученые наблюдали за природой, студенты-гидрографы слушали лекции этих ученых, моряки поддерживали живучесть своих пароходов, в чем им помогали все остальные. Пятидесятишестилетний Самойлович руководил экспедицией (ставшей, к слову, первой в его жизни зимовкой) столь же уверенно, демократично и талантливо, как и всеми предыдущими. Давным-давно, еще на заре своих полярных плаваний, он как-то записал в дневнике: «Во всяком деле, помимо всех прочих условий, обязательно необходима удача». И он был удачлив. Его миновали жандармская пуля и столыпинская петля. Погиб Русанов, а он блестяще довершил начатое старшим товарищем на Шпицбергене. Разбилась «Италия», а он, вложив все свое знание законов Крайнего Севера в дело спасения ее экипажа, спустя три года осуществил великолепный исследовательский полет на дирижабле «Граф Цеппелин» над всей Западной Арктикой. Во всех его экспедициях ни разу не было жертв, не было тяжких травм или каких-либо крупных ЧП. Счастливчик? Везунчик? Безусловно, но вспомним на секунду восклицание А.В.Суворова по поводу везений: «Помилуй Бог! Надо ведь когда-нибудь и умение!»

Весной 1938 года спасательная экспедиция на трех тяжелых самолетах приступила к эвакуации зимовщиков, на судах остался минимум команды, чтобы с началом летней навигации вывести пароходы изо льдов. Начальник каравана слал на Большую землю радиограмму за радиограммой, настаивая на том, что он должен остаться на борту «Садко» до полного завершения операции по выводу судов, однако, всякий раз ему отвечали, что интересы его института настоятельно требуют возвращения директора в Ленинград. Это тревожило: он не мог не понимать, что кому-то на Большой земле не терпится возложить на него и таких же, как он, ни в чем не виноватых людей, ответственность за срыв предыдущей навигации. По хмурым лицам пилотов, проводивших эвакуацию, по тому, как избегали они смотреть ему в глаза (а среди летчиков был и его давний товарищ А.Д.Алексеев), по их репликам и недомолвкам Рудольф Лазаревич, несомненно, догадывался о том, что его ждет на материке.

18 апреля он издал свой последний приказ по каравану, передав обязанности начальника капитану «Садко» Н.И.Хромцову. Профессор поблагодарил товарищей по труднейшей экспедиции, пожелал удачи оставшимся во льдах. И превратился в рядового пассажира. Два дня спустя он занес в свой дневник: «Вечером было заседание, на которое я не получил приглашения. И не пошел. Потом вернувшиеся с собрания рассказывали, что меня там чистили. Много клеветы и грязи.… Не знаю, как дальше работать.… Надо крепко держать себя в руках, чтобы не потерять мужества. Лишь бы только выдержало сердце. Иногда мне кажется, что оно готово выскочить из груди, так сильно болит». Вскоре Самойлович возвратился в Ленинград и вновь приступил к работе в Арктическом институте. В августе Самойлович уехал в кисловодский санаторий. Приняли его там прекрасно, почти ежедневно он встречался с отдыхающими из окрестных здравниц, рассказывал им о том, что происходит в Арктике. Рудольф Лазаревич был прирожденным оратором, он завораживал слушателей, и те в прямом смысле слова носили его на руках, осыпали цветами. В один из дней к санаторию подъехала черная легковая машина и увезла профессора на вокзал. Никаких достоверных (подчеркну это особо) свидетельств о его судьбе с тех пор не появилось. Об аресте «врага народа» Самойловича, о том, в чем его обвиняют, сообщений не последовало ни тогда, ни позже. Известно только, что в одной из столичных тюрем у его жены, приехавшей из Ленинграда, до ноября 1938 года принимали передачи и деньги, а потом прекратили. Рудольф Лазаревич Самойлович исчез, ушел в небытие, и сам он, и его дела, и память о нем….

Весной 1957 года его дочери получили справку о том, что приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 4 марта 1939 года (расстрел с конфискацией имущества) «по вновь открывшимся обстоятельствам» отменен и «дело прекращено за отсутствием состава преступления». Согласно другой справке, выданной в 1957 году Сокольническим ЗАГСом города Москвы, заключенный Самойлович Р.Л. умер 15 мая 1940 года, там, где полагается указать причину и место смерти, - чернильные прочерки. Доверять дате «1940 год» нет никаких оснований: соответствующим ведомствам, как теперь выяснилось, для статистики оказалось выгодным разбрасывать даты подлинных смертей репрессированных людей, дабы 1937-38 годы не столь разительно отличались от соседних лет!

…Питомцев «гнезда Самойловичева» в середине тридцатых годов, когда исследования Арктики ширились с каждым днем, с шутливой уважительностью называли «Сборной Союза». Это был цвет полярной науки и мореплавания, одаренные ученые, искусные ледовые капитаны и гидрографы, те, кто прокладывал первые маршруты по трассе Северного морского пути, по Центральной Арктике, по берегам островов и архипелагов Заполярья. «Сборная» существовала, покуда оставался на свободе ее «играющий тренер». С его исчезновением началась гибель «команды», гибель в самом прямом смысле слова. Один за другим исчезли люди, связанные с Самойловичем, хотя не все погибали именно в 1937 или 1938 годах. Нет сомнений в том, что в нужный момент и ему самому припомнили «преступную связь с врагом народа Горбуновым» (академик, секретарь Совнаркома, Николай Петрович, как мог, помогал становлению полярной науки), «с врагом народа Енукидзе». Не стало Михаила Эммануиловича Плисецкого, героя гражданской войны, а затем генерального консула СССР на Шпицбергене и начальника треста «Арктикуголь». С каждым годом копи на этом архипелаге, открытые Русановым и Самойловичем, давали все больше угля. Советская «столица» Баренцбург превращалась в благоустроенный заполярный шахтерский поселок. В нем появился даже оперный кружок, поставивший в начале тридцатых годов «Русалку» Даргомыжского. Эту трогательную деталь можно было бы, как вы понимаете, и не приводить, если бы не одно обстоятельство: в роли Русалочки дебютировала  восьмилетняя дочка генерального консула, ставшая впоследствии балериной Майей Плисецкой!

Пострадали и соратники Рудольфа Лазаревича по Красинской эпопее. Сгинул в 1937 году комиссар ледокола «Красин» Пауль Юльевич Орас, на многие десятилетия оказалось «утраченным» имя Николая Шмидта, первым услыхавшего сигналы из лагеря Нобиле. Впрочем, в отличие от подавляющего большинства имен других репрессированных оно не было насильственно изъято из истории то ли по оплошности «органов», то ли по их неведению об истинной судьбе человека. А она была достойной и трагической.

Николай Рейнгольдович Шмидт всю жизнь оставался фанатиком радиодела. Он не завел семьи, не имел никаких увлечений – всем его существом владело радио. После эпопеи 1928 года, прославившей его, он уехал в Среднюю Азию и оставался там до конца жизни. Н.Р.Шмидт служил радиоинженером в Управлении связи Узбекистана, объединяя вокруг себя местных радиолюбителей. Как только началась Великая Отечественная война, в ташкентские органы поступил донос на «этого немца-шпиона», который у себя на дому, в маленькой комнатке коммунальной квартиры, якобы конструирует передатчик для связи с врагом. Обыск показал, что никакого передатчика нет и в помине, однако из обнаруженных у радиолюбителя деталей вполне можно было при желании создать таковой и (опять же при желании) установить прямую связь хоть с самим Гитлером! В 1942 году по приговору Военного трибунала Николай Рейнгольдович Шмидт был расстрелян в Ташкенте. Ничего этого не знали десятки лет. О радиолюбителе Шмидте всегда говорили и писали с уважением, публиковали его фотографии, «отобразили» его в фильме «Красная палатка». Придумывали даже легенды о том, будто еще в конце двадцатых годов римский папа торжественно принял его в Ватикане и осыпал как одного из главных спасителей итальянской экспедиции бесценными подарками! Лишь усилиями московской журналистки Наталии Григорьевой удалось восстановить канву послекрасинской биографии Шмидта, а в середине восьмидесятых годов добиться его посмертной реабилитации. Что же касается итальянцев, то в годы войны с гитлеровцами партизаны-гарибальдийцы называли свои отряды именами двух радистов-побратимов, Бъяджи и Шмидта, и память о советском радиолюбителе продолжает жить в Италии по сей день.

«Сборная Союза» таяла на глазах. В Ленинграде арестовывали участников последней экспедиции Самойловича, полярных гидрографов. Начали с Петра Владимировича Орловского, первого начальника гидрографического управления Главсевморпути, после возвращения из «Лагеря трех кораблей» он был схвачен и на восемь лет отправлен с места заключения, после чего вскоре скончался. Всего же в Гидрографическом управлении было арестовано около 15 человек и 149 уволены с работы как «чуждые элементы» (можно без труда догадаться, какая участь ожидала подавляющее большинство из них). Так поступали с арктическими гидрографами, первопроходцами Великой трассы, знатоками ее мелей и шхер, хранителями маяков и иных навигационных знаков, с людьми, без которых невозможна нормальная повседневная жизнь Северного Морского пути. Уничтожая их, безжалостно и бездумно, «рубили сук», словно не ведая, что творят. Нет, конечно, ведали! Ведали – и рубили….

Отправился под конвоем в северные лагеря знаменитый лоцман Трассы Николай Иванович Евгенов, также зимовавший в составе последней экспедиции Самойловича. В 1938 году ему припомнили происхождение, стародавнее сотрудничество с А.В.Колчаком, тесную дружбу с оказавшимися в эмиграции офицерами-гидрографами. Пятидесятилетнего Евгенова увезли в те же края, что и Ермолаева. Первые лагерные годы он работал на лесосплаве, поддерживая существование… плетением лаптей на продажу! Потом повезло: его сделали наблюдателем метеостанции в Котласе. Николай Иванович давал прогнозы вскрытия северных рек, через которые прямо по льду прокладывались временные переправы, и нетрудно сообразить, чем рисковал в случае неудачи ссыльный прогнозист. Крупных ошибок, слава Богу, у Евгенова не было. Он выжил и по окончании войны вернулся в Ленинград, дождался полной реабилитации и умер в 1964 году всеми уважаемым ученым, доктором географических наук, почетным полярником. До последнего дня Николай Иванович благоговейно вспоминал тех, кто в конце тридцатых пытался помочь ему, репрессированному, в его беде: почетного академика Ю.М.Шокальского, академика А.Н.Крылова, профессора А.И.Толмачева.

Печальную хронологию событий тридцатых-пятидесятых годов можно описывать еще и еще. Пасмурно-мрачная тишина зоны, где мы с Сашей сейчас находились, колокольным набатом отзывалась в нашем сознании. Сгущались сумерки, надо было возвращаться на тримаран. Шли, не спеша и молча, периодически оглядываясь назад, прощаясь с теми, кто не смог пережить ад ГУЛАГа.

Мы подоспели к ужину. Боцман приготовил грибы, собранные Ильдаром на прибрежном склоне. Хорошо, что в тундре все грибы съедобные, не надо было опасаться отравлений или желудочных расстройств. Ночь выдалась мрачной, темной, ветреной и дождливой. Был слышен гул прибоя, доносящийся с противоположного берега пролива, где бушевал шторм. Под впечатлением прожитого дня спать не хотелось, почти всю ночь я провел в кокпите с дневником и авторучкой в руках. При слабом свете фонаря подсветки хорошо думалось и работалось. Через ноутбук посмотрел DVD, подаренные нам Сергеем Щербаковым. Откровенно говоря, я ничего поучительного не увидел, это не фильмы, а какая-то подборка видеоматериала представительского плана о круизе по Европе. А вот книга «Дневник капитана» оказалась интересной, но только в информационном плане.

Утром 14 сентября в 6-40 за считанные минуты произошла смена направления ветра, он подул с северо-западной стороны. Капитан по команде «аврал» поднял команду для передислокации судна опять к юго-восточному берегу острова Вайгач. Нагонная волна с запада уже молотила правый борт тримарана, когда мы медленно, задним ходом покидали стоянку. Успели вовремя, т.к. сила ветра уже достигла величины 20 м/с в то время, как мы находились на фарватере пролива. Холодный душ морской воды быстро привел команду в бодрое состояние, а налетевший проливной дождь в одночасье промочил нас с ног до головы.

Штормовые костюмы на швах и изгибах почему-то плохо «держали» воду. Бороться с влагой становилось все сложнее. От обильного конденсата промокли в рубке спальные мешки, по углам на кейсах и оборудовании появилась плесень, утеплительная обшивка набухла от сырости. Сушить вещи стало невозможно и негде. Чтобы согреться, требовалось постоянное движение. Спортивной площадкой в этих целях служила территория палубы вокруг рубки. Мрачное настроение ребят усугублялось погодой. Ветер, темно-серое море, черные вперемежку с серым рваные тяжелые облака, сизая водная пелена вокруг – не полный перечень того, что творилось вокруг. Ко всему прочему добавлялись болячки у доктора, капитана, боцмана. У Николая и Саши дела шли на поправку, а у Ильдара все наоборот прогрессировало, поднялась температура. Заканчивались антибиотики, другие препараты оказались малоэффективными. С позвоночником продолжает маяться механик. Целый лазарет. Кэп привел тримаран опять на прежнюю стоянку, где мы недавно попрощались с Поликарпычем и Марфой. Оставленные им потроха и шкура от убитого ранее гуся были съедены, консервные банки, начисто вылизанные, оказались растащенными по окрестности. Нашему возвращению звери явно обрадуются, т.к. опять приехала «дармовая кухня». Продолжаем ожидать «нашу погоду». По большому счету, команде заняться нечем. Идти в тундру за грибами или на охоту – бесполезно, в верхней части острова ветром сдувает с ног. Безделье, как известно, ни к чему хорошему не приводит. Ребята становятся угрюмыми, нервными, раздражительными. Реакция происходит буквально на все: кто храпит, кто шаркает ногами по металлическому настилу кормы, кто не так приготовил еду и многое другое. Возникают стычки, перепалки, а, что самое худшее, в лексиконе появляется мат. Если в начале похода нецензурщины не было и духа, то в настоящее время она стала занимать доминирующее место в диалогах и общении. Возникал очередной синдром заболевания организма коллектива. Если во льдах и штормах мы были избавлены от проявления явной или косвенной раздражительности, то в томительные дни ожидания выхода в море скрытая «серая пена» амбиций, предвзятости и в какой-то степени невежества начинает всплывать на поверхность человеческих отношений. Сказать, что мы об этом не ведали – так нет же! Горький опыт исторических событий зимовки транспортов «Таймыр» и «Вайгач» так же рассказывает о распрях, существовавших даже среди офицерского состава. Панацеей от такого негатива тогда служила физподготовка экипажа, игра в футбол на льду, проведение праздников, организация ликбеза среди матросов, изучение иностранных языков и точных наук. Как всегда усугублялась морально-психологическая обстановка болезнями, физиологическими истощениями, упадком духа. Начали искать развлечение. В ход пошли и музыкальная коллекция в ноутбуке, и подаренные фильмы, и прослушивание всевозможных новостей через КВ трансивер, и кулинарные изыски, и другое.

В вантах продолжал гудеть ветер. Мурманский прогноз совпадал точь-в-точь с реальностью, даже долгосрочный. Тримаран надежно раскрепили на два якоря, нашли общественно-полезные дела. Капитан занялся лепешками, для чего приготовил дрожжевое тесто и на несколько часов поставил его рядом с зажженной конфоркой газовой плиты для того, чтобы оно поднялось. Затем напек их около тридцати штук из расчета по 1 лепешке на человека к завтраку к обеду и ужину. Итого, испеченного хлеба должно хватить на два дня. Во время приготовления деликатеса, каждый из нас имел возможность продегустировать продукцию со сгущенным молоком и чаем. Вкус изумительный! На обед варили суп-харчо с тремя банками тушенки, открыли пару банок рыбных консервов. Картошка и капуста, приобретенные на ледоколе, закончились, так, что перешли на концентраты. К вечеру, как и ожидалось, пришлепала к берегу четвероногая парочка. Банками из-под консервов они не насытились, и один из песцов нагло стал подъедать даже якорные канаты. Даже луч фонарного света не мешал Поликарпычу продолжать упражняться с веревкой и, кажется, ему это нравилось, т.к. он с упоением делал жевательные движения, прищурив глаза и склонив голову набок. Настоятельные просьбы капитана прекратить безобразие наоборот подхлестнули животное к игривости. Он продолжал свое занятие, но уже с узлом на якорном канате, совершая как бы попытки развязать его. И только после того, как Ильдар пообещал баловнику горсточку дроби, безобразие сразу же прекратилось. Скотинка оказалась понятливой.



Шесть дней подряд мощный западный циклон не давал возможности выйти в Баренцево море. Ветра западных румбов держали в проливе уже не только нас, но и несколько судов с грузами для полярников и нефтяников. В полумиле от нас бросил якорь речной танкер «Жаровиха». Он был основательно гружен, т.к. уровень воды находился значительно выше ватерлинии. На 16 канале я познакомился с капитаном, его звали Сергей Леонидович Епихов. При разговоре выяснилось, что танкер остановился из-за погодных условий. В ближайшие сутки ожидалось усиление западного ветра до 22 м/с, а так как судно имеет низкую посадку, выходить из пролива в море капитан счел опасным, поэтому принял решение отстояться под прикрытием скал острова Вайгач. Мы давно не общались с моряками, так что их предложение посетить «Жаровиху» было сразу же принято. Не без труда наш капитан подвел тримаран к корме танкера, бросили чалку одному из матросов на судне, который надежно закрепил ее за кормовой кнехт. Расстояние между нашими судами составляло не более пяти метров. Подтянув за веревку тримаран, подошли к корме «Жаровихи» на полметра. И только тогда мы с Ильдаром и Колей поднялись на борт к морякам. Их делегация перебралась на «Русь». Мы познакомились с капитаном и командой, затем я остался в каюте Сергея Леонидовича, а ребята ушли осматривать судно. Капитан рассказал мне, что «Жаровиха» принадлежит частному судовладельцу, который занимается коммерческой деятельностью в Карском и Баренцевом морях, выполняет заброску дизтоплива на полярки и отдаленные населенные пункты. Корабль очень старый и не предназначен для хождения по морям, он является судном речного класса. Но жизнь заставляет идти на риск ради заработка. Епихов С.Л. – профессиональный моряк, в недавнем прошлом капитан дальнего плавания. После полугодовой безработицы вынужден был согласиться на авантюрные плавания по Ледовитому океану, что сопряжено с огромной степенью риска. При такой загрузке как сейчас, пояснил Сергей Леонидович, танкер не сможет выдержать двадцатиметрового ветра и волны более 4-х баллов – утонет, отсюда и вынужденная остановка. Его команда представляет собой «сборную солянку» из людей мало знающих море, даже в этом рейсе многие из них не представляют себе степень риска работы на корабле. Капитан – житель Архангельска, и, как многие, желает попасть на настоящий корабль, получить хорошую работу. Я поделился с ним экспедиционными новостями, подарил книгу, рассказал о ближайших планах. Вместе с Сергеем Леонидовичем побывали на нашем судне, познакомил его с капитаном Левановым и механиком Волынкиным. Поздно вечером, с наступлением темноты, мы перешли на тримаран, оставаясь на фале в кильватере «Жаровихи». На всякий случай мы попрощались, т.к. рано утром с наступлением рассвета намеревались отцепиться и стартовать в море по направлению к острову Долгий. Все, кроме вахтенного, улеглись спать. Саша Леванов предупредил, что 17 августа в 4-00 будет объявлен подъем, быстрый завтрак и на маршрут. Это радовало. Прогноз на субботу был утешительным – ветер северо-западный до 17 м/с. Стоять на одном месте надоело, мы рвались в Баренцево море. В субботу утром случилось так, что Господь и Святитель Николай в очередной раз отвели беду от команды тримарана «Русь».

Каталог: sites -> default -> files -> media -> 2014


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница