Вместо предисловия За плечами трехлетний период подготовки к трансарктической историко-географической экспедиции «Путь Ориона»



страница11/13
Дата31.07.2016
Размер3.48 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

ДОРОГА В АРХАНГЕЛЬСК

Вечер и ночь с 10 на 11 сентября прошли спокойно, нас никто не беспокоил, команда продолжала заниматься хозяйственными делами. Механик занимался профилактикой двигателя и колонки, а капитан, боцман и доктор подремонтировали мачту, натянули леера, навели полнейший порядок на палубе и кокпите. Ненужные вещи убрали в пластиковые бочки. Освободившиеся из-под солярки бочки выбрасывать не стали, а разместили и укрепили их в носовой и кормовой части тримарана у крайних гондол с тем расчетом, чтобы в случае аварии они могли служить поплавками. Плавучесть судна при этом значительно повышалась. Так как разжиться хлебом в Варнэке не удалось, Саша Леванов занялся выпечкой лепешек. Мука и дрожжи имелись у нас, так что хлебной проблемы не возникло. К ужину были поданы горячие, ароматные с золотистой корочкой пышные лепешки. От их запаха и вида команда истекала слюной. С борщом, приготовленным из остатков овощей, лепешки сытно укладывались в желудке с ощущением праздника души и тела.

Мы были одни за исключением приплывшего в гости лахтака (морской заяц) и прибежавшего откуда-то облезлого и невзрачного на вид песца. Зверек был настолько исхудалым, что боцман, не рассуждая, стал его подкармливать. С тримарана на берег выносились банки из-под тушенки и сгущенного молока, которые тот вылизывал до блеска, катая их с грохотом по гальке. Людей он не боялся, но и с рук пока отказывался брать пищу. Больше всего песцу приглянулся капитан, который стал угощать его остатками соленой рыбы. Было очевидно, что тундровый обитатель поселился возле нас, рассчитывая выправить свое физическое состояние за счет экспедиционной кухни. Мало того, что зверь сытно питался сам, так он еще привел на содержание и свою подругу. Теперь парочка мордашек вопросительно смотрели на каждого, кто находился на палубе в расчете очередной раз получить что-нибудь из съестного. Они ели абсолютно все, кроме овощей. Мы были бы шокированы, если бы увидели, как песцы едят капусту или картошку. Зато я видел на Таймыре, как зайцы едят рыбу и мясо. Парадокс, но факт. Итак, мы уже могли различать, кто есть кто. Дело оставалось за немногим, дать им клички. С песцом мужского пола проблемы не возникло, безоговорочно и единодушно его прозвали «Поликарпыч», а самочку окрестили Марфой. Я предложил капитану внести их в судовую роль, а боцмана – поставить на довольствие. Возражений не было.

Следуя рекомендациям штаба моропераций, мы продолжали ожидать погоду. Утро следующего дня выдалось ясным, но ветреным. Около 10 часов мы с Николаем почти одновременно заметили на фарватере пролива белый стаксель яхты. Сомнений не возникало, это была яхта «Сибирь». Боцман по распоряжению капитана запросил по 16 каналу борт видимого судна. Нам тут же ответил капитан яхты Сергей Щербаков. О нашем присутствии на трассе Севморпути он был осведомлен, так что ожидалась обоюдная вероятность встречи. У береговой линии наш тримаран различался с трудом, поэтому мы сообщили координаты с точностью до секунд, после чего пошли на сближение. Яхта подойти к берегу при 2-2,5 метровой осадке не могла, поэтому бросила якорь в кабельтовом от него, а мы пришвартовались к яхте. Произошла приятная для обеих команд встреча. Первым делом мы с Николаем и Ильдаром перебрались на яхту, где нас тепло приветствовал экипаж во главе с капитаном. На тримаране оставались два Александра, т.к. покидать мостик в сильный ветер было просто нельзя. «Сибирь» возвращалась после Средиземноморской регаты, выглядела парадно, все сияло чистотой. На палубе и в каютах царил порядок. Сергей Щербаков представил нам свою команду и сделал подробную экскурсию по судну. Молодец, великолепно обихожено судно, оборудовано современной системой навигации, отлично укомплектовано средствами связи, электронной картографией. По морской традиции встречу и знакомство отметили рюмкой великолепного рома. Для нашей группы Сергей продемонстрировал работу штурмана с электронными картами, показал и рассказал о судовом двигателе, устройстве шахты подъемного киля яхты, ответил на наши вопросы. Затем состоялся визит капитана и старпома на тримаран. Гости внимательно осмотрели наше судно, побывали в рубке, познакомились с навигацией, связью и двигателем. Невзначай Сергей высказал мысль о спартанских условиях жизни нашей команды на тримаране, не без оснований удивился, как на таком плавсредстве можно ходить по северным морям. На память мы обменялись сувенирами, сделали обоюдно коллективное фото. Я подарил экипажу «Сибири» свою книгу, а нам Сергей подарил книгу «Северная кругосветная парусная экспедиция «Сибирь 2000» и два компакта DVD с представительскими сюжетами своих плаваний. Ветер усиливался, и яхту на якоре тащило вдоль берега. Пришло время расставаться. Мы возвращались на свое прежнее место, а Сергей с командой уходил на восток в Обскую губу и далее в Омск.

После встречи с «Сибирью» я позвонил в Мурманск с опозданием на 1 час от установленного регламента. Перед Николаем Григорьевичем я извинился за непунктуальность и объяснил причину. Она была принята нормально, после чего последовала передача метеосводки. Ничего хорошего она не сулила.

12.09             I половина дня     западный, юго-западный ветер    13-18 м/с

II половина дня     юго-западный, южный ветер        13-18 м/с

13.09             I половина дня     южный, юго-восточный ветер      15-20 м/с

II половина дня     юго-западный, западный ветер     17-22 м/с

14.09             I половина дня     южный, юго-западный ветер         10-15 м/с



II половина дня     юго-западный, западный ветер     15-20 м/с

Температура +10-+50С, дождь, снег. Вердикт был однозначный, при встречном штормовом ветре выходить в Баренцево море не рекомендуется – ждать более благоприятной погоды. Полученное сообщение я довел до сведения капитана, а затем последовала судовая «разборка» в отношениях между некоторыми членами команды. Начну по-порядку. Перед встречей с экипажем яхты, капитан приказал механику и всем остальным навести порядок в рубке, кокпите, палубе, на корме. Все занялись каждый своим делом. Александру-младшему надлежало протереть от масла двигатель, вычислить поддон, упорядочить имущество на топливном баке. Механик был не в настроении, а поэтому процесс чистки поддона решил ускорить самым простым незатейливым способом. Он зачерпнул забортной воды и «ухнул» ее в поддон, рассчитывая на то, что с водой через сливное отверстие уйдет и скопившееся там масло. Такой выходки капитан стерпеть не смог и высказал Александру все, что думал по этому поводу, соответственно, в возмущенной форме и на повышенных тонах. Вместо того, чтобы признать справедливость претензии, механик стал пререкаться, мол, и так сойдет, периодически с ухмылкой посматривая в мою сторону. Кэп, по всей видимости, расценил это как мою молчаливую поддержку действиям механика и, повернувшись ко мне, раздраженно произнес: «Олег Викторович, угомоните своего племянника, на мои замечания он не реагирует …» и т.п. На самом деле, Александр-младший с надменной улыбкой продолжал елозить тряпкой вокруг двигателя, комментируя на свой лад происходящее, еще больше «подогревая» этим страсти Леванова, которые перешли в перебранку. Затем капитан настойчиво потребовал повлиять мне, как руководителю экспедиции, на механика. Как-то невзначай слово за словом проскочила его фраза о том, что действия капитана обсуждаются за спиной и прочее. Откровенно говоря, не выдержал и я. Хорошо осознавая, что подобный психологический срыв может иметь лавинообразный характер, я попросил в резкой форме угомонить пыл абсолютно всех и что, после встречи гостей, во всем разберемся и расставим все по своим местам. Надо сказать, что раздор моментально прекратился, и мы достойно встретились с яхтсменами. Простившись с омичами, я попросил всю команду собраться в кокпите, чтобы в спокойной обстановке поговорить о случившемся инциденте, урегулировать конфликт. Спустить на тормозах создавшуюся ситуацию было нельзя. Событийный самотек мог пагубно сказаться на взаимоотношениях в коллективе и негативно отозваться на будущности экспедиции. Во что бы то ни стало мы должны простить друг другу обиды, не допустить развала команды, собраться морально, психологически и физически, чтобы достойно завершить решение поставленных перед командой задач. Я сказал, что «разбор полетов» мы будем производить в Иваново, а сейчас призываю каждого быть терпимыми друг к другу, если не ценить, то уважать ближнего, аккумулировать волю на завершение похода. Мне пришлось объяснить, что все хорошее и плохое на судне, это только наше и ничье больше. Хорошее часто забывается, а грязь зачастую прилипает к чужим рукам, которая завистниками и недругами великолепно размазывается на светлом фоне прекрасно сделанного. Построить сложно, а сломать просто, резюмировал я. Мы пообещали друг другу, что грязь из избы выносить не будем, извинились друг перед другом за бестактность в наших отношениях. Я в свою очередь сделал публичное внушение племяннику, который своими безалаберными действиями спровоцировал конфликт. Конечно же, накапливалась психологическая и эмоциональная усталость, это все осознавали, но преодолеть ее и выдержать тяготы арктического марафона мы были обязаны. Логично, что еще некоторое время в воздухе витала напряженность от случившегося, но конфликт был исчерпан – это самое главное. В дальнейшем никто из нас не возвращался к обсуждению нынешних событий, т.к. разговор получился с пониманием и от души, он имел далеко идущие положительные результаты.

Ночь скомпенсировала хмурое вечернее настроение. На темном звездном небе заполыхало цветное северное сияние. Мы всей командой вышли на палубу, чтобы полюбоваться неповторимым по красоте зрелищем. Сначала появилась светящаяся спокойным ровным светом широкая дуга в северной части неба. Иногда на горизонте появлялось светлое желтовато-зеленоватое пятно. От него вверх к зениту поднимались слабо светящиеся полосы. Они то становились длиннее, то укорачивались, меняли свое место и яркость, шли на сближение друг с другом, расходились, исчезали, вновь появлялись. Постепенно игра лучей меркла, светлая дуга бледнела и, наконец, исчезала. Затем, широкие как бы состоящие из узких лучей полосы, похожие на висящие в воздухе вертикальные завесы, охватывали половину и даже три четверти горизонта, извиваясь наподобие широких складок нежнейшей ткани. Внезапно с разных сторон пучки лучей быстро достигали зенита и там сходились в узел. Такую форму сияний называют короной. Для нее характерна необычайно оживленная игра света: ярко окрашенные в зеленый, розовый, малиновый цвета полосы лучей с чрезвычайной быстротой, как бы под действием какого-то порывистого дуновения, волновались, перебегали, метались, разгораясь, бледнея и снова вспыхивая. Затем столь же внезапно корона бледнела, яркая окраска исчезала, пучки лучей гасли. Оставалось лишь какое-то неопределенное нежное свечение в верхних слоях атмосферы, как будто воздух пронизан тончайшей, слабо светящейся, спускающейся от зенита сетью, такой тонкой, что отдельных нитей не видно. Яркость сияния была довольно значительна. Однако, звезды до 3-й и 4-й величины хорошо просвечивали сквозь полосы сияния. Мы часами любовались этим поразительным явлением, невольно забыв о ледяных и штормовых невзгодах пройденного маршрута. От грандиозности созерцаемого по телу забегали мурашки. Тихо и холодно.

Неповторимая ночь сменилась прекрасным утренним восходом. Появившиеся в восточной части горизонта облака окрасились лучами солнца в желтые, ярко-красные, фиолетовые и пурпурные цвета. Юго-восточная часть небосклона окрасилась в сине-оранжевый цвет. Приближающийся фронт сулил резкую смену погоды, что и произошло спустя некоторое время. Подул южный, юго-западный ветер. Требовалась срочная дислокация. Мы снялись с якоря, оставили сиротами Поликарпыча с Марфой и перебрались на южную часть пролива к бывшему селению Хабарово, укрывшись отвесной скальной стеной самой северной оконечности материка.

От селения Хабарово ничего не осталось, кроме двух почти развалившихся строений, в одном из которых мы все-таки обнаружили признаки временами существующей жизни. Видимо, иногда в эти развалюхи наведываются охотники или рыбаки, поэтому один закуток оборудован печкой-буржуйкой и топчаном в качестве спального места. Единственное сохранившееся окно обито полиэтиленовой пленкой, а в прихожей, если ее так можно назвать, висят старые и рваные сети. В полукилометре от селения на высоком берегу расположился символ сталинского режима – заброшенный ГУЛАГовский лагерь тридцатых-пятидесятых годов прошлого века. Когда-то здесь находились в заточении уголовники и политические заключенные. Мрачное место. В свободное от вахт время мы с механиком направились осматривать территорию бывшего лагеря, прихватив с собой фото и видеокамеры. Территория зоны была расположена на склоне возвышенного берега пролива Югорский Шар, напротив южной оконечности острова Вайгач. В самой нижней части находился причал для барж и судов, а рядом на возвышенности обособленно расположился дом, видимо для обслуги и охраны. От причала вверх и в гору тянется дорога, вымощенная деревянными бревнами и протяженностью около полукилометра до горизонтальной площадки, где и по сей день сохранилось хранилище – склад для бочек и лесоматериалов. В самой верхней части горы находится территория площадью около 1 га, обнесенная колючей проволокой, на которой были построены здания для охраняющего персонала, склады для выработанной продукции, жилье, сторожевая вышка и у ворот-проходной, как я понял, ДОТ. Из амбразур огневой точки как на ладони просматривалась вся территория лагеря и производственная зона. Крайнее левое прямоугольное отверстие ограничивало великолепный пейзаж западной части пролива и Баренцева моря. Если смотреть со стороны сторожевой вышки вниз на пролив и правее, то открывается панорама чередующихся слева направо бараков для заключенных, а выше них – производственная зона, где открытым образом добывалась золотоносная руда. Барачный поселок построен с одной центральной улицей, по середине которой пролегает узкоколейка, ведущая в овраг с небольшой речушкой. Видимо, там производилась промывка руды или еще что-нибудь. Из речушки брали воду, как для производственных целей, так и для приготовления пищи. В начале и конце улицы располагались бараки-столовые, где сейчас еще хорошо сохранились огромные овальной формы чаны для приготовления пищи, всевозможные столовые принадлежности. В конце барачных строений находилась большая механическая мастерская, на территории которой по сей день стоит краса советской машиностроительной индустрии – трактор «Сталинец». Он настолько великолепно сохранился, что мог бы занять достойное место в каком-нибудь престижном музее страны, если бы была возможность вывезти отсюда это многотонное железное тело.

Было очевидно, что за колючей проволокой жили охраняющие, а вне ее – охраняемые. Мало того, между барачной зоной и поселком обслуги, на склоне, в двухстах метрах друг от друга, располагались еще две огневые точки с двумя амбразурами в каждой. Зона обстрела каждого пулеметного гнезда составляла около 1200, точки страховали друг друга. Доты имели скальные углубления и соединялись между собой траншеей. Наряду с этим траншеи вели одна вниз к причалу, а вторая вверх за колючую проволоку.  С верхней точки горы весь лагерь лежал как на ладони без единого холмика, не говоря о какой-либо растительности, кроме скудного тундрового травяного покрова. Мысленно я представлял себе то, что могло происходить здесь на протяжении целых десятилетий изо дня в день на продуваемом со всех сторон пустынном склоне не Богом, а человеком созданном поселении для униженных и оскорбленных.

Несмотря на пасмурную и моросящую погоду, мы с Сашей не спеша обошли всю территорию концлагеря, осмотрели территорию за и вне колючей проволоки, обследовали доты, мастерские и бараки. Можно было предположить, что в каждом бараке по обе стороны от центрального прохода располагались двухъярусные деревянные нары, а в конце длиною деревянного щитового сооружения гордо торчала труба чугунной печи, поддерживавшая какое-то тепло в том огромном «жилище». От всего того, что окружало нас с Александром, становилось грустно и печально. У одного из ангаров, где валялись лопасти от пропеллера самолета военных времен, мы присели на отдых. Разговор не получался, больше склоняло к размышлениям. Сколько людских душ прошло и осталось на века в суровых краях Заполярья? Большой террор, бушевавший в тридатых-пятидесятых годах прошлого столетия на Большой Земле, громким эхом отдавался в высоких широтах, на Крайнем Севере и Арктике. Можно утверждать с полной уверенностью, что в советском Заполярье не было ни одной сферы человеческой деятельности, ни единого что ни на есть самого беломедвежьего уголка, до которого не дотянулись бы карающие органы, откуда не повезли бы на скорый суд и быструю расправу наших полярников-моряков, летчиков, исследователей, хозяйственных и партийных работников, портовиков, строителей, представителей коренных народностей и так далее. Как и на Большой Земле, здесь в должной пропорции обнаруживали «врагов народа», вредителей и диверсантов, фашистских наймитов, кулаков и подкулачников. Обнаруживали – и истребляли.… Создается впечатление, что существовали некие чудовищные планы по выявлению «врагов», что области и регионы вступали между собой в какое-то дьявольское «социалистическое» соревнование – кто быстрее выполнит план! Мы, сегодняшние, знаем, наверное, почти всю правду о тех временах, и, все-таки, размышляя об арктическом терроре, всякий раз встаешь в тупик. Ну, ладно, ленинскую гвардию Сталин уничтожал потому, что боялся и ненавидел настоящих революционеров. Не придуманной боевой славе Тухачевского и ему подобных он завидовал, в Кирове видел нешуточного конкурента, интеллигенции опасался в виду ее способности мыслить и делать далеко идущие выводы, рабочих и крестьян вообще не считал за людей, они были для него или «мясом» (пушечным), или «пылью» (лагерной). Но кому могли помешать люди, живущие и работающие на Крайнем Севере, в условиях постоянных лишений, трудностей, смертельного риска? Чем досадили режиму они, скромные моряки и зимовщики, енисейские лесоповальщики и геологи, ищущие олово на Чукотке? Вот почему теперь, столкнувшись с фактами репрессий по отношению к полярникам, испытываешь особо горькое чувство.

Из Сибири в Сибирь, из Заполярья в Заполярье, из вольной, романтической, пусть небезопасной, зато полнокровной жизни, в гиблые северные лагеря везли тогда тех, кто осваивал Арктику и трассу Северного Морского пути. Везли по разным маршрутам, но нередко по той же самой ледовой трассе, в трюмах стареньких пароходов, а пароходики эти застревали во льдах, шли на дно вместе со своим живым грузом, и лишь немногие достигали «земли обетованной», уготовленной миллионам и миллионам людей, той земли, что получила емкое и страшное название: Колыма, Чукотка, Воркута, Норильск. Сидя верхом на «Сталинце», я мысленно уносился в те далекие времена политических баталий, жертвами которых становились выдающиеся полярники, такие, как Рудольф Лазаревич Самойлович и его сподвижники. Может быть, здесь, в этом лагере, он или его товарищи отбывали свой срок, навечно оставшись покоиться на отшибе земли Российской. Дата смерти и место его покояния до сих пор не известны.

Рудольф Лазаревич уроженец Азова-на-Дону. Выходец из зажиточной семьи, он получил образование в Германии, в Королевской Саксонской горной академии, где когда-то учился М.В.Ломоносов. Стал горным инженером, одновременно сделался профессиональным революционером-подпольщиком. Его не раз арестовывали в Германии и в России, сажали в тюрьму, высылали на Крайний Север. Там, на Пинеге и в Архангельске он увлекся полярной геологией и географией и в 1911 году в тридцатилетнем возрасте впервые отправился в Арктику. В Архангельске Самойлович познакомился с уже известным северным геологом Русановым. В 1912 году они вместе побывали на Шпицбергене, обнаружили там несколько угольных месторождений, «застолбили» их для России. И по сей день российские копи на этом норвежском архипелаге служат нашей стране. Самойлович работал здесь и все последующие предреволюционные годы, он так же вел изыскания в Северной Карелии, обнаружил там залежи слюды – флогопита, знаменитую «жилу Самойловича», иссякшую сравнительно недавно.

Свершилась революция, и Рудольф Лазаревич полностью отдал себя науке, организации исследований, приведших в результате к всестороннему развитию Российской Арктики. Когда его спрашивали, почему он совершенно отошел от партийной работы и даже формально не состоит в рядах ВКП(б), тогда, как в начале века был активным членом РСДРП, Самойлович отвечал: «Я состоял в партийных рядах тогда, когда это было делом нешуточно опасным. Теперь после нашей победы я мечтаю всласть заняться любимым делом, наукой и Арктикой. Заниматься же деланьем карьеры по партийной линии считаю для себя неприемлемым». Еще шла гражданская война, а Самойлович уже создал в марте 1920 года Северную научно-промышленную экспедицию, ставшую через пять лет Институтом по изучению Севера, а затем – ВАИ, Всесоюзным Арктическим Институтом (нынешний Арктический и Антарктический институт в Санкт-Петербурге). Его первым директором был и до 1938 года оставался (с кратким перерывом в 1930-32 годах, когда директорствовал О.Ю.Шмидт) профессор Самойлович.

ВАИ был зачинателем подавляющего большинства исследовательских операций на Крайнем Севере, многих самых громких плаваний, полетов, дрейфующих экспедиций. И одним из первых в этом ряду, безусловно, стал спасательный рейс ледокола «Красин» в 1928 году. Начальник экспедиции Р.Л.Самойлович был награжден только что утвержденным орденом Трудового Красного Знамени, а в 1935 году за выдающиеся работы в Арктике ему был вручен орден Ленина. Депутат Ленсовета, вице-президент Географического общества СССР, член Международного морского арбитража, почетный член географических обществ мира, Рудольф Лазаревич Самойлович был в тридцатые годы одной из самых заметных и уважаемых фигур в Ленинграде и, разумеется, в Арктике. Именно о нем академик Е.В.Тарле пустил однажды крылатую фразу: «У нас в стране два Самойловича, один академик (имеется в виду востоковед А.Н.Самойлович), а другой – знаменитый!»

Яркая счастливая жизнь, любимые и любящие люди вокруг, преданные ученики, родной институт, ежегодные плавания в морях Ледовитого океана, посещение высокоширотных островов и архипелагов, мечты о Земле Санникова – чего еще может желать исследователь? Но над страной сгущались тучи….

Впрочем, началось это, как мы теперь знаем, отнюдь не в тридцатые годы, и кто из полярников пал первой жертвой беззакония – неизвестно. Известно лишь, что уже вскоре после революции начали карать тех арктических гидрографов, кого судьба связала с А.В.Колчаком. В 1930 году был арестован профессор-геолог Павел Владимирович Виттенбург, товарищ Самойловича по шпицбергенским изысканиям, исследователь Кольского полуострова, Новой Земли, Северной Якутии, острова Вайгач. Он организовал в двадцатые годы в Ленинградском университете кафедру географии полярных стран, начавшую выпускать первых в стране дипломированных специалистов-североведов (после ареста Виттенбурга эту кафедру принял Самойлович). И повезли Павла Владимировича «из Сибири в Сибирь», на остров Вайгач, в свинцово-цинковые рудники, туда, где он успел уже сделать крупные геологические открытия! Он и теперь занимался там геологией, но на сей раз в роли заключенного, сотрудника местной экспедиции ОГПУ…. Времена, к счастью, прямо-таки либеральные – десять лет тюрьмы и лагерей Виттенбургу заменили на пять, и в 1935 году он освободился, предусмотрительно оставшись жить и работать в тех же северных краях (полная реабилитация пришла к нему в 1957 году). Лагерные события разворачивались и проходили именно здесь, где в данный момент нахожусь я, и где отчетливо представляется вся «прелесть» бытия политзаключенного.

После того, как 1 декабря 1934 года в Ленинграде был убит С.М.Киров, началась иная эпоха. Ее становление в Арктике возвестил «первый звонок» - речи руководителей Главсевморпути и реплики с мест на партийно-хозяйственных совещаниях в Москве в январе 1936 года. В них зазвучали зловещие словечки в выражениях, надолго вошедшие в повседневную жизнь, отнюдь не только арктическую. Громкие недобрые голоса раздались в адрес ВАИ и его директора, вчера еще «самого уважаемого и любимого». Дескать, в институте полным полно лодырей и всяческого «чуждого элемента», директор же покрывает бездельников и «чуждых». Последовала цитата из Сталина, вряд ли придавшая бодрости критикуемым: «Наука, порвавшая связи с практикой, с опытом, - какая же это наука?»


Каталог: sites -> default -> files -> media -> 2014


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница