Светлана Алексиевич. Цинковые мальчики



страница9/16
Дата31.07.2016
Размер3.59 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   16

такой маленький..."

Прошло время. Я хотела узнать, как погиб мой сын. Обратилась в

военкомат:

-- Расскажите, как погиб мой сын? Где? Я не верю, что его убили. Мне

кажется, что я похоронила железный ящик, а сын где-то живой.

Военком разозлился и даже прикрикнул:

-- Это разглашению не подлежит. А вы ходите и всем говорите, что у вас

погиб сын. Приказ - не разглашать!!

...Сутки я мучилась, пока родила. Узнала -- сын! -- боли прошли: не зря

мучилась. С первых дней боялась за него, больше никого у меня не было. Жили

мы в бараке, жили так: в комнате стояла моя кровать и детская коляска, и еще

два стула. Работала я на железной дороге стрелочницей, зарплата шестьдесят

рублей. Вернулась из больницы -- и сразу в ночную смену. С коляской на

работу ездила. Возьму плитку, накормлю его, он спит, а я поезда встречаю и

провожаю. Подрос, стала одного дома оставлять. Привяжу за ножку к кровати и

ухожу. Он вырос у меня хороший.

Проступил в строительное училище в Петрозаводске. Я приехала его

навещать, он поцеловал меня и куда-то убежал. Обиделась даже. Заходит в

комнату, улыбается:

-- Сейчас девочки придут.

-- Какие девочки?

А это он сбегал к девочкам похвастаться, что к нему мама приехала,

чтобы они пришли и посмотрели, какая у него мама.

Кто мне подарки дарил? Никто. Приезжает на Восьмое марта. Встречаю на

вокзале:


-- Давай, сынок, помогу.

-- Сумка, мама, тяжелая. Ты возьми мою трубку чертежную. Но неси

осторожно, там чертежи.

Я так и несу, а он проверяет, как я несу. Что там за чертежи?! Дома он

раздевается, я быстрее на кухню: как мои пирожки? Поднимаю голову: стоит и

держит в руке три красных тюльпана. Где он их взял на Севере? В Карелии? В

тряпочку завернул и в трубку чертежную, чтобы не замерзли. А мне никто

никогда цвета не дарил.

Летом поехал в стройотряд. Вернулся как раз перед моим днем рождения:

-- Мама, извини, что не поздравил. Но я тебе привез... -- И показывает

извещение на денежный перевод.

Читаю:


-- Двенадцать рублей пятьдесят копеек.

-- Ты, мама, забыла большие цифры. Тысяча двести пятьдесят рублей...

-- Таких сумасшедших денег сроду в руках не держала и не знаю, как они

пишутся.


Он такой довольный:

-- Теперь ты отдохнешь, а я буду работать. Буду много зарабатывать. Ты

помнишь, когда я был маленький, я обещал, что вырасту и буду носить тебя на

руках?


Правда, такое было. И вырос он метр девяносто шесть ростом. Поднимал и

носил меня, как девочку. Наверное, потому мы так любили друг друга, что у

нас никого больше не было. Как бы я его жене отдала, не знаю. Не перенесла

бы.


Прислали повестку идти в армию. Он хотел, чтобы его взяли в десантники:

-- Мама, набирают в десантные войска. Но меня, сказали, не возьмут,

потому что я своей силищей им все стропы пообрываю. А у десантников такие

красивые береты...

И все-таки он попал в Витебскую десантную дивизию. Приехала к нему на

присягу. Даже не узнала: выпрямился, перестал стесняться своего роста.

-- Мама, почему ты у меня такая маленькая?

-- Потому что я скучаю и не расту, -- еще пробовала шутить.

-- Мама, нас посылают в Афганистан, а меня опять не берут. Почему ты не

родила еще девочку, тогда бы меня взяли?

Когда они принимали присягу, присутствовало много родителей. Слышу:

-- Мама Журавлева здесь? Мама, идите поздравьте сына.

Я подошла и хочу его поздравить, а он же метр девяносто шесть, никак не

дотянусь до него.

Командир приказывает:

-- Рядовой Журавлев, нагнитесь, пусть мама вас поцелует.

Он нагнулся и поцеловал, и кто-то нас в эту минуту сфотографировал.

Единственный военный снимок, который у меня есть.

После присяги его отпустили на несколько часов, и мы пошли в парк. Сели

на траву. Снял он сапоги -- ноги стерты в кровь. У них был марш-бросок на

пятьдесят километров, а сапог сорок шестого размера не было, и ему дали

сорок четвертый. Не жаловался, наоборот:

-- Мы бежали с рюкзаками, гружеными песком. Как ты думаешь, каким я

прибежал?

-- Наверное, последним из-за этих сапог.

-- Нет, мама, я был первым. Я снял сапоги и бежал, и песок не высыпал,

как другие.

Мне хотелось что-нибудь сделать для него особенное:

-- Может, сынок, в ресторан пойдем? Мы никогда с тобой не были в

ресторане.

-- Мама, купи лучше мне килограмм леденцов. Вот это будет подарок!

Перед отбоем мы расстались. Он помахал мне вслед кульком с леденцами.

Нас, родителей, разместили на территории части в спортзале на матах. Но

мы только под утро легли, всю ночь ходили вокруг казармы, где спали наши

ребята. Заиграл горн, я подхватилась: поведут на физзарядку, вдруг еще раз

его увижу, хотя бы издалека. Бегут, все в одинаковых полосатых маечках --

пропустила, не углядела. А они ходили строем в туалет, строем на физзарядку,

строем в столовую. По одному им не разрешали, потому что, когда ребята

узнали, что их посылают в Афганистан, один в туалете повесился, еще двое

себе вены перерезали. Их караулили.

Садились в автобус, я одна из родителей плакала. Как будто что-то мне

подсказывало, что видела его в последний раз. Скоро он написал: "Мама, я

видел ваш автобус, я так бежал, чтобы увидеть тебя еще раз". Когда мы сидели

с ним в парке, по радио пели: "Как родная меня мать провожала". Услышу

теперь эту песню...(Еле сдерживает слезы).

Второе письмо начиналось: "Привет из Кабула..."Прочитала и так начала

кричать, что прибежали соседи. "Где закон? Где защита? -- Билась головой о

стол. -- Он у меня единственный, даже в царское время единственных

кормильцев в армию не брали. А тут на войну послали". Впервые после рождения

Саши пожалела, что не вышла замуж, что некому меня защитить. Саша, бывало,

дразнится:

-- Мама, почему не выходишь замуж?

-- Потому что ты меня ревнуешь.

Засмеется и промолчит. Мы собирались жить вместе долго-долго.

Еще несколько писем и молчание, такое длинное молчание, что я

обратилась к командиру части. И Саша тут же пишет: "Мама, не пиши больше

командиру части, знаешь, как мне попало? А я не мог тебе написать, руку оса

укусила. Просить кого-нибудь не хотел, ты испугалась бы чужого почерка".

Жалел меня, придумывал сказки, как будто я не смотрела каждый день телевизор

и не могла сразу догадаться, что он был ранен. Теперь, если один день не

было письма, у меня отказывали ноги. Он оправдывался: "Ну как могут

приходить каждый день письма если нам даже водичку раз в десять дней возят?"

Одно письмо было радостное: "Ура-ура! Сопровождали колонну в Союз. Дошли до

границы, дальше не пустили, но мы хоть издалека посмотрели на свою Родину.

Нигде лучше земли нет". В последнем письме: "Если я проживу лето, я

вернусь".

Двадцать девятого августа я решила, что лето кончилось, купила ему

костюм, туфли. Висят в шкафу...

Тридцатое августа... Перед тем как идти на работу, сняла с себя сережки

и кольцо. Почему-то не могла носить.

Тридцатого августа он погиб.

За то, что осталась жива после смерти сына, я должна благодарить своего

брата. Он неделю лежал ночью возле моего дивана, как собака... Сторожил

меня... А у меня в голове было одно: добежать до балкона и спрыгнуть с

седьмого этажа... Помню, внесли в комнату гроб, я легла на него и меряю,

меряю... Один метр, второй метр... Сын у меня двухметровый был... Руками

мерила, по росту ли гроб... Как сумасшедшая говорила с гробом: "Кто там? Ты

ли там, сынок?.." Привезли в закрытом гробу: вот, мать, твой сын... Отдаем

тебе... Я не могла его поцеловать последний раз... Погладить... Я даже не

видела, во что он одет...

Сказала, что место на кладбище сама ему выберу. Сделали мне два укола,

и мы пошли с братом. На главной аллее уже были "афганские" могилы.

-- И моего сыночка сюда. Тут, со своими ребятами, ему будет веселее.

Кто с нами был, не помню, какой-то начальник, качает головой:

-- Не разрешено их хоронить вместе. Раскидываем по всему кладбищу.

Ой, недобрая я стала! Ой, недобрая я теперь стала... "Не обозлись,

Соня. Ты только, Соня, не обозлись", -- умолял брат. А как мне доброй стать?

По телевизору показывают ихний Кабул... А я бы взяла пулемет и всех

перестреляла, сяду у телевизора и "стреляю"... Это они моего Сашу убили... А

один раз показали старую женщину, наверное, афганскую мать... Она прямо на

меня смотрела... Я подумала: "А там же ее сын, может, его тоже убили?" Вот

после нее я перестала "стрелять".

Я не сумасшедшая, но я его жду... Рассказывают случай: привезли матери

гроб, она его похоронила. А через год сын возвращается...И я жду... Я не

сумасшедшая...
Мать

-- С самого начала... Я начну с того, когда все для меня рухнуло... Все

рассыпалось...

Ходили на Джелалабад... Стоит у дороги девочка, лет семи... У нее

перебита рука висит, как у разорванной тряпичной игрушки, на какой-то

ниточке. Глаза-маслины неотрывно смотрят на меня... В шоке от боли... Я

соскакиваю с машины, чтобы взять ее на руки и отнести к нашим медсестрам...

Она в диком ужасе, как зверек, отскакивает от меня и кричит, она удирает и

кричит. Ручонка болтается, вот-вот совсем отлетит... Я тоже бегу и кричу...

Догоняю, прижимаю к себе, глажу. Она кусается, царапается, вся дрожит.

Словно ее какое-то дикое животное схватило, а не человек. И меня, как

громом, поражает мысль: она не верит, что я хочу ее спасти, она думает-- я

хочу ее убить... Русские ничего другого не могут, они только убивают...

Мимо проносят носилки: на них сидит старая афганка и улыбается.

Кто-то спрашивает.

-- Куда ее ранили?

-- В сердце, -- говорит медсестра.

А ехал туда, глаза были, как у всех, горели-- я там кому-то нужен. Я

мог жизнь ради этого отдать! Как она от меня убегала... Как дрожала... Не

забуду...

Там сны о войне не видел. А здесь ночью воюю. Догоняю эту маленькую

девочку... Глаза-маслины...

-- Надо мне к психиатру? -- спросил у своих ребят.

-- Чего?


-- Воюю.

-- Мы все воюем.

Не думайте, что это были супермены... С сигаретой в зубах сидели на

убитых и банку тушенки открывали... Арбузы ели... Чушь! Обыкновенные ребята.

На нашем месте мог оказаться любой. И тот, кто сегодня судит: "Вы там

убивали..." Мне вмазать в эту морду охота! Не был там...Не суди! Вы никогда

не сможете стать с нами рядом. И никто не имеет права нас судить. Хотя бы

поймите...Попробуйте... Оставили нас с этой войной один на один. Сами, мол,

разгребайтесь. Мы ходим виноватые, должны оправдываться... Молчать... Перед

кем оправдываться? Нас послали, мы поверили. И с этим там погибали. Не надо

ставить рядом тех, кто туда посылал, и тех, кто там был. У меня погиб

друг... Майор Саша Кравец... Скажите его маме, что он виноват... Скажите его

жене... Его детям... Вы нас туда послали... "У вас все нормально", -- сказал

мне врач. Какие же мы нормальные?! Мы столько в себе принесли...

Там совсем по-другому чувствовалась Родина. Звали -- Союз. Дембелей

провожали:

-- Вы уж там поклонитесь Союзу.

Казалось: за нашей спиной что-то большое и сильное, и оно нас всегда

защитит. Но помню: вышли из боя, с потерями -- убитые, тяжелораненые...

Вечером врубили телевизор -- отвлечься: что там в Союзе? В Сибири построен

новый завод-гигант, английская королева дала обед в честь высокого гостя...

В Воронеже подростки изнасиловали двух девочек-школьниц, от скуки. В Африке

принца убили... Наше чувство: мы никому не нужны, страна живет своим...

Первым не выдержал Саша Кучинский:

-- Выключи! Или я расстреляю сейчас телевизор.

После боя по рации докладываешь:

-- Запишите: "трехсотых" -- шесть, "ноль -- двадцать первых" -- четыре.

"Трехсотые" -- раненые, "ноль -- двадцать первые" -- убитые. Глядишь на

убитого и думаешь о его матери: я вот знаю, что ее сын погиб, а она еще нет.

Передалось ли ей? Еще хуже -- упал в речку или в пропасть, тело не нашли.

Матери сообщают: пропал без вести. Чья это была война? Война матерей, они

воевали. И до слез будут воевать. Выхаживать, вымаливать нас. Наши души. А

весь народ не страдал. Народ не знает. Ему говорили, что мы воюем с

"бандами". Стотысячная регулярная армия девять лет не может победить

разрозненные кучки "бандитов"? Армия с новейшей техникой... Не дай Бог

попасть под обстрел нашей артиллерии, когда цель обрабатывают реактивные

установки "Град" или "Ураган"... Телеграфные столбы летят... Готов залезть в

землю, как дождевой червяк... А у "бандитов" -- пулеметы-"максимы", которые

мы только в кино видели. "Стингеры", японские безоткатки... Это уже потом у

них появились... Приведут пленных, худые, изможденные люди с натруженными

крестьянскими руками... Какие же это бандиты! Это -- народ!

Мы там поняли: им это не надо... Если им не надо, то зачем это нам?

Проезжаешь мимо брошенных кишлаков... Еще дымок костра вьется, едой

пахнет... Идет верблюд и кишки за собой тянет, как будто горбы свои

разматывает... Надо достреливать... А сознание все-таки запрограммировано на

мирную жизнь--добить не можешь. Рука не сразу поднимается. Другой возьмет и

пальнет в верблюда. А просто так! С охотки, с дури. В Союзе бы за это

посадили, а тут -- герой! Бандитам мстит. Почему

восемнадцатилетние--девятнадцатилетние убивают легче, чем, например,

тридцатилетние? Им не жалко. После войны я вдруг обнаружил, какие страшные

детские сказки. Все время в них кто-то кого-то убивает, Баба Яга, вообще, в

печке людей жарит, а детям не страшно. Они плачут очень редко.

Но хотелось остаться нормальным. Приехала к нам певица. Красивая

женщина, песни у нее задушевные. А там так скучаешь по женщине, ждешь ее,

как близкого человека. Она вышла на сцену:

-- Когда летела к вам, мне дали пострелять из пулемета. С какой

радостью я стреляла...

Запела, а к припеву просит:

-- Ребята, ну хлопайте! Хлопайте, ребята!

Никто не хлопает. Молчат. И она ушла, концерт сорвался. Супердевочка

приехала к супермальчикам. А у этих мальчиков в казармах каждый месяц

восемь-десять пустых коек... Те, кто на них спал, уже в холодильнике... В

морге... Только письма по диагонали на простынях... От мамы, от девочки:

"Лети с приветом, вернись с ответом..."

Выжить на этой войне было главным. Не подорваться на мине, не сгореть в

бронетранспортере, не стать мишенью для снайпера. А для некоторых: выжить и

что-нибудь из вещей привезти -- телевизор, дубленку... Магнитофон покруче...

Ходила шутка, что о войне в Союзе узнают в комиссионных магазинах. По новому

товару. Зимой едешь по нашему Смоленску -- девушки в афганских шубах. Мода!

У каждого солдата на шее висел амулетик.

-- Что у тебя? -- спросишь.

-- Молитовку мама дала.

Когда я вернулся, мама открылась:

-- Толя, ты не знаешь, я тебя заговорила, потому ты живой и целый.

Уходили в рейд: одну записку кладешь в верхнюю часть одежды, другую --

в нижнюю. Подорвешься -- какая-нибудь часть останется: верхняя или нижняя.

Или носили браслеты с гравировкой: фамилия, группа крови, резус и личный

номер офицера. Никогда не говорили: "Я пойду" -- "Послали". Не произносили

слово "последний".

-- Давай зайдем в последний раз...

- Ты что, сдурел? Нет такого слова... Крайний... ну, четвертый,

пятый... А этим здесь не пользуются.

У войны подлые законы: сфотографировался перед тем, как идти на боевые,

-- убили, побрился -- убили. Первыми погибали те, кто приехал нацеленный на

героизм, с голубыми глазами. Встречал такого: "Буду героем!"" Погиб с ходу.

Извините, на операции -- тут же лежим, тут же нужду справляем. Солдатская

поговорка: лучше топтаться в собственном дерьме, чем самому стать дерьмом на

минах. Родился у нас свой жаргон: борт -- самолет, броник -- бронежилет,

"зеленка" -- кусты и заросли камыша, "вертушка" -- вертолет, глюки видел --

галлюцинации после наркотика, подпрыгнул на мине -- подорвался, заменщик --

кто домой уезжает. Столько сочинили, что "афганский" словарь можно

составить. А погибали больше всего в первые месяцы и в последние. В первые

-- много любопытства, в последние -- сторожевые центры отключаются,

наступает отупение, ночью не можешь понять: где я, что я, зачем? Со мной ли

это? Заменщики не спят полтора-два месяца. У них свое исчисление: сорок

третье марта или пятьдесят шестое февраля, это значит -- должен был

заменяться в конце марта или в конце февраля. Очень сильно ждешь. Меню в

столовой: красная рыба -- килька в томате, белая рыба -- килька в масле, --

раздражает, цветочные клумбы в центре гарнизона -- раздражают, анекдоты, над

которыми еще недавно надрывался от хохота, -- не нравятся. Странно, что еще

вчера и позавчера было смешно. А что тут смешного?

Приехал офицер в Союз в командировку. Зашел в парикмахерскую. Девушка

посадила его в кресло:

-- Как обстановка в Афганистане?

-- Нормализуется...

Через несколько минут:

-- Как обстановка в Афганистане?

-- Нормализуется...

Пройдет какое-то время:

-- Как обстановка в Афганистане?

-- Нормализуется...

Постригся, ушел. В парикмахерской недоумевают:

-- Зачем мучила человека?

Как спрошу об Афганистане, у него волосы дыбом становятся -- легче

стричь.

Я анекдоты люблю... Пустяки всякие...А задуматься серьезно страшно...



Советского летчика сбили над Вьетнамом, можно поменять -- над

Афганистаном... Американские "цэрушники" показывают ему детали сбитого

самолета: скажи, что за деталь? Эта... И эта... Он молчит. Его бьют, он

молчит. А потом состоялся обмен пленными, он возвращается в родную часть --

его спрашивают: "Как там в плену? Тяжело?" Отвечает: "Нет, вообще-то не

очень тяжело, но материальную часть надо учить. Сильно за это бьют".

Тянет обратно не на войну, а к тем людям. Ждешь-ждешь, а уезжать в

последний день жалко, кажется, у всех бы взял адреса. У всех!

У Лютика... Так звали Валерку Широкова, хрупкий, изящный. Нет-нет да и

напоет кто-нибудь: "Руки словно лютики..." А характер железный, лишнего

слова не скажет. Был у нас жмот, все копил, покупал, менял. Валерка стал

перед ним, вытащил из своего бумажника двести чеков, показал и тут же на

глазах...У того одуревшего... Разорвал на мелкие кусочки. Молча вышел.

У Саши Рудика... Мы с ним в рейде встречали Новый год. Елка -- автоматы

поставили пирамидой, игрушки -- повесили гранаты. А на машине-установке

"Град" зубной пастой написали: "С Новым годом!!!" Почему-то три

восклицательных знака. Саша хорошо рисовал. Я привез домой простыню с его

пейзажем: собака, девочка и клены. Горы он не рисовал, горы мы там

разлюбили. Любого спроси: "О чем тоска?" -- "В лес хочу... В реке

искупаться... Молока большую кружку выпить..." В Ташкенте в ресторане

подходит официантка:

-- Миленькие, молоко берете?

-- По два стакана обыкновенной воды. А молоко завтра будем пить. Только

приехали...

Из Союза каждый вез чемодан варенья и березовый веник. Там же

эвкалиптовые продаются -- мечта! Нет, везли свои, березовые...

У Сашика Лащука... Парень чистый. Часто писал домой. "У меня родители

старенькие. Они не знают, что я тут. Я им сочиняю о Монголии". Приехал с

гитарой и уехал с гитарой. Там разные люди были. Не представляйте нас

одинаковыми. А то сначала о нас молчали, потом стали воображать всех

героями, теперь ниспровергают, чтобы следом забыть. Там же один мог лечь

рывком на мину и спасти даже незнакомых ему ребят, другой подойти к тебе и

просить: "Хотите, стирать вам буду, только не посылайте на боевые".

Идут КамАЗы, и на козырьках крупными буквами: Кострома, Дубна,

Ленинград, Набережные Челны... Или "Хочу в Алма-Ату!", Ленинградец находил

ленинградца, костромич -- костромича... Обнимались, как братья. И в Союзе

мы, как братья. Ну, кто еще из молодых может сегодня идти по улице с

костылем и новеньким орденом? Только свой. Мой брат... Наш брат...

Обнимемся, другой раз только на скамейке посидим и выкурим по сигарете, а

будто проговорили весь день. У нас у всех дистрофия... Там это было

несоответствие веса росту... Здесь -- несоответствие чувств возможности

вылиться, выплеснуться в словах, в поступках. Мы--дистрофики в этой жизни.

Ехали уже из аэропорта в гостиницу. Первые часы дома. Молчим, притихли.

В один миг у всех нервы не выдержали, и разом выдохнули водителю:

-- Колея! Колея! Держи колею!

Потом хохот. Потом -- счастье: да мы же в Союзе! Можем по обочине

ехать... По колее... По всей земле... Пьянеешь от этой мысли...

Через несколько дней обнаружили:

-- Ребята!! Мы все сутулые.

Не могли ходить прямо, разучились. Я себя полгода на ночь к кровати

привязывал, чтобы распрямиться.

Встреча в Доме офицеров. Вопросы: "Расскажите о романтике службы в

Афганистане", "Убивали ли вы лично?" Особенно девочкам нравятся кровожадные

вопросы. Жизнь вокруг серенькая, щекочут себе нервы. Но вот же ни у кого не

повернется язык завести разговор о романтике Великой Отечественной войны?

Там воевали отцы и деды. А тут -- перед ними мальчики. Слепые и

восторженные. Насмотрелся, как им всего хотелось попробовать. Попробовать

убить. Страх попробовать. Гашиш. Один попробует -- летает, а у другого

"шубняк": куст становится деревом, камень -- бугром, идет и в два раза выше

ноги поднимает. Ему еще страшнее.

Был и такой вопрос: "А вы могли не поехать в Афганистан?" Я? Я... У нас

отказался лишь один -- командир батареи, майор Бондаренко:

-- Родину пойду защищать. В Афганистан не поеду.

Сразу суд офицерской чести -- презрение за трусость! Пройти через это

мужскому самолюбию? Петля на шею, пистолет -- к виску. Второе -- понизили в

должности, как мы говорим, рассыпали звезду: из майора стал капитаном. И в

стройбат. Через это пройти? Выгнали из партии. И через это? Выгнали из

армии. И через это? Еще страшнее, чем на войну попасть. Сорок пять лет... Из

них тридцать пять в армии: суворовское училище, военная академия... Что ему

делать в мирной жизни? С нуля начинать?

-- Что ты можешь? -- спрашивают у офицера.

-- Могу командовать ротой. Могу командовать взводом и батареей.

-- Что еще можешь?

-- Могу копать.

-- Что еще?

-- Могу не копать...

И через это пройти?

На таможне у меня размагнитили кассеты с концертом Розенбаума.

-- Ребята, песни классные!

-- А у нас, -- показывают мне, -- есть список, какие песни можно везти,

а какие нет.

Приехал в Смоленск: из окошек всех студенческих общежитий несется

Розенбаум...

А сейчас -- надо рэкетиров напугать, приходит милиция:

-- Давайте, ребятки, помогите.

Неформалов разогнать:




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   16


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница