Светлана Алексиевич. Цинковые мальчики



страница6/16
Дата31.07.2016
Размер3.59 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

колена отрезаны... Если б ниже колен... Удача! Я счастливый человек был

бы... Я завидую тем, у кого ниже колен... После перевязок дергаешься

час-полтора, такой маленький вдруг становишься без протезов. Лежишь в

плавках и в тельняшке десантника, тельняшка получается с тебя ростом. Первое

время никого к себе не подпускал. Молчал. Ну, хотя бы одна нога осталась, а

то ни одной. Самое трудное забыть, что у тебя были две ноги... Из четырех

стен можно выбрать одну, ту, где окно...

Матери поставил ультиматум: "Если будешь плакать, ехать не надо". Я и

там больше всего боялся: убьют меня, привезут домой -- мать будет плакать.

После боя раненого жалко, а убитого нет, только маму его жалко. В госпитале

хочу сказать нянечке спасибо, а не могу, даже слова забыл.

-- В Афганистан опять пошел бы?

-- Да.


-- Почему?

-- Там друг -- друг, а враг -- враг. А тут -- постоянный вопрос: за что

погибли мои друзья? За этих сытых спекулянтов? Чиновников? Или молодых

пофигистов, которым все до лампочки. Была бы банка пива с утра. Здесь все не

так. Чувствую себя посторонним. Чужаком.

Учусь ходить. Сзади меня подсекут. Упал. "Спокойствие, -- говорю себе.

-- Команда первая -- поворачивайся и выжимайся на руках, команда вторая --

вставай и иди". Первые месяцы больше подходило-- не иди, а ползи. Полз.

Самая яркая картинка оттуда: черный мальчишка с русским лицом... Там их

много. Ведь мы там с семьдесят девятого года... Семь лет... Я туда поехал

бы... Обязательно! Если бы не две ноги выше колена... Хотя бы ниже колена...

Я туда поехал бы...


Рядовой, минометчик

-- Я сам себя спрашивал: почему я оказался там?

Ответов сто... Но главный вот в этих стихах, не запомнил только, чьи

они... Может, кто-то из наших ребят сочинил?


Две вещи на свете, словно одно:

Во-первых, женщины, во-вторых, вино.

Но слаще женщин, вкуснее вина

Есть для мужчины -- война.


Завидовал коллегам, побывавшим в Афганистане: у них накопился

колоссальный опыт. Где в мирной жизни его приобретешь? Я -хирург... Позади

было уже десять лет работы хирургом в городской больнице большого города, но

пришел первый транспорт с ранеными, и я чуть с ума не сошел. Рук нет, ног

нет, лежит обрубок, который дышит. В садистских фильмах такое не увидишь.

Делал там операции, о которых в Союзе только мечтать можно. Молодые

медсестры не выдерживали. То плачет так, что заикаться начинает, то хохочет.

Одна стояла и все время улыбалась. Их отправляли домой.

Человек умирает совсем не так, как в кино. Не по Станиславскому человек

умирает. Попала пуля в голову -- взмахнул руками и упал. А на самом деле:

попала пуля в голову, мозги летят, а он за ними бежит, может полкилометра

бежать, и их ловит. Это за пределом. Он бежит, пока не наступит

физиологическая смерть. Легче было бы застрелить, чем смотреть и слышать,

как он всхлипывает или лежит и просит смерти, как избавления. Если у него

остались еще какие-то силы. Другой лежит, к нему подкрадывается страх...

Сердце начинает тарахтеть... Кричит, зовет... Проверишь... Успокоишь... А

мозг ждет момента, когда человек расслабится... Не успеешь отойти от

кровати, мальчишки -- нет. А только что был...

Эти воспоминания... Они забудутся не скоро... Подрастут эти

мальчишки-солдаты, они все переживут заново. Поменяются их взгляды, что-то

забудется, а что-то всплывет из запасников. Мой отец во Вторую мировую войну

был летчиком, но он ничего не рассказывал... Всегда на эту тему молчал...

Тогда я его не понимал, а сейчас понимаю. Уважаю за его молчание.

Вспоминать... Как в костер руку сунуть... Достаточно слова, намека... Читаю

вчера в газете: защищался до последнего патрона, последним патроном --

застрелил себя. Что такое -- застрелить себя? В бою вопрос ребром: ты -- или

он? Ясно, что ты должен остаться. Но все ушли, а ты их прикрываешь, тебе

приказали или ты сам решил, почти наверняка зная, что выбрал смерть. Я

уверен, что психологически в ту минуту это нетрудно. В той обстановке

самоубийство воспринимается как нормальное явление, на него многие способны.

Их называют потом героями. Это...Тут...В обычной жизни самоубийцы --

ненормальные люди. А там? Там все наоборот... Другие законы... Всего две

газетные строки, а ночь глаз не сомкнешь, все в тебе поднимается.

Возвращается.

Тем, кто там был, не захочется второй раз воевать. Нас не обманешь, что

мясо растет на деревьях. Какими бы мы ни были -- наивные, жестокие, любящие

жену и детей, не любящие жену и детей, -- мы все равно убивали. Я понял свое

место в иностранном легионе, но ни о чем не жалею. Сейчас все заговорили о

чувстве вины. У меня его нет. Виноваты те, кто нас туда послал. С

удовольствием ношу афганскую форму, чувствую себя в ней мужиком. Женщины в

восторге! Однажды надел и пошел в ресторан. Администратор остановила на мне

свой взор, а я этого ждал:

-- Что, одет не по форме? А ну, дорогу -- обожженному сердцу...

Пусть кто-нибудь мне скажет, что моя полевая военная форма ему не

нравится, пусть пикнет. Почему-то я ищу этого человека...

Военврач

-- Первую я родила девочку...

Перед ее рождением муж говорил, мол, все равно, кто будет, но лучше

девочка, потом у нее появится братик, а она будет ему шнурочки на ботиночках

завязывать. Так и получилось...

Муж позвонил в больницу. Ответили:

-- Дочка.

-- Хорошо. Две девочки будут.

Тут ему сказали правду:

-- Да сын у вас... Сын!

-- Ну, спасибо! Ну спасибо вам!

За сына стал благодарить.

Первый день... Второй... Всем приносят нянечки детей, а мне нет. Никто

ничего не говорит. Стала я плакать, поднялась температура. Пришла врач. "Что

вы, мамочка, расстраиваетесь? У вас настоящий богатырь. Он еще спит, не

просыпается. Еще не проголодался. Вы не волнуйтесь". Принесли, развернули

его, он спит. Тогда я успокоилась.

Как назвать сына? Выбирали из трех имен--Саша, Алеша, Миша. Все

нравятся. Приходят ко мне дочка с отцом, и Танечка сообщает: "Я зебий

тянула..." Что за "зебий"? Оказывается, они набросали бумажки в шапку и

жребий тянули. Два раза вытянули "Сашу". Это у нас Танечка решила. Родился

он тяжелый -- четыре килограмма пятьсот граммов. Большой -- шестьдесят

сантиметров. Пошел, помню, в десять месяцев. В полтора года уже хорошо

говорил, но до трех лет не ладилось у него с буквами "р" и "с". Вместо "я

сам" получалось "я шам". Своего друга звал Тиглей" вместо Сергей.

Воспитательница детского сада Кира Николаевна была у него "Килой Калавной".

Увидел первый раз море, закричал: "Я не родился, меня морской волной на

берег выбросило."

В пять лет я подарила ему первый альбом. Их у него четыре -- детский,

школьный, военный (когда он в военном училище учился) и "афганский "--из тех

фотографий, что он присылал. У дочки свои альбомы, я каждому дарила. Я

любила дом, детей. Стихи им писала:


Пробился сквозь весенний снег

Подснежника росток.

Когда весна взяла разбег,

Родился мой сынок...


В школе меня ученики раньше любили. Я была радостная...

Долго любил играть в казаки-разбойники: "Я смелый". Ему было пять лет,

Танечке девять, мы поехали на Волгу. Сошли с парохода, от пристани до дома

бабушки полкилометра. Саша встал, как гвоздик:

-- Не пойду. Бери меня на руки.

-- Такого большого, да на руках?!

-- Не пойду, и все.

И не пошел. Это мы ему все время вспоминали.

В детском саду любил танцевать. Были у него такие красные штанишки,

шаровары. Он в них сфотографировался. Фотографии эти есть. Собирал марки до

восьмого класса -- остались альбомы с марками. Потом стал собирать значки --

осталась коробка со значками. Увлекался музыкой. Остались кассеты с его

любимыми песнями...

Все детство мечтал стать музыкантом. Но, видно, вросло, впиталось в

него то, что отец -- военный, что жили мы всю жизнь в военном городке: он с

солдатами кашу ел, машины с ними чистил. Никто не сказал ему "нет", когда он

отослал документы в военное училище, наоборот: "Будешь, сынок, Родину

защищать". Он хорошо учился, в школе всегда активистом был. Училище тоже

закончил отлично. Нам благодарности командование присылало.

Восемьдесят пятый год... Саша в Афганистане... Мы им гордимся,

восхищаемся -- он на войне. Я рассказываю своим ученикам о Саше, о его

друзьях. Ждем, когда приедет в отпуск. Почему-то о плохом не думается...

До Минска мы жили в военных городках, и осталась привычка: когда дома,

не закрывать дверь на ключ. Он входит без звонка и говорит: "Вы телемастера

не вызывали?" Из Кабула они с друзьями прилетели в Ташкент, оттуда смогли

взять билеты до Донецка, ближе не было. А из Донецка (Минск не принимал)

вылетели в Вильнюс. В Вильнюсе поезд надо было ждать три часа, это им долго,

когда дом рядом, каких-то двести километров. Они взяли такси.

Загорелый, худой, только зубы светятся:

-- Сыночек, -- плачу, -- какой ты худющий!

-- Мамочка, -- поднял и кружит меня по комнате, -- я живой! Я жив,

мамочка! Понимаешь, жив!

Через два дня -- Новый год. Под елку он спрятал нам подарки. Мне платок

большой. Черный.

-- Зачем ты, сыночек, черный выбрал?

-- Мамочка, там были разные. Но пока моя очередь подошла, только черные

остались. Посмотри, он тебе идет...

В этом платке я его хоронила, два года не снимала.

Он всегда любил делать подарки, называл их "сюрпризиками". Были они еще

маленькие, приходим с отцом домой -- нет детей. Я к соседям, я на улицу, нет

детей и никто их не видел. Как я закричу, как я заплачу! Открывается коробка

из-под телевизора (купили телевизор и коробку не успели выбросить), вылезают

оттуда мои дети: "Ты чего плачешь, мамочка?" Они накрыли стол, заварили чай,

ждали нас, а нас нет. Саша придумал "сюрпризик" -- спрятаться в коробку.

Спрятались и заснули там.

Был ласковый, мальчики редко бывают такими ласковыми. Всегда поцелует,

обнимет: "Мамочка... Мамулечка..." После Афганистана еще нежнее стал. Все

ему дома нравилось. Но были минуты, когда сядет и молчит, никого не видит.

По ночам вскакивал, ходил по комнате. Один раз просыпаюсь от крика:

"Вспышки! Вспышки! Мамочка, стреляют..." Другой раз слышу ночью: кто-то

плачет. Кто может у нас плакать? Маленьких детей нет. Открываю его комнату:

он обхватил голову двумя руками и плачет...

-- Сыночек, что ты плачешь?

-- Страшно, мамочка. -- И больше ни слова. Ни отцу, ни мне.

Уезжал как обычно. Напекла ему целый чемодан орешков -- печенье такое.

Его любимое. Целый чемодан, чтобы на всех хватило. Они там скучали

по-домашнему. По своему.

Второй раз он тоже приехал на Новый год. Сначала ждали его летом.

Писал: "Мамочка, заготавливай побольше компотов, вари варенье, приеду, все

поем и выпью". С августа перенес отпуск на сентябрь, хотел в лес пойти,

лисички собирать. Не приехал. На ноябрьские праздники его тоже нет. Получаем

письмо, мол, как вы думаете, может, мне лучше опять приехать на Новый год:

уже елка будет, у папы день рождения в декабре, а у мамы -- в январе?

Тридцатое декабря... Целый день дома, никуда не выхожу. Перед этим было

письмо: "Мамочка, заказываю тебе заранее вареники с черникой, вареники с

вишней и вареники с творогом". Вернулся муж с работы, решили: теперь он

ждет, а я в магазин съезжу, гитару куплю. Утром как раз открытку получили,

что гитары поступили в продажу. Саша просил: не надо дорогую, купите

обычную, дворовую.

Вернулась из магазина, а он дома.

-- Ой, сыночек, прокараулила!

Увидел гитару:

-- Какая гитара красивая, -- и танцует по комнате. -- Я дома. Как у нас

хорошо! В нашем подъезде даже запах особенный.

Говорил, что у нас самый красивый город, самая красивая улица, самый

красивый дом, самые красивые акации во дворе. Он любил этот дом. Теперь нам

жить здесь тяжело -- все напоминает о Саше, и уехать трудно -- он тут все

любил.


Приехал он на этот раз другой. Это не только мы, дома, но и все его

друзья заметили. Он им говорил:

-- Какие вы все счастливые! Вы даже себе не представляете, какие вы все

счастливые! У вас праздник каждый день.

Я пришла с новой прической из парикмахерской. Ему понравилось:

-- Мамочка, ты всегда делай эту прическу. Ты такая красивая.

-- Денег, сыночек, много надо, если каждый день.

-- Я привез деньги. Берите все. Деньги мне не нужны.

У друга родился сын. Помню, с каким лицом он попросил: "Дай подержать".

Взял на руки -- и замер. К концу отпуска у него разболелся зуб, а зубного

врача он боялся с детства. За руку потащила в поликлинику. Сидим, ждем,

когда вызовут. Смотрю -- у него на лице пот от страха.

Если по телевизору шла передача об Афганистане, он уходил в другую

комнату. За неделю до отъезда у него тоска в глазах появилась, она из них

выплескивалась. Может, это мне сейчас так кажется? А тогда я была

счастливая: сын в тридцать лет майор с орденом Красной Звезды приехал. В

аэропорту смотрела на него и не верила: неужели этот красивый молодой офицер

-- мой сын? Я им гордилась.

Через месяц пришло письмо. Он поздравил отца с Днем Советской Армии, а

меня благодарил за пироги с грибами. После этого письма со мной что-то

случилось... Не могу спать... Вот лягу... Лежу... До пяти утра лежу с

открытыми глазами...

Четвертого марта вижу сон... Большое поле, и по всему полю белые

разрывы... Что-то вспыхивает... И тянутся длинные белые ленты... Саша мой

бежит, бежит... Мечется... Негде ему спрятаться... И там вспыхнуло... И

там... Я бегу за ним... Хочу его обогнать... Хочу, чтобы я впереди, а он за

мной... Как когда-то с ним маленьким в деревне попали мы в грозу... Я его

прикрыла собой, он подо мной тихонько скребется, как мышонок: "Мамочка,

спаси меня!" Но я его не догнала... Он такой высокий, и шаги у него

длинные-длинные... Бегу из всех сил... Вот-вот сердце разорвется... А

догнать его не могу...

...Стукнула входная дверь. Заходит муж. Мы с дочкой сидим на диване. Он

идет к нам через всю комнату в ботинках, пальто, шапке. Такого никогда не

было, он у меня аккуратный, потому что всю жизнь в армии, везде у него

дисциплина. Подошел и опустился перед нами на колени:

-- Девочки, у нас беда...

Тут я вижу, что в прихожей еще люди есть. Заходят медсестра, военком,

учителя из моей школы, знакомые мужа...

-- Сашенька! Сыночек!!!

Уже три года... А мы до сих пор не можем открыть чемодан... Там Сашины

вещи... Привезли вместе с гробом... Мне кажется, что они Сашей пахнут.

Его сразу ранило пятнадцатью осколками. Он только успел сказать:

"Больно, мамочка".

За что? Почему он? Такой ласковый. Добрый. Как это его нет? Медленно

убивают меня эти мысли. Я знаю, что умираю, -- нет больше смысла жить. Иду к

людям, тащу себя к людям... Иду с Сашей, с его именем, рассказываю о нем...

Выступала в Политехническом институте, подходит ко мне одна студентка и

говорит: "Меньше бы этого патриотизма в него напихали, был бы жив". Мне

плохо стало после ее слов. Я там упала.

Я ради Саши ходила...Ради его памяти...Я им гордилась... А теперь

говорят, что роковая ошибка, никому это не надо было: ни нам, ни афганскому

народу. Раньше я ненавидела тех, кто Сашу убил... Теперь ненавижу

государство, которое его туда послало. Не называйте имени... Он теперь

только наш... Никому его не отдам...Даже память о нем...



(Через несколько лет она мне позвонит.)

Я хочу продолжить свой рассказ...В нем не было концовки...Я тогда не

закончила...Еще была не готова... Но... Я, конечно, не молода...Но полгода

назад мы взяли из детдома мальчика. Зовут его Саша... Он очень похож на

нашего Сашу маленького. Вместо "я сам" говорит "я шам". И с буквами "р" и

"с" у него не ладится. Мы вернули себе сына... Вы меня понимаете? Но я

поклялась и взяла клятву с мужа, что военным он у нас никогда не будет...

Никогда!!


Мать

-- Я стрелял... Стрелял, как все. Не знаю, как это устроено, как

устроен этот мир... Я стрелял...

Наша часть стояла в Кабуле... (Вдруг смеется). У нас была изба-читальня

- это огромный туалет, мама не горюй, яма двадцать метров на пять и туда в

глубину метров шесть, там эти сорок очков, перегородки из досок и на каждой

перегородке на гвозде висели "Правда", "Комсомольская Правда", "Известия".

Штаны спускаешь, сигарету в зубы, прикурил и сидишь, читаешь. Находишь про

Афган... Правительственные афганские войска вошли туда-то... Взяли то-то...

О нас ни слова, бля... А наших пацанов вчера сорок человек полностью

искромсало, с одним я два дня назад сидел тут на очке и эти газеты читал.

Ржали. Ё-мое!!! Взять ствол в рот - и мозги навылет! Депрессуха жесткая.

Всюду вранье... Казарма обрыдла...Жратва такая, что блевать хочется, радость

одна -- на войну поехать. В рейд, на задание. Убьют или не убьют, мы рвались

на боевые не потому, что родина, долг, а не хватало впечатлений. Месяцами

сидели за проволокой. Четыре месяца жрали одну гречку, завтрак, обед, ужин

-- одна гречка. А на боевых выдают сухпаек, там тушенка, иногда даже шоколад

"Аленка". После боя пошманаешь убитых духов, и, глядишь, разжился: банка

джема, хорошие консервы и сигареты с фильтром, Боже мой! -- "Мальборо", а у

нас - "Охотничьи". Наверное, уже слышали? На пачке мужик с палкой идет по

болоту, называли их "Смерть на болоте". Еще были сигареты "Памир" -- это

"Смерть в горах". Я в Афгане впервые попробовал крабов, американскую

тушенку... Дорогую сигару выкурил... Можно было по пути и в дуканчик зайти,

что-то свистнуть, не от того, что мы такие мародеры, а человек всегда хочет

послаще пожрать и побольше поспать. А нас от мамки взяли и сказали, мол,

вперед, пацаны, священный долг, вы обязаны, вам по восемнадцать лет. Ё-мое!

Привезли сначала в Ташкент... Вышел замполит, с таким пузом... и, мол,

пишите, кто хочет в Афган, пишите рапорт. Пацаны строчили: "Прошу

направить...", а я не писал, но на следующий день нам всем выдали паек,

финансовое довольствие, погрузили в машины и привезли на пересыльный пункт.

Вечером на пересылке старослужащие подходят и говорят: "Так, мужики, давайте

деньги советские сюда, там куда вас посылают, афгани". Что за херня? Везут,

как баранов... Кто-то рад, он сам попросился, другой не хочет, у него

истерика, плачет, кто-то одеколона нахлебался. Бля...! На меня опустошение

нашло, мне стало все равно. "Ну, черт, -- думаю, -- а почему специальную

подготовку не прошли? Ё-мое! Везут же на настоящую войну". Стрелять и то не

научили... Сколько стрелял на занятиях? Три одиночных и шесть очередью...

Мама не горюй! Первые впечатления от Кабула... Песок, полный рот песка... И

в день приезда в караулке меня отдубасили дембеля... И пошло с утра: "Бегом

сюда! Посуду помыл? Бегом! Стоять! Фамилия?" Били не по лицу, чтобы офицеры

не заметили, били в грудь, в солдатскую пуговичку, она, как грибочек, легко

вминалась в кожу. Когда попадал на пост, я был счастлив: ни "дедов", ни

дембелей, меня два часа никто не трогал. За четыре дня до нашего прибытия

"молодой" подошел к палатке дембелей, бросил туда гранату, семь дембелей

просто так, чирк! -- как не было. А сам потом себе ствол в рот -- и мозги

навылет. Списали на боевые потери... Война-матушка, она все спишет... Ё-мое!

После ужина "деды" подзывают: "Так, Москва (я из Подмосковья) - картошечки.

Засекаем время -- сорок минут. Пошел!" -- И пинка под зад. Вопрос: "А где я

ее возьму?" Ответ: "Жить хочешь?" Картошечка должна быть с лучком, перчиком

и подсолнечным маслом, называлась она "гражданочка". И еще с лавровым

листочком сверху. Я опоздал на двадцать минут, меня отхерачили... Мама не

горюй! Нашел я эту картошку у вертолетчиков, там сидели "молодые" и чистили

картошку для офицеров, я просто попросил: "Мужики, дайте, а то убьют нахер."

Дали полведра. "За маслицем, --под- сказали, -- подойди к нашему повару.

Узбеку. Напой про дружбу народов, он любит". Узбек дал мне масло и лучка с

барского плеча. В овраге на костре я это дело жарил, а потом бежал, чтобы

холодную сковородку не принести... Сейчас, когда читаю про афганское

братство, ржать охота. Когда-нибудь снимут про это братство фильм и все

поверят, а я, если пойду на него, то только, чтобы увидеть афганские

пейзажи. Поднимешь голову -- горы! Фиолетовые горы. Небо! А ты, как в

тюрьме. Духи не убьют, так свои прибьют. Я зэку в Союзе потом рассказывал,

он не верил, чтобы свои так издевались над своими: "Не может быть!!!" А он

десять лет отсидел. Навидался! Бля...! Чтобы крыша не съехала. Не

скурвиться! Одни пили, другие курили... Травку...Пили самогон...Самогон

гнали из того, что достанешь: изюм, сахар, шелковица, дрожжи, хлебушка

набросаешь. Когда сигарет не хватало, вместо табака пользовались чаем, в

газету его заворачивали, вкус - гавно! Но дым есть. Чарс, конечно... Чарс -

это пыльца конопли... Один попробует, будет смеяться, ходит и сам себе

смеется, другой под стол залезет и сидит там до утра. Без этого... Без

наркотиков и самогонки чердак бы съехал... Тебя ставят на пост и дают два

магазина патронов, если что-то начнется, то шестьдесят патронов это

полминуты хорошего боя. Снайперы у духов были такие обученные, что они

стреляли на дым сигареты, на вспышку спички.

Я понял...Я вам больше не про войну, а про человека рассказываю. Про

того человека, про которого в наших книжках мало пишут. Боятся

его...Прячут... Про человека биологического...Без идеи...От слов "героизм" и

"духовность" меня мутит. Выворачивает. (Молчит).

Так...Продолжим... Я больше страдал от своих, "духи" делали из тебя

мужчину, а свои делали из тебя гавно. Только в армии я понял, что любого

человека можно сломать, разница только в средствах и в отпущенном времени.

Лежит "дед", он полгода отслужил, пузо вверх, в сапогах лежит и зовет меня:

"Оближи сапоги, дочиста оближи языком. Пять минут времени." Я стою... Он:

"Рыжего - сюда", а Рыжий - тот пацан, с которым мы вместе приехали, дружим.

И вот стоят два козла и Рыжего метелят со страшной силой, я вижу -- они ему

позвонки перебьют. Он смотрит на меня... И начинаешь лизать сапоги, чтобы он

жив остался, не искалечили. До армии я не знал: человеку так можно дать по

почкам, что он задохнется. Это, когда ты один, за тобой никого нет... Тогда

тебя хрен сломаешь.

У меня был друг... Кличка - Медведь, амбал под два метра ростом. Он

вернулся из Афгана и через год повесился. Я не знаю... И никому он не

доверился, никто не знает, от чего он повесился: от войны или от того, что

убедился, какая человек скотина. На войне он вопросы эти не задавал себе, а

после войны стал думать. Мозги съехали... Другой мой друг спился... Он писал




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница