Светлана Алексиевич. Цинковые мальчики



страница5/16
Дата31.07.2016
Размер3.59 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

совести.

--- Совесть -- это роскошь для десантника. Повторить!

-- Совесть -- это роскошь для десантника.

-- Вы -- медсанбат. Медсанбат -- белая кость ВДВ (воздушно-десантных

войск). Повторить!

Из солдатского письма: "Мама, купи барана и назови Сержантом, приеду

домой, убью".

Сам режим забивает сознание, нет сил сопротивляться... С тобой можно

сделать все...

В шесть часов утра -- подъем. Три раза: подъем -- отбой. Встать --

лечь.

Три секунды, чтобы построиться на "взлетке" -- белый линолеум, белый,



чтобы чаще мыть, драить. Сто шестьдесят человек должны соскочить с кроватей

и за три секунды построиться. За сорок пять секунд одеться по форме номер

три -- полная форма, но без ремня и шапки. Как-то один не успел накрутить

портянки.

-- Разойтись и повторить!

Опять не успел.

-- Разойтись и повторить!

Физзарядка. Рукопашный бой: сочетание каратэ, бокса, самбо и боевых

приемов против ножа, палки, саперной лопатки, пистолета, автомата. Он -- с

автоматом, ты -- с голыми руками. Ты -- с саперной лопаткой, он -- с голыми

руками. Сто метров "зайчиком" проскакать...На одной ноге... Десять кирпичей

сломать кулаком. Заводили на стройку: "Не уйдете, пока не научитесь". Самое

трудное -- преодолеть себя, не бояться бить.

Пять минут на умывание. Двенадцать краников на сто шестьдесят человек.

-- Построились! Разбежались! -- Через минуту опять. -- Построились!

Разбежались!

Утренний осмотр: проверка блях -- они должны блестеть, как у кота одно

место, белых воротничков, наличия в шапке двух иголок с ниткой.

-- Вперед! Шагом марш! На исходную позицию!

За весь день -- полчаса свободного времени. После обеда -- для письма.

-- Рядовой Кривцов, почему сидите и не пишете?

-- Я думаю, товарищ сержант.

-- Почему тихо отвечаете?

-- Я думаю, товарищ сержант.

-- Почему не орете, как вас учили орать? Придется потренироваться "на

очке".


Тренировать "на очке" -- орать в унитаз, отрабатывать командный голос.

Сзади сержант, следит, чтобы было гулкое эхо.

Из солдатского словаря:

Отбой -- я люблю тебя, жизнь. Утренний осмотр -- верьте мне, люди.

Вечерняя поверка -- их знали в лицо. На губе -- вдали от Родины.

Демобилизация -- свет далекой звезды. Поле для тактических занятий -- поле

дураков. Посудомойка -- дискотека (тарелки крутятся, как диски). Замполит --

Золушка (на флоте -- Пассажир).

-- Медсанбат -- белая кость ВДВ. Повторить!

Вечное чувство голода. Заветное место -- военторг, там можно купить

кекс, конфеты, шоколад. Отстреляешься на "пятерку", получаешь разрешение

сходить в магазин. Не хватает денег, продаем несколько кирпичей. Берем один

кирпич, подходим -- два здоровых типа к новенькому, у которого есть деньги:

-- Купи кирпич.

-- А зачем он мне?

Берем в кольцо:

-- Купи кирпич...

-- Сколько?

-- Три рубля.

Даем нам три рубля, заходит за угол и выбрасывает кирпич. А мы за три

рубля наедаемся. Один кирпич равен десяти кексам.

-- Совесть -- это роскошь для десантника. Медсанбат -- белая кость ВДВ.

Я, наверное, неплохой актер, потому что быстро научился играть

отведенную мне роль. Хуже всего прослыть "чадос", от слова "чадо", что-то

слабое, не мужского рода. Через три месяца попал в увольнение. Как все

забылось! Еще недавно целовался с девушкой, сидел в кафе, танцевал. Как

будто не три месяца прошло, а три года, и ты вернулся в цивилизацию.

Вечером:


-- Обезьяны, построиться! Что главное для десантника? Главное для

десантника -- не пролететь мимо земли.

Перед самым отъездом праздновали Новый год. Я был Дедом Морозом, Сашка

-- Снегурочкой. Это напомнило школу.

Шли двенадцать суток... Хуже гор могут быть только горы... Уходили от

банды... Держались на допинге...

-- Санинструктор, давай свой "озверин". -- А это был сиднокарб. Переели

все таблетки.

Нет сил попробовать улыбнуться.

-- На что жалуетесь? -- спрашивает врач у кота Леопольда. Начинает кто-

то первый.

-- На мышей.

-- Мышите -- не мышите... Все ясно. Вы очень добрый. Вам нужно

разозлиться. Вот таблетки "озверин". Принимать по одной таблетке три раза в

день после еды.

-- Ну и что?

-- Озвереете.

На пятые сутки взял и застрелился солдат, пропустил всех вперед и

приставил автомат к горлу. Нам пришлось тащить его труп, его рюкзак, его

бронежилет, его каску. Жалости не было. Он знал, что у нас не бросают трупы

-- уносят.

Вспомнили и пожалели мы его, когда уже уезжали домой, демобилизовались.

-- Принимать по одной таблетке три раза в день...

-- Ну и что?

-- Озвереете.

Подрывные ранения -- самые страшные... Оторвана нога до колена... Кость

торчит... От второй ноги оторвана пятка... Срезан член... Выбит глаз...

Оторвано ухо... Первый раз внутри бил колотун, в горле щекотало... Сам себе

приговаривал: "Не сделаешь сейчас, никогда не станешь санинструктором".

Отрыв двух ног... Перетянул жгутом, остановил кровь, обезболил, усыпил...

Разрывная пуля в живот... Кишки вывалились... Перевязал, остановил кровь,

обезболил, усыпил... Четыре часа держал... Умер...

Не хватало медикаментов. Зеленки обыкновенной не было. То не успели

подвезти, то лимиты кончились -- наша плановая экономика. Добывали

трофейное, импортное. У меня всегда в сумке лежало двадцать японских разовых

шприцев. Они в мягкой полиэтиленовой упаковке, снимешь чехол -- делаешь

укол. У наших "Рекордов" протирались бумажные прокладки, становились

нестерильными. Половина не всасывалась, не качала -- брак. Наши

кровезаменители в бутылках по пол-литра. Для оказания помощи одному

тяжелораненому нужно два литра -- четыре бутылки. Как на поле боя ухитриться

держать около часа на вытянутой руке резиновый воздуховод? Практически

невозможно. А сколько бутылок ты на себе унесешь? Что предлагают итальянцы?

Полиэтиленовый пакет на один литр, ты прыгаешь на него в сапогах -- не

лопается. Дальше: бинт обыкновенный, советский бинт стерильный. Упаковка

дубовая, весит больше, чем сам бинт. Импортные... Таиландские,

австрийские... Тоньше, белее почему-то... Эластичного бинта вообще не было.

Тоже брал трофейный... Французский, немецкий... А наши отечественные шины?!

Это же лыжи, а не медицинские приспособления. Сколько их с собой возьмешь? У

меня были английские: отдельные -- на предплечье, голень, бедро. На

"молнии", надувные. Всунул руку, застегнул. Кость сломанная не двигается,

защищена от ударов при транспортировке.

За девять лет ничего нового не поставили у нас на производство. Бинт --

тот же, шина -- та же. Советский солдат -- самый дешевый солдат. Самый

терпеливый, неприхотливый. Не снабжен, не защищен. Расходуемый материал. Так

было в сорок первом году... И через пятьдесят лет так... Почему?..

Страшно, когда в тебя лупят, а не самому стрелять. Чтобы выжить, надо

постоянно думать об этом. Я думал... Я никогда не садился в первую и

последнюю машины. Никогда не спускал ноги в люк, пусть лучше с брони

свисают, чтобы не отрезало при подрыве. Держал в запасе немецкие таблетки

для подавления чувства страха. Но никто больше их не пил. У меня был

бронежилет...Опять же! Наш бронежилет не поднять, в нем невозможно

двигаться, американский -- ни одной железной части, из какого-то

пуленепробиваемого материала. В нем, как в спортивном костюме. Пистолет

Макарова в упор его не берет, а из автомата только со ста метров пуля

достает У нас шлемы тридцатых годов, каски дурацкие. Еще с той войны... (

Задумывается). За это... За многое там было стыдно... Почему мы такие?

Американские спальные мешки образца сорок девятого года, лебяжий пух,

легкие. Японские спальники отличные, но короткие. А наш ватник килограммов

семь весит, не меньше. У убитых наемников мы забирали куртки, кепки с

длинными козырьками, китайские брюки, в которых пах не натирает. Все брали.

Трусы брали, так как трусы -- дефицит, носки, кроссовки тоже. Приобрел я

маленький фонарик, ножик-кинжальчик. Еще есть всегда хотелось... Голод!

Стреляли диких баранов. Диким считался баран, отставший на пять метров от

стада. Или меняли: два килограмма чая за одного барана. Чай трофейный.

Деньги с боевых приносили, афгани. У нас их, кто чином повыше, отнимали. Тут

же на наших глазах между собой делили.В патрон забьешь, сверху порохом

присыплешь пару бумажек -- спасешь.

Одни хотели напиться, другие выжить, третьи мечтали о наградах. Я тоже

хотел награду. В Союзе встретят:

-- Ну, что у тебя? Что, старшина, каптеркой заведовал?

Обидно за свою доверчивость. Замполиты нас убеждали в том, во что сами

не верили. В чем уже давно разобрались.

Напутствие замполита перед возвращением домой: о чем можно говорить, о

чем нет. О погибших нельзя, потому что мы большая и сильная армия. О

неуставных отношениях не распространяться, потому что мы большая, сильная и

морально здоровая армия. Фотографии порвать. Пленки уничтожить. Мы здесь не

стреляли, не бомбили, не отравляли, не взрывали. Мы -- большая, сильная и

лучшая армия в мире...

На таможне забрал подарки, которые мы везли домой: парфюмерию, платки,

часы.

-- Не положено, ребята.



Никакой описи не составлялось. Просто это был их бизнес. Но так пахло

зелеными весенними листьями... Шли девушки в легких платьях... Мелькнула в

памяти и исчезла Светка Афошка (фамилии не помню -- Афошка и Афошка). В

первый день своего приезда в Кабул она переспала с солдатом за сто афошек,

пока не разобралась. Через пару недель брала по три тысячи. Солдату не по

карману. А Пашка Корчагин где? Настоящее его имя Андрей, но звали Пашкой

из-за фамилии.

--Пашка, посмотри, какие девушки!!

У Пашки-Андрея была девушка, она прислала фотографию своей свадьбы. Мы

дежурили возле него ночами -- боялись. Однажды утром он повесил на скале

фотографию -- и расстрелял из пулемета. Но еще долго, слышали ночами,

плакал.


-- Пашка, посмотри, какие девушки!

В поезде приснилось: готовимся к выходу на боевые, Сашка Кривцов

спрашивает:

-- Почему у тебя триста пятьдесят патронов, а не четыреста?

-- Потому что у меня медикаменты.

Он помолчал и спросил:

-- А ты мог бы расстрелять ту афганку?

-- Какую?

-- Ту, что навела нас на засаду. Помнишь, четверо погибли?

-- Не знаю... Я, наверное, нет. В детском садике и в школе меня

дразнили "бабником", девчонок защищал. А ты?

-- Мне стыдно...

Он не успевает договорить, за что ему стыдно, я просыпаюсь.

Дома меня ждет телеграмма от Сашиной мамы: "Приезжай, Саша погиб".

Я стоял возле его могилы:

-Сашка, мне стыдно за то, что на выпускном экзамене по научному

коммунизму я получил пятерку за критику буржуазной демократии. Провел

сравнительный анализ... Ты меня понимаешь... Мы поехали в Афган

слепые...Сейчас уже все говорят, что эта война -- позор, а нам недавно

вручили новенькие значки "Воин-интернационалист".Я молчал... Даже сказал:

"Спасибо!" Сашка, ты там, а я здесь.

Мне надо с ним разговаривать...



Старшина, санинструктор разведроты

-- Он у меня маленького роста был. Родился маленький, как девочка, вес

-- два килограмма, рост тридцать сантиметров. Боялась в руках держать...

Прижму к себе:

-- Мое ты солнышко...

Ничего не боялся, только паука. Приходит с улицы... Мы ему новое пальто

купили... Это ему исполнилось четыре года... Повесила я это пальто на

вешалку и слышу из кухни: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп... Выбегаю: полная прихожая

лягушек, они из карманов его пальто выскакивают. Он их собирает:

-- Мамочка, ты не бойся. Они добрые. -- И назад в карман запихивает.

-- Мое ты солнышко.

Игрушки любил военные. Дарила ему танк, автомат, пистолет. Нацепит на

себя и марширует по дому.

-- Я солдат... Я солдат...

-- Мое ты солнышко... Поиграй во что-нибудь мирное.

-- Я -- солдат...

Идти в первый класс, не можем нигде купить костюм, какой не примеряем

-- он в нем тонет.

-- Мое ты солнышко...

Забрали в армию. Я молила не о том, чтобы его не убили, а чтобы не

били. Я боялась, что будут издеваться ребята посильнее, он такой маленький.

Рассказывал, что и туалет зубной щеткой могут заставить чистить, и трусы

чужие стирать. Я этого боялась. Попросил: "Пришлите все свои фото: мама,

папа, сестренка. Я уезжаю..."

Куда уезжает, не написал. Через два месяца пришло письмо из

Афганистана: "Ты, мама, не плачь, наша броня надежная".

-- Мое ты солнышко... Наша броня надежная...

Уже домой ждала, ему месяц остался до конца службы. Рубашечки купила,

шарфик, туфли. И сейчас они в шкафу. Одела бы в могилку... Сама бы его

одела, так не разрешили гроб открыть... Поглядеть на сыночка, дотронуться...

Нашли ли они ему форму по росту? В чем он там лежит?

Первым пришел капитан из военкомата:

-- Крепитесь, мать...

-- Где мой сын?

-- Здесь, в Минске. Сейчас привезут.

Я осела на пол:

-- Мое ты солнышко!!! -- Поднялась и набросилась с кулаками на

капитана:

-- Почему ты живой, а моего сына нет? Ты такой здоровый, такой

сильный... А он маленький... Ты -- мужчина, а он -- мальчик. Почему ты

живой?!

Привезли гроб, я стучалась в гроб:



-- Мое ты солнышко! Мое ты солнышко!

А сейчас хожу к нему на могилку. Упаду на камни, обниму:

-- Мое ты солнышко...
Мать

-- Положил в карман кусочек своей земли -- родилось такое чувство в

поезде...

У-ух! Война! Я буду воевать. Были, конечно, среди нас и трусы. Один

парень не прошел комиссию по зрению, выскочил радостный: "Повезло!!" За ним

шел другой по очереди, и его тоже не взяли, он чуть не плакал: "Как я

вернусь в свою часть? Меня две недели провожали. Хотя бы язва желудка была,

а то зубы болят" В одних трусах прорвался к генералу: из-за каких-то больных

зубов не берут, так пусть вырвут эти два зуба!

У меня по географии в школе было "пять". Закрываю глаза и представляю:

горы, обезьяны, мы где-то загораем, едим бананы... А было так. Нас посадили

на танки: в шинелях, пулемет -- вправо, пулемет -- влево, задняя машина,

которая замыкает, -- пулемет назад, все бойницы открыты, автоматы высунуты.

Железный еж какой-то. Встречаем два наших бэтээра -- ребята на броне сидят,

в тельняшках, в панамах, смотрят на нас, со смеху давятся. Увидел убитого

наемника, был потрясен. Как тренирован! -- атлет. А я попал в горы и не

знал, как ступить на камень, что начинать надо с левой ноги. Десять метров

по отвесной скале нес телефон... Когда взрыв, закрывал рот, а надо открывать

-- перепонки лопаются. Нам выдали противогазы. В первый же день мы их

выбросили, химоружия у "духов" нет. Каски свои в дукане продали. Лишний груз

на башке, нагреваются, как сковородки. У меня была одна проблема: где

украсть дополнительный рожок с патронами? Выдали четыре рожка, пятый купил в

первую получку у товарища, шестой подарили. В бою достаешь последний рожок и

последний патрон -- в зубы. Это для себя.

Мы приехали социализм строить, а нас оградили колючей проволокой:

"Ребята, туда нельзя. За социализм агитировать не надо, для этого

специальные люди есть". Обидно, конечно, что не доверяют. Говорю с

дуканщиком:

-- Ты неправильно жил. Мы сейчас тебя научим. Будем социализм строить.

Он улыбается:

-- Я до революции торговал и сейчас торгую. Поезжай домой. Это наши

горы. Сами разберемся...

Едем по Кабулу, женщины бросают в наши танки палками, камнями. Бачата

ругаются матом без акцента, кричат: "Русский, уезжай домой".

Зачем мы здесь?

...Стреляли из гранатомета. Я успел развернуть пулемет, это меня

спасло. Снаряд в грудь летел, а так -- одну руку прошило, в другую ушли все

осколки. Помню: такое мягкое, приятное ощущение... И никакой боли... И крик

где-то надо мной: "Стреляй! Стреляй!" Нажимаю, а пулемет молчит, потом

смотрю -- рука висит, вся обгорела, было чувство, что я пальцем нажимаю, а

пальцев нет...

Сознание не потерял, выполз вместе со всеми из машины, мне наложили

жгут. Надо идти, ступил два шага и упал. Потерял где-то полтора литра крови.

Слышу:


-- Нас окружают...

Кто-то сказал:

-- Надо его бросать, а то все погибнем.

Я просил:

-- Пристрелите меня...

Один парень сразу отошел, второй автомат передернул, но медленно. А

когда медленно, патрон может стать на перекос. И вот патрон стал на перекос,

он автомат бросает:

-- Не могу! На, сам...

Я подтянул автомат к себе, но одной рукой ничего не сделаешь.

Мне повезло: там был овражек маленький, я в нем за камнями лежал. Меня

прикрывал гладкий большой валун. Душманы ходят рядом и не видят. Мысль: как

только они меня обнаружат, надо чем-то себя убить. Нащупал один камень,

подтянул к себе, примерился...

Утром меня нашли наши. Те двое, что ночью сбежали, несли меня на

бушлате. Понял: боятся, чтобы я не рассказал правду. А мне уже было все

равно. В госпитале положили сразу на стол. Подошел хирург: "Ампутация..."

Проснулся, почувствовал, что руки у меня нет... Там разные лежали: без одной

руки, без обоих рук, без ноги. Плакали втихаря. И в пьянку ударялись. Я стал

учиться держать карандаш левой рукой.

Приехал домой к деду, больше никого у меня нет. Бабка в плач: внук

любимый без руки остался. Дед на нее прикрикнул: "Не понимаешь политики

партии". Знакомые встречают:

-- Дубленку привез? Магнитофон японский привез? Ничего не привез...

Разве ты был в Афганистане?

Мне бы автомат привезти!

Стал своих ребят искать. Он был там, я был там -- у нас один язык. Свой

язык. Мы понимаем друг друга. Вызывает меня ректор: "Мы тебя в институт с

тройками приняли, стипендию дали. Не ходи к ним... Зачем вы на кладбище

собираетесь? Беспорядок". Нам первое время не разрешали собираться вместе.

Нас боялись, мол, слухи нездоровые распространяем. Шумок. Ну, и если мы

организуемся, мы будем воевать за свои права. Нам надо давать квартиры, мы

заставили помогать матерям тех ребят, которые лежат в могилах. Потребуем

поставить памятники, ограды на этих могилах. А кому это, скажите, надо? Нас

уговаривали ребята, вы не очень распространяйтесь о том, что было, что

видели. Государственная тайна! Сто тысяч солдат в чужой стране -- тайна.

Даже какая жара в Кабуле -- тайна...

Война не делает человека лучше. Только хуже. Это однозначно. Я никогда

не вернусь в тот день, когда ушел на войну. Не стану тем, кем был до войны.

Как я могу стать лучше, если я видел... как за чеки покупают у медиков два

стакана мочи желтушника. Выпил. Заболел. Комиссовали. Как отстреливают себе

пальцы. Как уродуют себя затворами пулеметов. Как... Как... Как в одном

самолете возвращаются домой цинковые гробы и чемоданы с кожухами, джинсами,

женскими трусиками... Китайским чаем...

Раньше у меня дрожали губы при слове Родина. Теперь я такой клятвы не

дам. Бороться за что... За что бороться? Кому все это сказать? Воевали --

воевали. Ну и нормально. А, может, и за дело воевали? У нас каждое поколение

получает свою войну. Газеты напишут, что все правильно. И будет правильно. А

с другой стороны, начинают писать, что мы убийцы. Кому верить? Я не знаю. Я

никому не верю уже. Газеты? Я их не читаю. И даже их не выписываю. Сегодня

мы одно пишем, завтра другое. Время такое... Перестройка... Много правд...А

где одна, моя правда? Вот есть друзья. Одному, двум, трем -- верю. Могу во

всем положиться. А больше -- никому. Я уже шесть лет здесь, я все это

вижу...


Дали мне инвалидную книжечку -- положены льготы! Подхожу к кассе для

участников войны:

-- Ты куда, пацан? Перепутал.

Зубы стисну, молчу. За спиной:

-- Я Родину защищал, а этот...

Незнакомый кто спросит:

-- Где рука?

-- По пьянке под электричку попал. Отрезало.

Тогда понимают. Жалеют.

У Валентина Пикуля в романе: "Честь имею (Исповедь офицера российского

Генштаба)" недавно прочел: "Сейчас (имеются в виду позорные последствия

русско-японской войны 1905 года) многие офицеры подают в отставку, ибо

везде, где ни появятся, их подвергают презрению и насмешке. Дело доходит до

того, что офицер стыдится носить свой мундир, стараясь появляться в

штатском. Даже израненные калеки не вызывают сочувствия, а безногим нищим

подают намного больше, если они говорят, что ногу отрезало на углу Невского

и Литейного трамваем, а к Мукдену и Ляояну они никакого отношения не имеют".

Скоро о нас так напишут...

Мне кажется, что теперь я могу даже Родину поменять... Уехать...
Рядовой, связист

-- Сам просился... Мечтал попасть на эту войну...Было интересно...

Представлял себе, как там. Хотел узнать, что это такое, когда у тебя

одно яблоко и двое друзей, ты голодный и они голодные, и ты это яблоко

отдаешь. Я думал, что там все дружат, что там все братья. За этим туда ехал.

Вышел из самолета, таращусь на горы, а дембель (в Союз уже парень

летел) в бок толкает:

-- Давай ремень.

-- Чего?! -- Ремень у меня был свой, фарцовый.

-- Дурак, все равно заберут.

Забрали в первый же день. А я думал: "Афганистан -- это все дружат".

Идиот! Молодой солдат -- это вещь. Его можно поднять ночью и бить, колотить

стульями, палками, кулаками, ногами. Его можно ударить, избить в туалете

днем, забрать рюкзак, вещи, тушенку, печенье (у кого есть, кто привез).

Телевизора нет, радио нет, газет нет. Развлекались по закону слабого и

сильного. "Постирай, чижик, мне носки", -- это еще ничего, а вот другое: "А

ну-ка, чижик, оближи мне носки. Оближи хорошенько, да так, чтобы все

видели". Жара под семьдесят градусов, ходишь и шатаешься... Тебя носит в

разные стороны... Но во время боевых операций "деды" шли впереди, прикрывали

нас. Спасали. Это правда. Вернемся в казарму: "А ну-ка, чижик оближи мне

носки..."

А это страшнее, чем первый бой... Первый бой -- интересно! Смотришь как

художественное кино. Сотни раз в кино видел, как в атаку идут, а оказалось

-- выдумка. Не идут, а бегут, бегут не трусцой, красиво пригнувшись, а изо

всех сил, а сил тогда у человека как у сумасшедшего, и петляешь, как бешеный

заяц. Раньше любил парады на Красной площади, как идет военная техника.

Любил это... Теперь знаю: восхищаться этим нельзя, такое чувство, что скорее

бы эти танки, бронетранспортеры, автоматы поставили на место, зачехлили.

Скорее бы. Потому что это все для того, чтобы человека уничтожить...В пыль

его! В глину! Такого, как ты... Еще лучше -- пройти по Красной площади всем

афганским "протезникам"... Я бы пошел... Смотрите! У меня обе ноги выше




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница