Светлана Алексиевич. Цинковые мальчики



страница3/16
Дата31.07.2016
Размер3.59 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

конюшни. Ничего нет... Один шприц на всех... Офицеры выпьют спирт,

обрабатываем раны бензином. Раны плохо заживают... Помогало солнце. Яркое

солнце убивает микробы. Первых раненых увидела в нижнем белье и сапогах. Без

пижам. Пижамы не скоро появились. Тапочки тоже. И одеяла... У одного

мальчика... Помню одного мальчика: у него тело во все стороны гнулось,

костей как не было, ноги веревками. Из него вытащили десятка два осколков.

Весь март тут же, возле палаток, сваливали отрезанные руки, ноги...

Трупы... Они лежали в отдельной палате... Полуголые, с выколотыми глазами,

один раз -- с вырезанной звездой на животе... Раньше в кино о гражданской

войне такое видела. Цинковых гробов еще не было, еще не заготовили.

Скоро начали понемногу задумываться: кто же мы? Наши сомнения

начальству не понравились. Тапочек, пижам еще не было, а уже развешивали

привезенные лозунги, призывы, плакаты. На фоне лозунгов -- худые, печальные

лица наших ребят. Они остались в моем сознании так навсегда... Два раза в

неделю -- политическая учеба. Нас учили все время: священный долг, граница

должна быть на замке. Самая неприятная вещь в армии -- доносительство,

приказ доносить. По каждой мелочи. На каждого раненого, больного. Это

называлось: знать настроение... Армия должна быть здоровой... Положено было

"стучать" на всех. Жалеть нельзя было. Но мы жалели, на жалости там все

держалось...

Мы ехали... Спасать, помогать, любить. За этим мы ехали... Проходит

какое-то время, и я ловлю себя на мысли, что ненавижу. Ненавижу этот мягкий

и легкий песок, обжигающий, как огонь. Ненавижу эти горы. Ненавижу эти

низкорослые кишлаки, из которых в любой момент могут выстрелить. Ненавижу

случайного афганца, несущего корзину с дынями или стоящего возле своего

дома. Еще неизвестно, где он был этой ночью и что делал. Убили знакомого

офицера, недавно лечившегося в госпитале, вырезали две палатки солдат... В

другом месте была отравлена вода... Кто-то поднял красивую зажигалку, она

разорвалась в руках... Это же все наши мальчики гибли... Свои мальчики...

Надо это понять... Вы не видели обожженного человека? Не видели...Лица нет,

глаз нет, тела нет... Что-то сморщенное, покрытое желтой коркой --

лимфатической жидкостью. Не крик, а рык из-под этой корки...

Там жили ненавистью, выживали ненавистью. А чувство вины? Оно пришло не

там, а здесь, когда я уже со стороны посмотрела на это. Там мне все казалось

справедливостью, здесь я ужаснулась, вспомнив маленькую девочку, лежавшую в

пыли без рук, без ног... Как сломанная кукла... После нашей бомбежки... А мы

еще удивлялись, что они нас не любят. Они лечились в нашем госпитале...

Даешь женщине лекарство, а она не поднимает на тебя глаз, она тебе никогда

не улыбнется. Это даже обижало. Там обижало, здесь -- нет. Здесь ты уже

нормальный человек, к тебе возвратились все чувства.

Профессия у меня хорошая -- спасать, она меня и спасла. Я могу

оправдываться: мы там были нужны. Не всех спасли, кого могли спасти, -- вот

что самое страшное. Могла спасти -- не было нужного лекарства. Могла спасти

-- поздно привезли (кто был в медротах? -- плохо обученные солдаты,

научившиеся только перевязывать). Могла спасти -- не добудилась пьяного

хирурга. Могла спасти... Мы не могли даже правду написать в похоронках. Они

подрывались на минах... От человека часто оставалось полведра мяса... А мы

писали: погиб в автомобильной катастрофе, упал в пропасть, пищевое

отравление. Когда их уже стали тысячи, тогда нам разрешили сообщать правду

родным. К трупам я привыкла. Но то, что они такие молодые, родные,

маленькие, -- с этим невозможно было смириться.

Привозят раненого. Как раз я дежурила. Он открыл глаза, посмотрел на

меня:

-- Ну, все. -- И умер.



Трое суток его искали в горах. Нашли. Привезли. Он бредил: "Врача!

Врача!" Увидел белый халат, подумал -- спасен! А рана была несовместимая с

жизнью. Я только там узнала, что это такое: ранение -- в черепную коробку...

У меня в памяти свое кладбище, своя портретная галерея. В черной рамке.

Даже в смерти они не были равны. Почему-то тех, кто погиб в бою, жалели

больше. Умерших в госпитале -- меньше. Иногда они кричали,

умирая...Они...Так кричали! Помню, как умирал в реанимации майор. Военный

советник. К нему пришла жена. Он умер у нее на глазах... И она начала

страшно кричать... По-звериному... Хотелось закрыть все двери, чтобы никто

не слышал... Потому что рядом умирали солдаты... Мальчики... И их некому

было оплакивать... Умирали они одни. Она была лишняя среди нас...

-- Мама! Мама!

-- Я здесь, сынок, -- говоришь, обманываешь.

Мы стали их мамами, сестрами. И всегда хотелось оправдать это доверие.

Привезут солдаты раненого. Сдадут и не уходят:

-- Девочки, нам ничего не надо. Можно только посидеть у вас?

А здесь, дома... У них свои мамы, сестры. Жены. Здесь мы им не нужны.

Там они нам доверяли то о себе, что в этой жизни никому не расскажут. Ты

украл у товарища конфеты и съел. Здесь это чепуха. А там -- страшное

разочарование в себе. Человека те обстоятельства высвечивали. Если это трус,

то скоро становилось ясно -- трус, если это стукач, то сразу было видно --

стукач. Если бабник, все знали -- бабник. Не уверена, признается ли кто-либо

здесь, а там не от одного слышала: убивать может понравиться, убивать --

удовольствие. Это сильное чувство. Знакомый прапорщик уезжал в Союз и не

скрывал: "Как я жить теперь буду, мне же убивать хочется?" Наверное, это

тоже страсть: они говорили об этом спокойно. Мальчики -- с восторгом! -- как

сожгли кишлак, растоптали все. Они же не сумасшедшие? Сколько их таких

вернулось...Им убить человека ничего не стоит... Однажды в гости к нам

пришел офицер, он приехал из-под Кандагара. Вечером надо прощаться, а он

закрылся в пустой комнате и застрелился. Говорили, что пьяный был, не знаю.

Тяжело. Тяжело было прожить один день. Мальчик на посту застрелился. Три

часа на солнце. Мальчик домашний, не выдержал. Было много сумасшедших.

Вначале они лежали в общих палатах, потом поместили их отдельно. Они стали

убегать, их пугали решетки. Вместе со всеми им было легче. Одного очень

запомнила:

-- Садись. Я спою тебе дембельскую. -- Поет-поет и заснет.

Проснется:

-- Домой! Домой! К маме... Мне здесь жарко...

Все время просился домой.

Многие курили. Анашу, марихуану... Кто что достанет... Объясняли, что

становишься сильным, свободным от всего. В первую очередь от своего тела.

Как будто ты на цыпочках идешь, слышишь легкость в каждой клеточке,

чувствуешь каждый мускул. Хочется летать. Как будто летишь! Радость

неудержимая. Все нравится, смеешься над всякой ерундой. Слышишь лучше,

видишь лучше. Различаешь больше запахов, больше звуков. В этом состоянии

легче убивать--ты обезболился. Жалости нет. Легко умирать-- страх уходит.

Такое чувство, что на тебе бронежилет, что ты бронированный. Я умела их

слушать... Два раза... Я сама... Я два раза сама курила... В обоих случаях,

когда психика и физика не выдерживали. Работала в инфекционном отделении.

Должно быть тридцать коек, а лежит триста человек. Брюшной тиф, малярия. Им

выдавали простыни, одеяла, а они лежали на своих шинелях, на голой земле. В

трусах. Наголо остриженные, а с них сыплются вши... Платяные... Головные...

Такого количества вшей я себе не представляла... А рядом в кишлаке афганцы

ходили в наших больничных пижамах, с нашими простынями на голове вместо

чалмы. Да, наши мальчики все продавали. Я их не осуждаю... Нет... Чаще не

осуждаю. Они умирали за три рубля в месяц -- наш солдат получал восемь чеков

в месяц. Три рубля... Их кормили мясом с червями, ржавой рыбой... У нас у

всех была цинга, у меня выпали все передние зубы. Они продавали одеяла и

покупали анашу. Что-нибудь сладкое. Безделушки... Там такие яркие лавочки, в

этих лавочках так много привлекательного. У нас... В Союзе ничего этого нет,

они этого не видели. И они продавали оружие, патроны, чтобы их потом этими

же автоматами и патронами убивали. Покупали за это шоколад... Пирожки...

После всего там я другими глазами увидела свою страну...Зрачок стал

другой, он увеличился...

Страшно было сюда возвращаться. Как-то странно. Будто с тебя сорвали

всю кожу. Я все время плакала. Никого не могла видеть, кроме тех, кто там

был. С ними бы проводила день и ночь. Разговоры других казались суетой,

вздором каким-то. Полгода так длилось. А теперь сама в очереди за мясом

ругаюсь. Стараешься жить нормальной жизнью, как жила "до". Но этого не

получается. Я стала равнодушной к себе, к своей жизни. Жизнь кончена, ничего

дальше не будет. А у мужчин это переживание еще мучительнее. Женщина может

зацепиться за ребенка, а им не за что зацепиться. Они возвращаются,

влюбляются, у них рождаются дети, а все равно Афганистан для них выше всего.

Мне самой хочется разобраться, почему так? Зачем это все было? Почему так

это меня трогает? Там это загонялось внутрь, тут вылезло.

Их надо жалеть, жалеть всех, кто там был. Я взрослый человек, мне было

тридцать лет, и то какая ломка. А они --- маленькие, они ничего не понимали.

Их взяли из дому, дали в руки оружие. Им говорили, им обещали: идете на

святое дело, Родина вас не забудет. Теперь от них отводят глаза, стараются

забыть эту войну. Все! И первые те, кто нас туда послал. Даже сами мы при

встречах все реже говорим о войне. Эту войну никто не любит. Хотя я до сих

пор плачу, когда играют афганский гимн. Полюбила всю афганскую музыку. Это

как наркотик.

Недавно в автобусе встретила солдата. Мы его лечили. Он без правой руки

остался. Я его хорошо помнила, тоже ленинградец.

-- Может, тебе, Сережа, чем-нибудь помочь надо?

А он зло:

-- Да пошла ты!!

Я знаю, он меня найдет, попросит прощения. А у него кто просит? У всех,

кто там был? Кого сломало и перекорежило? Не говорю о калеках. Как надо не

любить свой народ, чтобы посылать его на такое. Я теперь не только любую

войну, я мальчишеские драки ненавижу. И не говорите мне, что война эта

кончилась. Летом дохнет горячей пылью, блеснет кольцо стоячей воды, резкий

запах сухих цветов... Как удар в висок...

Это будет преследовать нас всю жизнь...
Медсестра

-- Уже отдохнул от войны, отошел -- как передать все, что было...

Эту дрожь во всем теле, эту ярость...Как? До армии закончил

автотранспортный техникум, и меня назначили возить командира батальона. На

службу не жаловался. Но стали у нас настойчиво говорить об ограниченном

контингенте советских войск в Афганистане, ни один политчас не обходился без

этой информации: наши войска надежно охраняют границы Родины, оказывают

помощь дружественному народу. Мы стали волноваться -- могут на войну

послать. Чтобы обойти солдатский страх, нас решили, как я теперь понимаю,

обмануть.

Вызывали к командиру части и спрашивали:

-- Ребята, хотите работать на новеньких машинах?

Разумеется, в один голос:

-- Да! Мечтаем.

Дальше следовало:

-- Но сначала вы должны поехать на целину и помочь убрать хлеб.

Все согласились.

В самолете случайно услышали от летчиков, что летим в Ташкент. У меня

невольно возникли сомнения: на целину ли мы летим? Сели действительно в

Ташкенте. Строем отвели в огороженное проволокой место недалеко от

аэродрома. Сидим. Командиры ходят какие-то возбужденные, шепчутся между

собой. Подоспело время обеда, к нашей стоянке один за другим подтаскивают

ящики с водкой.

-- В колонну по два ста-а-а-новись!

Построили и тут же объявили, что, мол, через несколько часов за нами

прилетит самолет -- мы направляемся в Республику Афганистан выполнять свой

воинский долг. Присягу.

Что тут началось! Страх, паника превратили людей в животных -- одних в

тихих, других в разъяренных. Кто-то плакал от обиды, кто-то впал в

оцепенение, в транс от невероятного, гнусного обмана, совершенного над нами.

Вот для чего, оказывается, приготовили водку. Чтобы легче и проще с нами

поладить. После водки, когда в голову ударил еще и хмель, некоторые солдаты

пытались убежать, бросились драться с офицерами. Но лагерь оцепили солдаты с

автоматами, они стали теснить всех к самолету. В самолет нас грузили, как

ящики, нас забрасывали в железное пустое брюхо.

Так мы оказались в Афганистане... Скоро увидели раненых, убитых,

услышали слова: "разведка", "бой", "операция". Мне кажется...Как я теперь

понимаю, со мной случился шок...Я стал приходить в себя, осознавать ясно

окружающее лишь через несколько месяцев.

Когда моя жена спросила: "Как муж попал в Афганистан?", ей ответили:

"Изъявил добровольное желание". Такие же ответы получили все наши матери и

жены. Понадобись моя жизнь, моя кровь для большого дела, я сам сказал бы:

"Запишите меня добровольцем!" Но меня дважды обманули: отправили на войну и

не сказали правду, какая это война, -- правду я узнал через восемь лет.

Лежат в могилах мои друзья и не знают, как их обманули с этой подлой войной.

Я иногда им даже завидую: они никогда об этом не узнают. И их больше уже не

обманут...
Рядовой, водитель

-- Очень скучала без Родины...

Муж служил долгое время в Германии, затем в Монголии... Двадцать лет

моих прошли вне Родины, которую я любила безудержной любовью. И я написала в

Генеральный штаб, что всю жизнь за границей, больше не могу. Прошу помочь

вернуться домой...

Мы уже сели в поезд, а я все не верила. Каждую минуту спрашивала у

мужа:


-- Мы едем в Советский Союз? Ты меня не обманываешь?

На первой станции взяла в руку кусочек родной земли, смотрю на нее и

улыбаюсь -- родная! Я ее ела, поверьте. Умывала ею лицо.

Мой любимый...Мой...Наш... Юра у меня -- старшенький. Нехорошо матери в

этом признаваться, но я любила его больше всех на свете. Больше, чем мужа,

больше, чем второго сына, я любила всех, но его как-то особенно. Он был

маленький, я спала и держала его за ножку. Не могла себе представить: как

это я побегу в кино, а сына оставлю с кем-то. Брала его, трехмесячного,

несколько бутылочек молока, и мы отправлялись в кино. Могу сказать, что я

всю жизнь была с ним. Воспитывала его только по книгам, по идеальным

образам: Павка Корчагин, Олег Кошевой, Зоя Космодемьянская. В первом классе

знал наизусть не сказки, не детские стихи, а целые страницы из "Как

закалялась сталь" Николая Островского.

Учительница была в восторге:

-- Кто твоя мама, Юра? Ты уже так много прочитал.

-- Моя мама работает в библиотеке.

Он знал идеалы, но он не знал жизни. Я тоже, столько лет живя вдали от

Родины, воображала, что жизнь состоит из идеалов. Вот случай. Мы уже

вернулись в родные места, жили в Черновцах. Юра учился в военном училище.

Однажды, в два часа ночи -- звонок в дверь. Стоит на пороге он.

-- Ты, сынок? Что так поздно? Почему в дождь? Мокрый весь...

-- Мама, я приехал тебе сказать: мне трудно жить. То, чему ты учила...

Ничего этого нет... Откуда ты это все взяла? А это только начало... Как я

буду жить дальше?

Всю ночь мы с ним просидели на кухне. О чем я могла говорить? Все о том

же: жизнь прекрасна, люди хорошие. Все правда. Тихо меня слушал. Утром уехал

в училище.

Не раз я настаивала:

-- Юра, бросай училище, иди в гражданский институт. Твое место там. Я

же вижу, как ты мучаешься.

Он не был доволен своим выбором, потому что военным стал случайно. Из

него мог бы получиться хороший историк... Ученый. Жил он книгами... "Какая

прекрасная страна -- Древняя Греция". И читает все о Греции. Потом об

Италии: "Мама, Леонардо да Винчи думал о полетах в космос. Когда-нибудь

разгадают улыбку Джоконды..."А в десятом классе на зимних каникулах поехал в

Москву. Там у меня живет брат, полковник в отставке Юра с ним поделился:

"Хочу поступать в университет на философский факультет". Тот не одобрил:

-- Ты честный парень, Юра. Быть философом в наше время тяжело. Надо

обманывать себя и других. Будешь говорить правду, угодишь за решетку или в

сумасшедший дом.

И весной Юра решает:

-- Мама, не спрашивай меня ни о чем. Я буду военным.

Я видела в военном городке цинковые гробы. Но тогда: один сын -- в

седьмом классе, другой -- еще меньше. Надеялась: пока они вырастут, война

кончится. Разве война может быть такой длинной? "А она оказалась длиной в

школу, в десять лет", -- сказал кто-то на Юриных поминках.

Выпускной вечер в училище. Сын -- офицер. Но я не понимала, как это Юре

надо будет куда-то уезжать. Не представляла ни на миг своей жизни без него.

-- Куда тебя могут послать?

-- Попрошусь в Афганистан.

-- Юра!!!

-- Мама, ты меня воспитала таким, теперь не вздумай перевоспитывать. Ты

правильно меня воспитала. Все те выродки, которых я встречал в жизни, -- не

мой народ и не моя Родина. Я поеду в Афганистан, чтобы доказать им, что в

жизни есть высокое и не каждому хватает для счастья забитый мясом

холодильник и "Жигули". Есть еще что-то... Ты так учила...

Он не один попросился в Афганистан, много мальчиков подавало рапорт.

Все они -- из хороших семей: у одного отец -- председатель колхоза, у

другого--сельский учитель...Мама медсестра...

Что я могла сказать своему сыну? Что Родине это не нужно? А те, кому он

хочет что-то доказать, как считали, так и будут считать, мол, в Афганистан

едут только за тряпками, за чеками. За орденами, за карьерой. Для них Зоя

Космодемьянская -- фанатичка, а не идеал, потому что нормальный человек на

такое не способен.

Не знаю, что со мной произошло: плакала, умоляла. Призналась ему в том,

в чем сама себе боялась признаться...Но о чем уже говорили... Уже потихоньку

шептались на кухнях. Я его просила:

-- Юрочка, жизнь совсем не такая, как я тебя учила. И если я узнаю, что

ты в Афганистане, выйду на площадь... На Лобное место... Оболью себя

бензином и сожгу. Тебя убьют там не за Родину, тебя убьют неизвестно за

что... Просто так... Разве может Родина посылать на гибель своих лучших

сыновей без великой идеи?

И он обманул меня, сказал, что поедет в Монголию. Но я знала: это же

мой сын, он будет в Афганистане.

В это же время ушел в армию Гена, мой младший. Я за него была спокойна,

он вырос другим. Их вечный спор с Юрой.

Юра:

-- Ты, Гена, мало читаешь. Никогда не увидишь у тебя книгу на коленях.



Всегда-- гитара.

Гена:


-- Я не хочу быть таким, как ты. Я хочу быть как все.

Они уехали, я перешла жить к ним в детскую. Потеряла интерес ко всему,

кроме их книг, их вещей, их писем. Юра писал о Монголии, но так запутывался

в географии, что я уже не сомневалась, где он. Днем и ночью перебирала свою

жизнь... Резала себя на кусочки... Эту боль не передать никакими словами...

Я сама его туда отправила. Сама!

...Входят какие-то чужие люди, по их лицам сразу ловлю -- они принесли

мне беду. Отступаю в комнату. Остается последняя страшная надежда:

-- Гена?!

Они отводят глаза. А я еще раз готова отдать им одного сына, чтобы

спасти другого.

-- Гена?!

Тихо-тихо кто-то из них произнес:

-- Нет, Юра.

Дальше не могу... Не могу дальше... Два года я умираю... Я ничем не

больна, но я умираю. Я не сожгла себя на площади, муж не отнес и не бросил

им в лицо партбилет. Мы, наверное, уже умерли... Только никто об этом не

знает...


Мы сами об этом не знаем...

Мать

-- Сразу я себя убедил: "Я все забываю... Я все забываю..."

У нас в семье табу на эту тему. Жена там поседела в сорок лет, у дочери

были длинные волосы, сейчас носит короткую стрижку. Во время ночных

обстрелов Кабула не могли ее добудиться и тянули за косы. А через четыре

года меня вдруг понесло, понесло... Хочу говорить... И вчера зашли случайные

гости, не могу себя остановить... Принес альбом... Показал слайды: зависают

над кишлаком "вертушки", кладут на носилки раненого, рядом -- его оторванную

ногу в кроссовке. Пленные, приговоренные к расстрелу, наивно смотрят в

объектив, через десять минут их уже не будет... Аллах акбар! Оглянулся:

мужчины на балконе курят, женщины удалились на кухню. Сидят только их дети.

Подростки. Этим любопытно. Не понимаю, что со мной творится? Хочу говорить.

Отчего вдруг? Чтобы ничего не забыть...

Как было тогда, что я чувствовал тогда -- не передам. Я смогу

рассказать о своих чувствах сейчас... Через четыре года... Через десять лет

все станет звучать иначе, может быть, разобьется вдребезги.

Была какая-то злость. Досада. Почему я должен ехать? Почему на мне

сошлось? Но ощутил нагрузку, не сломался -- это дало удовлетворение.

Начинаешь готовиться с самой мелочевки: какой ножик с собой взять, какой

бритвенный прибор... Собрался... И тут уже невтерпеж: скорее встретиться с

неизвестным, чтобы не прошел подъем, высота чувств. Схема получается... Это

вам расскажет любой и каждый... А меня озноб или пот прошибает... И еще

такой момент: когда самолет приземлился, облегчение и в то же время

возбуждение -- сейчас все начнется, увидим, пощупаем, поживем этим.

Стоят трое афганцев, о чем-то разговаривают, смеются. Пробежал вдоль

торговых рядов грязный мальчишка, нырнул куда-то в толстые тряпки под

прилавок. Уставился на меня зеленым немигающим глазом попугай. Я смотрю и не

понимаю, что происходит... Они не прерывают разговора... Тот, что спиной ко

мне, поворачивается... И я смотрю на дуло пистолета... Пистолет

поднимается... поднимается... Вот отверстие... Я его вижу. Одновременно я

слышу резкий щелчок, и одновременно меня нет... Я нахожусь в одно и то же

время и по ту, и по эту сторону... Но я еще не лежу, а стою. Хочу с ними

говорить, не могу: а-а-а-а...

Мир проявляется медленно, как фотография... Окно... Высокое окно...

Что-то белое и что-то большое, грузное в этом белом... Кто-то... Очки

мешают, не разглядеть лица... С него капает пот... И капли пота меня больно

ударяют по лицу... Поднимаю неподъемные веки и слышу облегченный вздох:

-- Ну все, товарищ подполковник, вернулся из "командировки".

Но если я подниму голову, хотя бы поверну ее, у меня куда-то

проваливается мозг. Сознание мерцает... Опять ныряет в толстые тряпки под

прилавок мальчишка... Уставился на меня немигающим зеленым глазом попугай...

Стоят трое афганцев... Тот: что спиной ко мне: поворачивается... И я

упираюсь взглядом в дуло пистолета... Вот отверстие... Я его вижу... Теперь

я не жду знакомого щелчка... Кричу: "Я должен тебя убить! Я должен тебя

убить!.."

Какого цвета крик? Какого вкуса? А какого цвета кровь? В госпитале --

она красная, на сухом песке -- серая, на скале -- ярко-синяя к вечеру, уже




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница