Светлана Алексиевич. Цинковые мальчики



страница2/16
Дата31.07.2016
Размер3.59 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
x x x
Не называю в книге подлинных имен. Одни просили о тайне исповеди,

других сама не могу оставить беззащитными перед теми, кто поспешит

упрекнуть, бросить в их сторону: "Полный рот крови, а они еще говорят".

А в дневнике я сохранила фамилии. Может, когда-нибудь мои герои

захотят, чтобы их узнали:

Сергей Амирханян, капитан; Владимир Агапов, старший лейтенант,

начальник расчета; Татьяна Белозерских, служащая; Виктория Владимировна

Барташевич, мать погибшего рядового Юрия Барташевича; Дмитрий Бабкин,

рядовой, оператор-наводчик; Сайя Емельяновна Бабук, мать погибшей медсестры

Светланы Бабук; Мария Терентьевна Бобкова, мать погибшего рядового Леонида

Бобкова; Олимпиада Романовна Баукова, мать погибшего рядового Александра

Баукова; Таисия Николаевна Богуш, мать погибшего рядового Виктора Богуша;

Виктория Семеновна Валович, мать погибшего старшего лейтенанта Валерия

Валовича; Татьяна Гайсенко, медсестра; Вадим Глушков, старший лейтенант,

переводчик; Геннадий Губанов, капитан, летчик; Инна Сергеевна Галовнева,

мать погибшего старшего лейтенанта Юрия Галовнева; Анатолий Деветьяров,

майор, пропагандист артполка; Денис Л., рядовой гранатометчик; Тамара

Довнар, жена погибшего старшего лейтенанта Петра Довнара; Екатерина

Никитична Платицына, мать погибшего майора Александра Платицина, Владимир

Ероховец, рядовой гранатометчик; Софья Григорьевна Журавлева, мать погибшего

рядового Александра Журавлева; Наталья Жестовская, медсестра; Мария

Онуфриевна Зильфигарова, мать погибшего рядового Олега Зильфигарова; Вадим

Иванов, старший лейтенант, командир саперного взвода; Галина Федоровна

Ильченко, мать погибшего рядового Александра Ильченко; Евгений Красник,

рядовой, мотострелок; Константин М., военный советник; Евгений Котельников,

старшина, санинструктор разведроты; Александр Костаков, рядовой, связист;

Александр Кувшинников, старший лейтенант, командир минометного взвода;

Надежда Сергеевна Козлова, мать погибшего рядового Андрея Козлова; Марина

Киселева, служащая; Тарас Кецмур, рядовой; Петр Курбанов, майор, командир

горнострелковой роты; Василий Кубик, прапорщик; Олег Лелюшенко, рядовой,

гранатометчик; Александр Лелетко, рядовой; Сергей Лоскутов, военный хирург,

Валерий Лисиченок, сержант связист; Александр Лавров, рядовой, Вера Лысенко,

служащая; Артур Метлицкий, рядовой, разведчик, Евгений Степанович Мухортов,

майор, командир батальона, и его сын Андрей Мухортов, младший лейтенант;

Лидия Ефимовна Манкевич, мать погибшего сержанта Дмитрия Манкевича; Галина

Млявая, жена погибшего капитана Степана Млявого; Владимир Михолап, рядовой,

минометчик; Максим Медведев, рядовой авианаводчик, Александр Николаенко,

капитан, командир звена вертолетов; Олег Л., вертолетчик; Наталья Орлова,

служащая; Галина Павлова, медсестра; Владимир Панкратов, рядовой, разведчик;

Виталий Руженцев, рядовой, водитель; Сергей Русак, рядовой, танкист; Михаил

Сиротин, старший лейтенант, летчик; Александр Сухоруков, старший лейтенант,

командир горнострелкового взвода; Тимофей Смирнов, сержант артиллерист;

Валентина Кирилловна Санько, мать погибшего рядового Валентина Санько;Нина

Ивановна Сидельникова, мать, Владимир Симанин, подполковник; Томас М.,

сержант, командир взвода пехоты; Леонид Иванович Татарченко, отец погибшего

рядового Игоря Татарченко; Вадим Трубин, сержант, боец спецназа, Владимир

Уланов, капитан; Тамара Фадеева, врач-бактериолог; Людмила Харитончик, жена

погибшего старшего лейтенанта Юрия Харитончика; Анна Хакас, служащая;

Валерий Худяков, майор; Валентина Яковлева, прапорщик, начальник секретной

части...


ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

"Ибо многие придут под именем Моим..."
Утром длинный, как автоматная очередь, звонок:

-- Послушай, -- начал он, не представившись, -- читал твой пасквиль,

если еще хоть строчку напечатаешь...

-- Кто вы?

-- Один из тех , о ком ты пишешь. Нас еще позовут, нам еще дадут в руки

оружие, чтобы мы навели порядок. Придется ответить за все. Только печатайте

по- больше своих фамилий и не скрывайтесь за псевдонимами. Ненавижу

пацифистов! Ты поднималась с полной выкладкой в горы, шла на бэтээре, когда

пятьдесят градусов выше нуля? Ты слышишь по ночам резкую вонь колючек? Не

слышишь...Нет...Значит, не трогай! Это наше! Зачем тебе? Ты - баба, детей

рожай !

-- Почему не назовешь себя?

-- Не трогай! Лучшего друга, он мне братом был, в целлофановом мешке с

рейда принес... Отдельно голова, отдельно руки, ноги... Сдернутая кожа, как

с кабана... Разделанная туша... А он на скрипке играл, стихи сочинял. Вот он

бы написал, а не ты... Мать его через два дня после похорон в психушку

увезли. Она на кладбище спала, на его могиле. Зимой спала на снегу. Ты!

Ты... Не трогай это! Мы были солдатами ,нас туда послали. Мы выполняли

приказ. Я дал военную присягу. Знамя на коленях целовал.

-- "Берегитесь, чтобы кто не прельстил вас; ибо многие придут под

именем Моим". Новый завет. Евангелие от Матфея.

-- Умники! Через десять лет все стали умниками. Хотите чистенькими

остаться? А мы - черненькие... Ты даже не знаешь, как пуля летит. Ни разу не

стреляла, автомат в руках не держала. Плевать мне на ваши Новые заветы! На

вашу правду! Я свою правду в целлофановом мешке нес... Отдельно голова,

отдельно руки...Другой правды нет... -- И гудок в трубке, похожий на далекий

взрыв.

Все-таки я жалею, что мы с ним не договорили. Может быть, это был мой

главный герой...

Автор


-- Ко мне пробивались только голоса... Как я ни напрягался, голоса были

без лиц. Они то уходили, то возвращались. Кажется, успел подумать: "Умираю".

И открыл глаза...

Я пришел в себя в Ташкенте на шестнадцатый день после подрыва. Когда

приходишь в сознание, чувствуешь себя мерзко, кажется, что лучше не

быть...Уже назад не возвращаться... Было бы комфортнее. Туман и тошнота, это

даже не тошнота, а захлебывание, как будто в легких полно воды. Долго

выходишь из этого состояния...Туман и тошнота...Голова болит от собственного

шепота, громче шепота говорить я не мог. Позади уже был кабульский

госпиталь. В Кабуле мне вскрыли череп -- там была каша, удалили мелкие

кусочки костей, собрали на шурупы без суставов левую руку. Первое чувство:

сожаление о том, что ничего не вернется, не увижу друзей, самое обидное --

не смогу залезть на турник.

Провалялся по госпиталям без пятнадцати дней два года. Восемнадцать

операций, четыре -- под общим наркозом. Про меня студенты курсовые писали:

что у меня есть, чего у меня нет. Сам побриться не мог, брили ребята. Первый

раз они вылили на меня бутылку одеколона, а я кричу: "Давайте другую!" Нет

запаха. Я его не слышу. Вытащили все из тумбочки: колбасу, огурцы, мед,

конфеты -- ничего не пахнет! Цвет есть, вкус есть, а запаха нет. Чуть с ума

не сошел! Пришла весна, деревья зацвели, а я все это вижу, а не слышу. У

меня вынули полтора кубических сантиметра мозга, и, видно, какой-то центр

был удален, тот, с которым связаны запахи. Я и сейчас, пять лет прошло, не

слышу, как пахнут цветы, табачный дым, женские духи. Одеколон могу услышать,

если запах грубый и сильный, но флакон надо сунуть под самый нос. Видно,

оставшаяся часть мозга взяла потерянную способность на себя. Думаю, так.

В госпитале получил письмо от друга. От него узнал, что наш бэтээр

подорвался на итальянской фугасной мине. Он видел, как вместе с двигателем

вылетел человек... Это был я...

Выписали меня, дали пособие -- триста рублей. За легкое ранение

положено сто пятьдесят, за тяжелое -- триста. Дальше живи, как хочешь.

Пенсия -- гроши. Переходи на иждивение к родителям. У моего отца без войны

-- война. Поседел, гипертоником стал.

На войне я не прозрел, я стал прозревать после. И все закрутилось в

обратную сторону...

Призвали меня в восемьдесят первом. Война шла уже два года, но на

"гражданке" о ней знали мало и говорили мало. В нашей семье считалось: раз

правительство послало туда войска, значит, надо. Так рассуждали мой отец,

соседи. Не помню, чтобы кто-нибудь имел другое мнение. Даже женщины не

плакали, все это было еще далеко и не страшно. Война и не война, если война,

то какая-то странная, без убитых и пленных. Еще никто не видел цинковых

гробов. Это потом мы узнали, что гробы уже в город привозили, но хоронили

тайком, ночью, на могильных плитах писали "умер", а не "погиб". Но никто не

задавался вопросом: с чего это вдруг у нас стали умирать в армии

девятнадцатилетние парни? От водки или от гриппа, а может, апельсинами

объелись. Плакали их близкие, а остальные жили, как жили, если их не

коснулось. В газетах писали, что наши солдаты строят мосты, сажают аллеи

дружбы, а наши врачи лечат афганских женщин и детей.

В витебской "учебке" не было секретом, что нас готовят в Афганистан.

Многие старались "откосить" любой ценой. Один признался, что боится, мол,

нас там всех перестреляют. Я стал его презирать. Перед самым отъездом еще

один отказался ехать: сначала обманывал -- потерял комсомольский билет,

билет нашелся, придумал -- девушка у него рожает. Я считал его ненормальным.

Мы ехали делать революцию! Так нам говорили. И мы верили. Представлялось

впереди что-то романтическое.

Пуля натыкается на человека, ты слышишь -- его не забыть, ни с чем не

перепутать -- характерный мокрый шлепок. Знакомый парень рядом падает лицом

вниз, в едкую, как пепел, пыль. Ты переворачиваешь его на спину: в зубах

зажата сигарета, которую только что ему дал... Она еще дымится... Я не готов

был стрелять в человека, я еще из мирной жизни... Из мира...Первый раз

действуешь как во сне: бежишь, тащишь, стреляешь, но ничего не запоминаешь,

после боя не можешь рассказать. Все будто за стеклом... За стеной

дождя...Как страшный сон видишь. От испуга просыпаешься, а вспомнить ничего

не можешь. Чтобы испытать ужас, оказывается, надо его запомнить, привыкнуть

к нему. Через две-три недели от тебя прежнего ничего не остается, только

твое имя. Ты -- это уже не ты, а другой человек. Думаю, так...Видно, это

так...И этот другой... Этот человек при виде убитого уже не пугается, а

спокойно или с досадой думает о том, как будет его стаскивать со скалы или

тянуть по жаре на себе несколько километров. Он не представляет... А он уже

знает, как пахнут на жаре вывернутые внутренности и не выстирывается запах

человеческого кала и крови. Воображение? Воображение притихает. Ты видишь: в

грязной луже расплавленного металла скалятся обгоревшие черепа -- будто

несколько часов назад тут не кричали, а смеялись, умирая. Но все вдруг

обыкновенно...Просто...Появляется обостренное и волнующее возбуждение при

виде убитого: не меня! Это так быстро происходит... Вот такое превращение...

Очень быстро. Я думаю со всеми.

Для людей на войне в смерти нет тайны. Убивать -- это просто нажимать

на спусковой крючок. Нас учили: остается живым тот, кто выстрелит первым.

Таков закон войны. "Тут вы должны уметь две вещи -- быстро ходить и метко

стрелять. Думать буду я", -- говорил командир. Мы стреляли, куда нам

прикажут. Я был приучен стрелять, куда мне прикажут. Стрелял, не жалел

никого. Мог убить ребенка. Ведь с нами там воевали все: мужчины, женщины,

старики, дети. Идет колонна через кишлак. В первой машине глохнет мотор.

Водитель вылазит из кабины, поднимает капот... Пацан, лет десяти, ему ножом

-- в спину... Там, где сердце. Солдат лег на двигатель... Из мальчишки

решето сделали... Дай в тот миг нам команду - превратили бы кишлак в пыль.

Стерли. Каждый старался выжить. Думать было некогда. Нам же по

восемнадцать-двадцать лет. К чужой смерти я привык, а собственной боялся.

Видел, как от человека в одну секунду ничего не остается, словно его совсем

не было. И в пустом гробу отправляли на родину парадную форму. Чужой земли

насыплют, чтобы нужный вес был... Хотелось жить... Никогда так не хотелось

жить, как там. Вернемся из боя, смеемся. Я никогда так не смеялся, как там.

Старые анекдоты шли у нас за первый сорт. Вот хотя бы этот...

Попал фарцовщик на войну. Первым делом выяснил, сколько чеков стоит

один пленный "дух". В восемь чеков оценен. Через два дня стоит пыль возле

гарнизона: ведет он двести пленных. Друг просит: "Продай одного. Семь чеков

дам". -- "Что ты, дорогой. Сам за девять купил".

Сто раз будет кто-нибудь рассказывать -- сто раз будем смеяться.

Хохотали до боли в животах из-за любого пустяка.

Лежит "дух" (так мы называли душманов-моджахедов) со словарем. Снайпер.

Увидел три маленькие звездочки -- старший лейтенант...Полистал словарь: за

три звездочки -- пятьдесят тысяч афгани. Щелк! Одна большая звезда -- майор

-- двести тысяч афгани. Щелк! Две маленькие звездочки -- прапорщик. Щелк!

Ночью главарь расплачивается: за старшего лейтенанта -- дать афгани, за

майора -- дать афгани. За... Что? Прапорщик? Ты же нашего кормильца убил.

Кто сгущенку и консервы, кто одеяла нам продаст? Повесить!

О деньгах говорили много. Больше, чем о смерти. Я ничего не привез.

Осколок, который из меня вытащили, - и все. Кто-то брал...Фарфор,

драгоценные камни, украшения, ковры... Это на боевых, когда ходили в

кишлаки... Кто-то покупал, менял... Рожок патронов за косметический набор:

тушь, пудра, тени для любимой девушки. Патроны продавали вареные... Пуля

вареная не вылетает, а выплевывается из ствола. Убить ею нельзя. Ставили

ведра или тазы, бросали туда патроны и кипятили два часа. Готово! Вечером

несли на продажу. Бизнесом занимались командиры и солдаты, герои и трусы. В

столовых исчезали ножи, миски, ложки, вилки. В казармах недосчитывались

кружек, табуреток, молотков. Пропадали штыки от автоматов, зеркала с машин,

запчасти...В том числе и награды...В дуканах брали все, даже тот мусор,

который вывозился из гарнизонного городка: консервные банки, старые газеты,

ржавые гвозди, куски фанеры, целлофановые мешочки... Мусор продавался

машинами. Доллар и вода всегда найдут себе дорогу. Везде. Солдат мечтал...

Было три...Три солдатских мечты: купить платок матери, подружке -

косметический набор, а себе плавки, тогда плавок в Союзе не было. Вот такая

это была война.

Нас зовут "афганцами". Чужое имя. Как знак. Метка. Мы не такие, как

все. Другие. Какие? Я не знаю, кто я: герой или дурак, на которого надо

пальцем показывать? А может, преступник? Уже говорят, что это была

политическая ошибка. Сегодня тихо говорят, завтра будут громче. А я там

кровь оставил... Свою... И чужую... Нам давали ордена, которые мы не

носим... Мы еще будем их возвращать... Ордена, полученные честно на

нечестной войне... Приглашают выступать в школы. А что рассказывать? О

боевых действиях... О первом убитом.... О том, как я до сих пор боюсь

темноты, что-нибудь упадет -- вздрагиваю? Как брали пленных, но до полка не

доводили...Не всегда...(Молчит). За полтора года войны я не видел ни одного

душмана живого, только мертвых. О коллекциях засушенных человеческих ушей?

Боевые трофеи... Ими хвастались... О кишлаках после артиллерийской

обработки, похожих уже не на жилье, а на разрытое поле? Об этом, что ли,

хотят услышать в наших школах? Нет, там нужны герои. А я помню, как мы

разрушали, убивали и тут же строили, раздавали подарки. Все это существовало

так рядом, что разделить до сих пор не могу. Боюсь этих

воспоминаний...Прячусь от них...Отмахиваюсь... Не знаю ни одного человека,

кто бы вернулся оттуда -- и не пил, не курил. Слабые сигареты меня не

спасают, ищу "Охотничьи", которые мы там курили... А курить врачи

запрещают... У меня половина головы из железа. И выпить не могу...

Не пишите только о нашем афганском братстве. Его нет. Я в него не верю.

На войне всех объединял страх: нас одинаково обманули, мы одинаково хотели

жить и одинаково хотели домой. Здесь нас объединяет то, что у нас ничего

нет, а блага в нашей стране раздают по блату и привилегиям. За кровь. У нас

одна проблема: пенсии, квартиры, хорошие лекарства, протезы, мебельные

гарнитуры... Решим их, и наши клубы распадутся. Вот я достану, пропихну,

выгрызу себе квартиру, мебель, холодильник, стиральную машину, японский

"видик" -- и все! Сразу станет ясно, что мне в этом клубе больше делать

нечего. Молодежь к нам не потянулась. Ей мы непонятны. Вроде приравнены к

участникам Великой Отечественной войны, но те Родину защищали, а мы? Мы были

в роли немцев -- как мне один парень сказал. Думаю так...Так...Так они на

нас смотрят... А мы на них злы. Они тут музыку слушали, с девушками

танцевали, книжки читали, пока мы там кашу сырую ели и подрывались на минах.

Кто там со мной не был, не видел, не пережил, не испытал -- тот мне никто.

Через десять лет, когда у нас вылезут наши гепатиты, контузии, малярии,

от нас будут избавляться... На работе, дома... Нас перестанут сажать в

президиумы. Всем мы будем в тягость... Зачем ваша книга? Для кого? Нам, кто

оттуда вернулся, все равно не понравится. Разве расскажешь все, как было?

Как убитые верблюды и убитые люди лежат в одной луже крови, их кровь

перемешалась. А больше кому это нужно? Мы всем чужие. Все, что у меня

осталось, -- это мой дом, жена, ребенок, которого она скоро родит. Несколько

друзей оттуда. Больше я никому не верю.

И уже не поверю...
Рядовой, гранатометчик

-- Десять лет я молчал...Молчал про все...

В газетах писали: полк совершил учебный марш... Провел учебную

стрельбу... Мы читали, и было обидно. Наш взвод сопровождал машины. Машину

можно отверткой пробить, для пули она -- мишень. Каждый день в нас стреляли,

нас убивали. Убили рядом знакомого парня... Первого на моих глазах... Мы еще

мало знали друг друга... Из миномета стреляли. Умирал он долго, в нем сидело

много осколков. Нас узнавал. Но звал незнакомых нам людей...

Перед отправкой в Кабул чуть не подрался с одним, а его друг от меня

его оттаскивает.

-- Что ты с ним ссоришься, он завтра летит в Афган!

Там у нас никогда так не было, чтобы у каждого свой котелок, своя

ложка. Один котелок -- все навалимся, человек восемь. Но Афган -- не

детективная история, не приключение... Лежит убитый крестьянин -- тщедушное

тело и большие руки... Во время обстрела просишь (кого просишь, не знаю,

Бога просишь): пусть земля расступится и спрячет меня. Пусть камень

расступится... Собаки скулят... Жалобно скулят минно-розыскные собаки. Их

тоже убивали, ранили. Убитые овчарки и люди, забинтованные собаки и люди.

Люди без ног, собаки без лап. Не разобрать, где на снегу собачья кровь,а где

человеческая. Сбросят в одну кучу трофейное оружие -- китайское,

американское, пакистанское, советское, английское, -- оно, я удивлялся,

красивое, но это все для того, чтобы тебя убить. Страх! Мне не стыдно за

этот страх. Страх человечнее смелости. Это я понял... Боишься и жалеешь,

хотя бы самого себя... Оглядываешься вокруг, начинаешь замечать жизнь...Все

останется жить, а ты исчезнешь. Не хочется думать, что будешь лежать

невзрачный и маленький, за тысячу километров от дома. Уже в космос люди

летают, а как убивали друг друга тысячи лет назад, так и убивают. Пулей,

ножом, камнем... В кишлаках наших солдат вилами деревянными закалывали...

Вернулся в восемьдесят первом году... Все было на "ура". Выполнили

интернациональный долг! Священный! Герои! Приехал в Москву утром, рано

утром. Приехал на поезде. Дождаться вечера, чтобы сутки терять, не мог.

Добирался на попутках: до Можайска на электричке, до Гагарина -- на рейсовом

автобусе, потом до Смоленска уже на перекладных. И от Смоленска до Витебска

-- на грузовой машине. Всего шестьсот километров. Никто деньги не брал,

когда узнавали, что из Афгана. Это я запомнил... Последние два километра --

пешком. Бегом. Так и добежал до дома.

Дома -- запах тополей, звенят трамваи, девочка ест мороженое. И тополя,

тополя пахнут! А там природа -- это зеленая зона, так называемая "зеленка",

оттуда стреляют. Так хотелось увидеть березку и синичку нашу. Углов

боялся... Зайти за угол дома... Угол впереди, все внутри сжимается -- а кто

там за углом? Еще год боялся выйти на улицу: бронежилета нет, каски нет,

автомата нет, как голый. А ночью сны: кто-то в лоб целится и такой калибр,

что полголовы снесет... Бросался на стену... Затрещит телефон, у меня

испарина на лбу - стреляют ! Откуда? Начинаешь шарить глазами по

сторонам...Утыкаешься в книжную полку...А-а-ах! Я дома...

В газетах по-прежнему писали: вертолетчик икс совершил учебный полет...

Награжден орденом Красной Звезды... В Кабуле состоялся концерт в честь

Первого мая с участием советских солдат... Афган освободил меня...Излечил от

иллюзии веры в то, что все у нас правильно и в газетах пишут правду, по

телевизору говорят правду. "Что делать? Что делать?" -- спрашивал я себя.

Хотел на что-то решиться, куда-то пойти. А куда? Мать уговаривала и никто из

друзей не поддержал. Мол, все молчат. Так надо.

Вот вам рассказал...Впервые попробовал говорить то, что думаю.

Непривычно...


Рядовой, мотострелок

-- Боюсь начинать рассказывать...Опять навалятся эти тени...

Каждый день... Каждый день я себе там говорила: "Дура я, дура. Зачем

это сделала?" Особенно ночью появлялись такие мысли, когда не работала, а

днем были другие: как всем помочь? Раны ужасные... Меня потрясало, зачем

такие пули? Кто их придумал? Разве человек их придумал? Входное отверстие --

маленькое, а внутри кишки, печень, селезенка -- все посечено, разорвано.

Мало убить, ранить, надо еще заставить так мучиться... Они кричали всегда:

"Мама!" Когда болит... И страшно... Других имен я не слышала...

Я ведь хотела уехать из Ленинграда, на год-два, но уехать. Умер

ребенок, потом умер муж. Ничего не держало меня в этом городе, наоборот, все

напоминало, гнало. Там мы с ним встречались... Здесь первый раз

поцеловались... В этом роддоме я родила...

Вызвал главврач:

-- Поедете в Афганистан?

-- Поеду.

Мне надо было видеть, что другим хуже, чем мне. И я это увидела.

Война, нам говорили, справедливая, мы помогаем афганскому народу

покончить с феодализмом и построить светлое социалистическое общество. О

том, что наши ребята погибают, как-то умалчивалось, мы поняли так, что там

много инфекционных заболеваний: малярия, брюшной тиф, гепатит. Восьмидесятый

год... Начало... Прилетели в Кабул... Под госпиталь отдали старые английские




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница