Светлана Алексиевич. Цинковые мальчики



страница11/16
Дата31.07.2016
Размер3.59 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16
ДЕНЬ ТРЕТИЙ


"Не обращайтесь к вызывающим мертвых.

И к волшебникам не ходите..."

"Вначале сотворил Бог небо и землю...

И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день

один.

И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от

воды...

И назвал Бог твердь небом. И был вечер, и было утро: день второй.

И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место и да

явится суша. И стало так...

И произвела земля зелень: траву, сеющую семя по роду ее, и дерево,

приносящее плод, в котором семя его по роду его...

И был вечер, и было утро: день третий..."

Что ищу в Священном писании? Вопросы или ответы? Какие вопросы и какие

ответы? Сколько в человеке человека? Одни думают -- много, другие утверждают

-- мало. Под тоненьким слоем культуры тут же обнаруживается зверь. Так

сколько?

Он мог бы мне помочь, мой главный герой ...Но он давно молчит...

Неожиданно к вечеру--звонок:

-- Все глупо было? Да? Так выходит? Понимаешь, что это для меня? Для



нас? Я ехал туда нормальным советским парнем. Родина нас не предаст! Родина

нас не обманет! Нельзя безумному запретить безумие его... Одни говорят -- мы

вышли из чистилища, другие -- из помойной ямы... Чума на оба ваших дома! Я

жить хочу! Я любить хочу! У меня скоро родится сын... Я назову его Алешкой

-- имя погибшего друга. Родится потом девочка, я хочу еще девочку, все равно

будет Алешка...

Мы же не струсили! Не обманули вас! Все, баста! Больше не позвоню...Для

меня эта история кончилась...Я выхожу из нее... Я не застрелюсь и не брошусь

вниз головой с балкона...Я хочу жить! Любить! Я во второй раз выжил...Первый

раз там, на войне...Второй раз - здесь...Здесь тоже было одиноко и

страшно... Все! Прощай!

Он положил трубку.

А я еще долго с ним разговариваю. Слушаю...

Автор
-- Над могилами повесьте таблички, выбейте на камнях, что все было зря!

Выбейте на камнях, чтобы на века...

Мы еще там гибли, а нас уже здесь судили. Раненых привозили в Союз и

разгружали на задворках аэропорта, чтобы народ не заметил. Не знал...Никто

из вас не задумывался: почему после службы в армии в мирное время молодые

парни возвращаются с орденом Красной звезды и медалями "За отвагу" и "За

боевые заслуги". Привозят гробы и калек. Никто не задавал таких вопросов...

Я не слышал... Я слышал другое... В восемьдесят шестом приехал в отпуск, и у

меня спрашивали: вы там загораете, ловите рыбу, зарабатываете бешеные

деньги? Газеты молчали или врали. Телевидение тоже. Мы -- оккупанты, --

пишут теперь. Если мы были оккупантами, почему мы их кормили, раздавали

лекарства? Входим в кишлак -- они радуются... Уходим -- они тоже радуются...

Я так и не понял, почему они всегда радовались?

Едет автобус... Дети и женщины , даже на крышах сидят. Останавливаем:

проверка! Сухой пистолетный выстрел - мой боец падает лицом в песок...

Переворачиваем его на спину: пуля в сердце попала... Я готов был их всех

гранатометом сечь... Обыскали- пистолета не нашли и никакого другого оружия.

Корзинки с фруктами, медные чайники на продажу. Одни женщины в автобусе и

бачата, как цыганята. А мой боец падает лицом в песок...

Над могилами повесьте таблички, выбейте на камнях, что все было зря!

Шли, как обычно... На несколько минут я вдруг потерял дар речи...От

какого-то предчувствия... Хотел крикнуть: "Стой!", а не мог. Я продолжал

идти... Вспышка! На какое-то время...Какой-то миг... Произошла потеря

сознания, а затем -- вижу себя на дне воронки... Пополз... Боли не

чувствовал... Не хватало только сил ползти, меня все обгоняли... Метров

четыреста ползти, меня все обгоняли... Метров четыреста ползти... А потом

кто-то первый сказал: "Сядем. Уже в безопасности". Я хотел сесть, как все,

и... тут только увидел, что у меня нет ног... Рванул к себе автомат,

застрелюсь!! У меня выхватили автомат... Кто-то сказал: "Майор без ног...

Мне жалко майора..." Как я услышал слово "жалко", у меня боль пошла по всему

телу... Я услышал такую страшную боль, что стал выть...

У меня до сих пор привычка ходить только по дороге. По асфальту. По

тропинке в лесу не пойду... По траве боюсь ходить... Мягкая весенняя трава

возле нашего дома, а мне все равно страшно. В госпитале те, у кого нет обеих

ног, просились в одну палату. Нас собралось четыре человека... Возле каждой

койки две деревянных ноги, всего восемь деревянных ног... На двадцать третье

февраля, в День Советской Армии, учительница привела к нам девочек-школьниц

с цветами. Поздравить. Они стоят и плачут. Два дня никто в палате к еде не

притрагивался. Молчали.

К одному родственничек заявился, тортом нас угощал:

-- Все было зря, ребята! Зря! Но ничего: пенсию дадут, целыми днями

телевизор будете смотреть.

-- Пошел ты! -- четыре костыля в него полетели.

Одного потом в туалете с петли снял... Обкрутил шею простыней, хотел на

оконной ручке повеситься... Получил письмо от девочки: "Знаешь, "афганцы"

уже не в моде..." А у него двух ног нет...

Над могилами повесьте таблички, выбейте на камнях, что все было зря!

Скажите об этом мертвым...
Майор, командир горнострелковой роты

-- Вернулась я оттуда с чувством, что хочу долго сидеть у зеркала... И

расчесывать волосы...

Хочу ребенка родить. Пеленки стирать, слышать детский плач. А врачи не

разрешали: "Сердце ваше не выдержит этой нагрузки". Я не послушала...

Девочку свою рожала тяжело... Делали кесарево сечение, потому что начался

сердечный приступ. "Но никто не поймет, -- получила в больнице письмо от

подруги, -- что вернулись мы больные. Скажут : мол, это же не ранение..."

И никто, наверное, сейчас не поверит, как все для меня

началось...Весною восемьдесят второго года... Меня, студентку-заочницу

университета (училась на третьем курсе филологического факультета) вызвали в

военкомат:

-- Нужны медсестры в Афганистане. Как вы к этому относитесь? Будете

получать там полтора оклада. Плюс чеки.

-- Но я учусь. -- После окончания медицинского училища я работала

медсестрой, но мечтала о новой профессии -- хотела стать учительницей. Одни

сразу находят свое призвание, а я первый раз ошиблась.

-- Вы комсомолка?

-- Да.

-- Подумайте.



-- Я хочу учиться.

-- Советуем подумать. А нет, позвоним в университет, скажем, какая вы

комсомолка. Родина требует...

В самолете Ташкент -- Кабул моей соседкой оказалась девушка, которая

возвращалась из отпуска:

-- А утюг ты с собой взяла? Нет? А электрическую плитку?

-- Я на войну еду.

-- А, понятно, еще одна романтическая дура. Книжек военных

начиталась...

-- Не люблю я военные книжки.

-- Зачем тогда едешь?

Это проклятое "зачем" будет меня там преследовать все два года.

И правда -- зачем?

То, что называлось пересылкой, представляло собой длинный ряд палаток.

В палатке "Столовая" кормили дефицитной гречкой и витаминами "Ундевит".

-- Ты -- красивая девочка. Зачем ты здесь? -- спросил пожилой офицер.

Я расплакалась.

-- Кто тебя обидел?

-- Вы обидели.

-- Я?!


-- Вы сегодня пятый, кто меня спрашивает-- зачем я здесь?

Из Кабула в Кундуз -- самолетом, из Кундуза в Файзабад -- вертолетом. С

кем ни заговорю о Файзабаде: да ты что? Там стреляют, убивают, короче --

прощай! Посмотрела на Афганистан с высоты, большая красивая страна -- горы,

как у нас, горные реки, как у нас (я была на Кавказе), просторы, как у нас.

Полюбила!

В Файзабаде я стала операционной сестрой. Мое хозяйство -- палатка

"Операционная". Весь медсанбат располагался в палатках. Шутили: "Спустил с

раскладушки ноги -- и уже на работе". Первая операция -- ранение

подключичной артерии у старой афганки. Где сосудистые зажимы? Зажимов не

хватает. Держала пальцами. Коснулось шовного материала: берешь одну катушку

с шелком, еще одну, и они тут же рассыпаются в пыль. Видно, лежали на

складах еще с той войны, с сорок пятого года.

Но афганку мы спасли. Вечером заглянули с хирургом в стационар. Хотели

узнать, как она себя чувствует? Она лежала с открытыми глазами, увидела

нас... Зашевелила губами... Я думала: она хочет что-то сказать.

Поблагодарить. А она хотела в нас плюнуть... Я тогда не понимала -- они

имеют право на ненависть... Почему-то ждала от них любви. Стояла

окаменевшая: мы ее спасаем, а она...

Раненых привозили на вертолетах. Как услышишь гул вертолета, бежишь.

Столбик термометра застывает на отметке сорок градусов...Сорок градусов

выше нуля! Бывало и пятьдесят...В операционной нечем дышать. Салфеткой еле

успеваю вытирать пот хирургам, они стоят над открытыми ранами. Через

трубочку от капельницы, продетую под маску, кто-нибудь из "нестерильных"

медиков дает им попить. Не хватало кровезаменителей. Вызывают солдата. Он

тут же ложится на стол и дает кровь. Два хирурга... Два стола... И я одна

операционная сестра... Ассистировали терапевты. Они понятия не имели о

стерильности. Мотаюсь между двумя столами. Вдруг над одним столом гаснет

лампочка. Кто-то берет и выкручивает ее стерильными перчатками.

-- Вон отсюда!

-- Ты что?

-- Вон!!


На столе лежит человек... У него раскрыта грудная клетка...

-- Вон!!!

Сутки за операционным столом стоим, бывало, что и двое. То с боевых

раненых везут, то неожиданно начнутся самострелы -- в колено себе выстрелит

или пальцы на руке повредит. Море крови... Не хватало ваты...

Тех, кто решался на самострел, презирали. Даже мы, медики, их ругали. Я

ругала:

-- Ребята гибнут, а ты к маме захотел? Коленку он поранил... Пальчик



зацепил... Надеялся, в Союз отправят? Почему в висок не стрелял? Я на твоем

бы месте в висок стреляла.

Клянусь, я так говорила! Мне они тогда казались презренными трусами,

только сейчас я понимаю, что это, может быть, и протест был, и нежелание

убивать. Но это только сейчас я начинаю понимать.

В восемьдесят четвертом... Возвратилась домой... Знакомый парень

нерешительно спросил:

-- Как ты считаешь: должны мы там быть?

Я негодовала:

-- Если бы не мы, там были бы американцы. Мы - интернационалисты.

Как будто я могла это чем-то доказать.

Удивительно, как мало мы там задумывались. Видели наших ребят,

покореженных, обожженных. Видели их и учились ненавидеть. Думать не учились.

Поднималась на вертолете... Дыхание останавливалось от красоты! У пустыни

своя красота, песок не мертвый, он движется, живет. Расстилались горы,

покрытые красными маками или какими-то неизвестными мне цветами... А я уже

не могла любоваться этой красотой. Всем сердцем уже не могла. Мне больше

нравился май, обжигающий своей жарой, тогда я смотрела на пустую, сухую

землю с чувством мстительного удовлетворения: так вам и надо. Из-за вас мы

тут погибаем, страдаем. Ненавидела!

Дни не помню...Помню раны... Раны огнестрельные, раны минновзрывные...

Вертолеты садятся и садятся. Несут на носилках... Они лежат, прикрытые

простынями, а по белому красные пятна ползут...

Думаю...У себя спрашиваю... Почему я только страшное вспоминаю? Была же

дружба, взаимовыручка. И геройство было. Может, мне мешает та старая

афганка? Сбивает меня... Мы ее спасли, а она хотела в лицо нам плюнуть... Я

потом узнала... Ее привезли из кишлака, через который прошли наши

спецназовцы... Никого живого не осталось, только она одна. Из всего кишлака.

А если с самого начала, то из этого кишлака стреляли и сбили два наших

вертолета. Обгоревших вертолетчиков вилами закололи... А если до самого

конца, до самого... То мы не задумывались: кто первый -- кто последний? Мы

лишь своих жалели...

У нас послали на боевые врача. Он первый раз вернулся, плакал:

-- Меня всю жизнь учили лечить. А я сегодня убивал... За что я их

убивал?

Через месяц он спокойно анализировал свои чувства:



-- Стреляешь и входишь в азарт: на, получай!

Ночью на нас падали крысы... Обтягивали кровати марлевым пологом. Мухи

были величиной с чайную ложку. Привыкли и к мухам. Нет животного

неприхотливее человека. Нет!

Девочки засушивали на память скорпионов. Толстые, большие, они "сидели"

на булавках или висели на ниточках, как брошки. А я занималась "ткачеством".

Я брала у летчиков парашютные стропы и вытягивала из них нити, которые потом

стерилизовала. Этими нитями мы зашивали, штопали раны. Из отпуска везла

чемодан игл, зажимов, шовного материала. Сумасшедшая! Привезла утюг, чтобы

не сушить на себе зимой мокрый халат. И электрическую плитку.

По ночам крутили всей палатой ватные шарики, стирали и сушили марлевые

салфетки. Жили одной семьей. Мы уже предчувствовали, что, когда вернемся,

будем потерянным поколением. Лишними людьми. Когда стали прибывать уборщицы,

библиотекари, заведующие гостиницами, мы сначала недоумевали: для чего

уборщица на два-три модуля или библиотекарь для двух десятков потрепанных

книг? Зачем тысячи женщин на этой войне? Для чего? Ну,

понимаете...Интеллигентно не объясню... На литературном языке...А по

простому, так только для одного... Чтобы мужчины не взбесились...Мы сами

сторонились этих женщин, хотя они ни в чем не были перед нами виноваты.

А я там любила... У меня был любимый человек... Он и сейчас живет... Но

мужа я обманула, когда выходила замуж, я сказала, что того, кого я любила,

убили. Его не убили...Это мы убили нашу любовь...

-- А встречалась ли ты с живым "духом"? -- спросили у меня дома. -- Он,

конечно, с бандитской рожей и кинжалом в зубах?

-- Встречала. Красивый молодой человек. Окончил Московский

политехнический институт. А моему младшему брату представлялось что-то

среднее между временем гражданской войны и горцами из "Хаджи-Мурата"

Толстого.

-- А почему вы работали по двое-трое суток? Могли отработать восемь

часов и идти отдыхать.

-- Вы что! Не понимаете?!

Не понимают... А я знаю, что нигде не буду так необходима, как там.

Хожу на работу, читаю книги, стираю. Слушаю музыку. Но того смысла жизни,

который был там, здесь нет. Тут все в полсилы... В полголоса...


Медсестра

-- Родила двоих сыновей, два дорогих мальчика...

Росли: один большой, второй маленький. Старший Саша в армию идет, а

младший Юра в шестом классе.

-- Саша, куда тебя посылают?

-- Куда Родина прикажет, туда и поеду.

Говорю младшему:

-- Смотри, Юра, какой у тебя брат!

Пришло солдатское письмо. Юра бежит ко мне с ним:

-- Нашего Сашу на войну посылают?

-- На войне убивают, сынок.

-- Ты, мама, не понимаешь. Он вернется с медалью "За отвагу".

Вечером с друзьями во дворе играют -- воюют с "духами":

-- Та-та... Та-та... Та-та...

Вернется домой:

-- Как ты думаешь, мама, война окончится раньше, чем мне исполнится

восемнадцать лет?

-- Я хочу, чтобы раньше.

-- Повезло нашему Саше -- героем будет. Пусть бы ты меня раньше родила,

а его потом.

...Принесли Сашин чемоданчик, в нем синие плавки, зубная щетка, кусок

смыленного мыла и мыльница. Справка об опознании.

-- Ваш сын умер в госпитале.

У меня как пластинка в голове...Его слова: "Куда Родина прикажет, туда

и поеду... Куда Родина прикажет, туда и поеду..."

Внесли и вынесли ящик, как будто в нем ничего не было.

Маленькие они были, зову: "Саша!" -- бегут оба, зову "Юра!" -- один и

другой отзывается.

Всю ночь сидела и звала:

-- Саша! -- Ящик молчал, ящик тяжелый, цинковый. Подняла наутро глаза

--увидела младшего. -- Юрочка, а где ты был?

-- Мама, когда ты кричишь, мне хочется убежать на конец земли.

Прятался у соседей. С кладбища убежал, еле нашли.

Привезли Сашины награды: три ордена и медаль "За отвагу".

-- Юра, посмотри, какая медаль!

-- Я, мама, вижу, а наш Саша не видит...

Три года, как сына нет, ни разу не приснился. Брючки его под подушку

кладу, его маечку:

-- Приснись, сынок. Приди повидаться.

Не идет. В чем я перед ним провинилась?

Из окна нашего дома видна школа и школьный двор. Дети там играют --

воюют с "духами". Только слышу:

-- Та-та... Та-та... Та-та...

Лежу ночью и прошу:

-- Приснись, сынок. Приди повидаться.

И один раз снится мне гроб... Окошечко там, где голова, большое...

Наклоняюсь поцеловать... Но кто там лежит? Это не мой сын... Кто-то

черненький... Какой-то афганский мальчик, но на Сашу похожий... Сначала

мысль: это он убил моего сына... Потом догадка: но и он же мертвый. И его

кто-то убил. Наклоняюсь и целую через окошко... В страхе просыпаюсь: где я?

Что со мной?

Кто приходил...С какой вестью...


Мать

-- Два года... По горло сыт ... Забыть... Как дурной сон! Я там не был!

Не был!

Но все-таки я там был...



Закончил военный институт... И, отгуляв положенный отпуск, летом

восемьдесят шестого я приехал в Москву и, как было указано в предписании,

явился в штаб одного важного военного заведения. Найти его было не так-то

просто. Я зашел в бюро пропусков, набрал трехзначный номер:

-- Слушаю. Полковник Сазонов, -- ответили на том конце провода.

-- Здравия желаю, товарищ полковник! Прибыл в ваше распоряжение.

Нахожусь в бюро пропусков.

-- А, знаю, знаю... Вам уже известно, куда вас направляют?

-- В Демократическую республику Афганистан. По предварительным

сведениям--в город Кабул.

-- Неожиданно для вас?

-- Никак нет, товарищ полковник.

Пять лет нам внушали: вы все там будете. Так что, нисколько не покривив

душой, я мог бы честно ответить полковнику: "Я ждал этого дня целых пять

лет". Если кто представляет отъезд офицера в Афганистан как быстрые сборы по

первому звонку, по-мужски скупое на чувства прощание с женой и детьми,

посадку в ревущий самолет в предрассветной мгле, он ошибается. Путь на войну

получил необходимое "бюрократическое оформление": помимо приказа, автомата,

сухпайка, требуются справки, характеристики -- "политику партии и

правительства понимает правильно", служебные паспорта, визы, аттестаты и

предписания, справки о прививках, таможенные декларации, посадочные талоны.

И только после этого вы сядете в самолет и оторвавшись от земли, услышите

выкрик пьяного капитана: "Вперед! На мины!"

Газеты сообщали: "Военно-политическая обстановка в ДРА продолжает

оставаться сложной и противоречивой". Военные утверждали, что вывод первых

шести полков надо расценивать только как пропагандистский шаг. О полном

выводе советских войск не может быть и речи. "На наш срок хватит", -- в этом

никто из летевших со мной не сомневался. "Вперед! На мины!" -- кричал уже

сквозь сон пьяный капитан.

Итак, я десантник. Как меня тут же просветили, армия делится на две

половины: десантников и соляру. Этимологию слова "соляра" установить так и

не удалось. Многие солдаты, прапорщики и часть офицеров делают себе наколки

на руках. Они не отличаются большим разнообразием, чаще всего это ИЛ-76 и

под ним купол парашюта. Бывают и варианты. Например, я встречал такой

лирический сюжет: облака, птички, парашютист под куполом и трогательная

надпись: "Любите небо". Из негласного кодекса десантников: "Десантник

становится на колени лишь в двух случаях: перед трупом друга и чтобы

напиться воды из ручья".

Началась моя война...

-- Равняйтесь! Смирно! Приказываю совершить марш по маршруту: пункт

постоянной дислокации -- уездный партийный комитет Баграми -- кишлак Шевани.

Скорость на маршруте -- по головной машине. Дистанция в зависимости от

скорости. Позывные: я "Фреза", остальные -- по бортовым номерам машин.

Вольно! -- Обычный ритуал перед выездом нашего агитотряда. Могло последовать

продолжение - снимать каски и бронежилеты категорически запрещается. Автомат

из рук не выпускать...

Я запрыгиваю на свою бээрдээмку, небольшой проворный броневичок. От

наших советников услышал ее кличку -- "бали-бали". "Бали" в переводе с

афганского "да". Когда афганцы проверяют микрофон, они, помимо нашего

традиционного "раз-два, раз-два", говорят "бали-бали". Мне, как переводчику,

интересно все, что связано с языком.

-- "Сальто!", "Сальто!" Я - "Фреза". Пошли!!

За невысоким каменным забором два одноэтажных кирпичных домика,

покрытых снаружи известью. Красная табличка: уездный партийный комитет. На

крыльце нас ждет товарищ Галман. Он одет в советское военное хэбэ.

-- Салам алейкум, рафик Лагман.

-- Салям алейкум. Четоур асти! Худ асти! Джор асти! Хайр хайрият асти?

-- Выдает он залпом традиционный набор афганских приветственных фраз,

которые все означают, что собеседник интересуется вашим здоровьем. Отвечать

на эти вопросы не нужно, можно просто повторить то же самое.

Командир не упускает момента, чтобы загнуть свою любимую фразу.

-- Четоур асти? Хуб асти? В Афгане по дур-рости.

Услышав непонятное, товарищ Лагман недоуменно смотрит на меня.

-- Русская народная пословица, -- поясняю я.

Нас приглашают в кабинет. Приносят на подносе чай в заварных

металлических чайниках. Чай у афганцев -- непременный атрибут

гостеприимства. Без чая не начнется работа, не состоится деловой разговор,

отказаться от чая -- все равно что не протянуть при встрече руку.

В кишлаке нас встречают старейшины и бачата, вечно неумытые (совсем

маленьких не моют вообще, согласно шариату слой грязи сохраняет от злой

напасти), одетые во что попало. Раз я говорю на фарси, каждый считает

необходимым удостовериться в моих познаниях. Следует неизменный вопрос:

сколько времени? Я отвечаю, что вызывает бурю восторга (ответил, значит,

действительно знает фарси, а не притворяется).

-- Ты мусульманин?

-- Мусульманин, -- отшучиваюсь я.

Им нужны доказательства.

-- Калему знаешь?

Калема -- это особая формула, произнося которую ты становишься

мусульманином.

-- Ла илях илля миах ва Мухаммед расул аллах, -- декламирую я. -- Нет

бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его.

-- Дост! Дост (друг)! -- Лепечут бачата, протягивая в знак признания

свои худенькие ручонки.

Они еще не раз попросят меня повторить эти слова, будут приводить своих

друзей и заворожено шептать: "Он знает калему".

Из звуковещательной установки, которую сами афганцы назвали "Аллой

Пугачевой", уже разносятся афганские народные мелодии. Солдаты развешивают




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница