Светлана Алексиевич Цинковые мальчики



страница5/14
Дата31.07.2016
Размер2.92 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

Рядовой, стрелок

— Вспышка... Фонтан света... И все...

Дальше ночь... Мрак... Открыл один глаз и ползаю по стене: где я? В госпитале... Дальше проверяю: руки на месте? На месте. Ниже… Трогаю себя руками... А где ноги? Мои ноги!!!

(Отворачивается к стенке и долго не хочет говорить).

Я забыл все, что было раньше... Тяжелейшая контузия... Всю свою жизнь забыл... Открыл паспорт и прочитал свою фамилию... Где родился. В Воронеже… Тридцать лет... Женат... Двое детей... Мальчики…

Ни одного лица не помнил...

(Еще раз надолго замолчал. Смотрит в потолок.)

Первая приехала мама… Говорит: “Я — твоя мама”. Я рассматривал ее… Я не мог ее вспомнить, но в то же время эта женщина не была мне чужая… Я понимал — она не чужая… Она рассказала про мое детство... Школу... Даже такие мелочи, какое у меня было хорошее пальто в восьмом классе, и как я его на заборе порвал… . Какие получал оценки...Четверки и были пятерки, но тройка по поведению. Хулиганил. Что больше всего любил гороховый суп... Я ее слушал и как будто сам себя видел со стороны...

Дежурная в столовой зовет:

— Садись в коляску... Повезу... К тебе жена приехала...

Стоит возле палаты красивая женщина... Глянул: стоит, пусть себе стоит. Где жена? А это была моя жена… Вроде знакомое мне лицо — но я его не узнаю…

Она рассказала про нашу любовь... Как познакомились... Как первые раз ее поцеловал... Привезла фотографии с нашей свадьбы... Как мальчики у нас родились... Двое мальчиков… Я слушал и не вспоминал, а запоминал... От напряжения… Начинались сильные головные боли... А кольцо… Где обручальное кольцо? Я вспомнил про кольцо… Посмотрел на левую руку — а пальцев нет…

Сынишек вспомнил по фотографии... Приехали другие... Мои и не мои... Беленький стал темненьким, маленький стал большим. Глянул на себя в зеркало: похожи!

Врачи обещают, что память может вернуться... Тогда у меня будет две жизни... Та, что мне рассказали... И та, что была...Тогда приезжайте, расскажу про войну…


Капитан, вертолетчик

— Огонь перемещался… Долго бродил по склону горы…

К вечеру к нам навстречу выскочило стадо овец. Ур-р-ра!! Подарок Аллаха. Аллах акбар! Мы голодные и уставшие после двух дней перехода, сухпаек давно съели. Остались одни сухари. А тут — потерянное стадо. Без хозяина. Не надо покупать или менять на чай и мыло (одна овца — килограмм чая или десять кусков мыла), не надо мародерствовать. Первым мы схватили большого барана, привязали его к дереву, тогда овцы никуда не уйдут. Этому мы уже научились…Запомнили.. Даже под бомбежкой овцы разбегутся, а потом прибьются назад. К вожаку. Дальше… Дальше мы выбрали самую жирную овцу…Повели…

Я много раз наблюдал, как безропотно это животное принимает смерть. Когда убивают свинью, теленка…Там другое…Они не хотят умирать. Вырываются, визжат. А овца не убегает, не кричит, не бьется в истерике, а молча идет…С открытыми глазами…Идет за человеком с ножом…

Это никогда не было похоже на убийство, а всегда напоминало ритуал. Жертвенный ритуал…

Рядовой, разведчик


ДЕНЬ ВТОРОЙ
А другой умирает с душою огорченною...”
Он снова позвонил. К счастью, я была дома…

--Я не думал звонить... Но зашел сегодня в автобус и услышал, как две женщины обсуждали: “Какие они герои? Они там детей, женщин убивали… Разве они нормальные? А их в школы приглашают, к нашим детям... Им еще льготы...” Выскочил на первой остановке… Мы были солдаты и выполняли приказ. За невыполнение приказа в условиях военного времени — расстрел! Под трибунал пойдешь! Конечно, генералы не расстреливают женщин и детей, но они отдают приказы. А сейчас мы во всем виноваты! Солдаты виноваты! Теперь нас убеждают: преступный приказ выполнять преступление. А я верил тем, кто отдавал приказы! Верил! Сколько я себя помню, меня все время учили верить. Только верить! Никто не учил меня: думай — верить или не верить, стрелять или не стрелять? Мне твердили: только крепче верь! Мы отсюда такими уехали, а не вернулись оттуда такими.

Мы можем встретиться… Поговорить...



  • Я могу говорить только с такими, как я. С теми, кто оттуда… Ты понимаешь? Да, я убивал, я весь в крови... Но он лежал... Мой друг, он мне братом был... Отдельно голова, отдельно руки... Кожа... Я попросился сразу опять в рейд... Увидел в кишлаке похороны... Было много людей... Тело несли в чем-то белом... Я в бинокль за ними наблюдал… И я приказал: “Стрелять!”

Я думаю, как ты с этим живешь? Как тебе страшно?

  • Да, я убивал… Потому что я хотел жить... Хотел вернуться домой... А теперь… Я вернулся живой и не хочу жить. Завидую мертвым… Мертвым не больно…

Разговор опять оборвался…

Автор


— Как во сне... Как будто я где-то это смотрел... В каком-то фильме... Такое теперь ощущение, что никого не убивал...

Сам поехал. Попросился... Спросите у меня: ради идеи или ради представления о самом себе? Конечно, второе. Хотел испытать себя, на что я способен. У меня большое “я”. Учился в институте, там себя не покажешь, не узнаешь, кто ты. Хотел стать героем, искал случая стать героем. Ушел со второго курса. Говорят…Я слышал…Мол, мальчишеская война... Воевали мальчики, недавние десятиклассники. На войне так всегда. И в Великую Отечественную было так. Для нас это как игра. Очень важным было твое самолюбие, твоя гордость. Смогу или не смогу. Он смог. А я? Этим были заняты, а не политикой. Я с детства готовил себя к каким-то испытаниям. Джек Лондон — мой любимый писатель. Настоящий мужчина должен быть сильный. Сильными становятся на войне. Моя девушка отговаривала: “Представь себе, чтобы что-нибудь подобное сказал Бунин или Мандельштам?” Из друзей никто меня не понял. Кто женился, кто восточной философией увлекся, кто йогой. Один я — на войну.

Вверху выгоревшие на солнце горы... Внизу девочка покрикивает на коз, женщина вешает белье... Как у нас на Кавказе... Даже разочаровался... Ночью — выстрел в наш костер: поднял чайник, под чайником пуля лежит. Война!! В переходах — жажда, мучительная, унизительная. Рот сушит, нельзя собрать слюну, чтобы проглотить. Кажется, у тебя полный рот песка. Лизали росу, лизали собственный пот... Мне жить надо. Я жить хочу! Поймал черепаху. Острым камешком проткнул горло. Пил кровь черепахи. Другие не могли. Никто не мог. Пили свою мочу…

Понял, что способен убить... В руках оружие… В первом бою видел, как у некоторых бывает шок. Теряют сознание. Некоторых рвет даже при воспоминании, как они убивали. После боя висит на дереве ухо… По человеческому лицу течет человеческий глаз... Я выдерживал! Был среди нас охотник, хвастался, что до армии убивал зайцев, валил диких кабанов. Так вот его всегда рвало. Животное убить одно, человека — другое. В бою становишься деревянным... Холодный рассудок... Расчет... Мой автомат — моя жизнь... Автомат прирастает к телу... Как еще одна рука...

Велась партизанская война, большие бои — редкость. Всегда: ты и он. Становишься чутким, как рысенок. Пустил очередь — он сел. Ждешь. Кто теперь? Еще не услышал выстрела, а уже чувствуешь, как пролетела пуля. От камня к камню ползешь... Таишься... Гонишься за ним... Как охотник... Весь пружина... Не дышишь... Ловишь какой-то миг... Если бы сошлись, мог бы убить прикладом. Убил — острая мысль, что на этот раз остался жив. Я снова жив! Радости убить человека нету. Убиваешь, чтобы тебя не убили. Война — не только смерть, но и еще что-то .У войны даже свой запах…Свой звук…

Убитые разные… Одинаковых нет... Лежат в воде... В воде что-то происходит с мертвым лицом, какая-то улыбка у них у всех. После дождя они лежат чистые. Без воды, в пыли, смерть откровеннее. Форма на нем новенькая, а вместо головы сухой красный лист... Расплющило, как ящерицу, под колесом….. Но я-то жив! Сидит у стенки... Возле дома... Рядом орехи наколоты... Сидит... С открытыми глазами... Некому было закрыть... После смерти... Десять-пятнадцать минут... Можно закрыть глаза... Потом нет... Глаза не закрываются… Но я-то жив! Другой нагнулся... Ширинка расстегнута... По нужде вышел...Даже еще…Капает… Как жили в тот момент, чем занимались, так и остались...Еще в этом мире, но уже там…Уже наверху… Но я-то жив! Готов потрогать себя, удостовериться. Птицы не боятся смерти. Сидят, смотрят. Дети не боятся смерти. Тоже сидят, смотрят спокойно, с любопытством. Как птицы. Я однажды видел, как орел наблюдал за боем…Как маленький сфинкс… В столовой ешь суп, глянешь на соседа и представляешь его мертвым. Одно время на фотографии близких не мог смотреть. Вернешься с задания — детей, женщин видеть невыносимо. Отворачиваешься. Потом проходит. Бежишь утром на физзарядку, штангой много занимался. Думал о форме, каким вернусь. Не высыпался, правда. Вши, особенно зимой. Матрацы дустом обсыпали.

Страх смерти я узнал дома. Вернулся, у меня родился сын. Страх: если я умру, мой сын будет расти без меня. Семь пуль своих запомнил... Могли, как у нас говорили, отправить к “верхним людям”... Но пролетели мимо... Даже такое чувство, что не доиграл... Недовоевал...

Вины на мне нет, кошмаров не боюсь. Всегда выбирал честный поединок: он и я. Когда увидел, как бьют пленного... Бьют вдвоем, а он связанный... Лежит, как тряпка... Я их разогнал, не дал бить... Таких презирал... Берет автомат и стреляет в орла... В морду одному заехал... Птицу — за что?

Родные спрашивали:

— Как там?

— Ладно. Извините. Потом расскажу.

Окончил институт, работаю инженером. Я хочу быть просто инженером, а не ветераном афганской войны. Вспоминать не люблю. Хотя я не знаю, что будет с нами, с поколением, которое выжило. Выжило на войне, которая никому была не нужна. Никому!! Ни… Ни… Наконец, выговорился... Как в поезде... Сошлись незнакомые люди, поговорили и вышли на разных станциях. Руки дрожат... Почему-то волнуюсь... А мне казалось, что я легко вышел из игры. Будете писать, моей фамилии не называйте...

Я ничего не боюсь, но я не хочу больше во всей этой истории находиться...


Командир взвода пехоты

— В декабре у меня намечалась свадьба… За месяц до свадьбы... В ноябре я уехала в Афганистан. Призналась жениху — рассмеялся: “Защищать южные рубежи нашей Родины?” А когда поверил, что не шучу: “Тебе что, здесь спать не с кем?”

Ехала сюда, думала: “Не успела на БАМ, на целину, повезло — есть Афган!” Я поверила песням, которые привозили ребята, целыми днями крутила:
На афганской земле

За прошедшие годы немало

Разбросала по скалам

Россия своих сыновей...


Была книжная московская девочка. Мне казалось, что настоящая жизнь где-то далеко. И там мужчины все сильные, женщины красивые. Много приключений. Хотелось вырваться из привычного...

Три ночи добиралась до Кабула, не спала. На таможне решили: нанюхалась. Помню, со слезами кому-то доказывала:

— Я не наркоманка. Я спать хочу.

Тащу тяжелый чемодан — мамино варенье, печенье, — и никто из мужчин не поможет. И это не просто мужчины, это молодые офицеры, красивые, сильные. А за мной всегда ухаживали мальчики, боготворили. Искренне удивилась:

— Помогите кто-нибудь?!

Они так на меня посмотрели...

Еще три ночи сидела на пересылке. В первый же день подошел прапорщик:

— Хочешь остаться в Кабуле, приходи ночью...

Толстенький, упитанный. Кличка- Баллон.

Взяли меня в часть машинисткой. Работали на старых армейских машинках. В первые же недели в кровь разбила пальцы. Стучала в бинтах — ногти отделялись от пальцев.

Через пару недель стучит ночью в комнату солдат:

— Командир зовет.

— Не пойду.

— Чего ломаешься? Не знала, куда ехала?

Утром командир пригрозил сослать в Кандагар. Ну и разное…
Что такое Кандагар?

Мухи, “духи” и кошмар...


Боялась в эти дни попасть под машину... Выстрела в спину... Что побьют…

По соседству в общежитии жили две девчонки: одна отвечала за электричество, прозвали ее Электричкой, вторая занималась химводоочисткой — Хлорка. На все у них одно объяснение:

— Это жизнь...

Как раз в это время в “Правде” напечатали очерк “Афганские мадонны”. Из Союза девочки писали: он всем понравился, некоторые даже пошли в военкомат проситься в Афганистан. В школах на уроках читали. А мы не могли спокойно пройти мимо солдат, те ржали: “Бочкаревки”, вы, оказывается, героини?! Выполняете интернациональный долг в кровати!” Что такое “бочкаревки”? В бочках (такие вагончики) живут большие звезды, не ниже майора. Женщин, с которыми они... зовут “бочкаревками”. Мальчишки, кто служит здесь, не скрывают: “Если я услышу, что девчонка была в Афгане, для меня она исчезает...” Мы пережили те же болезни, у всех девчонок гепатит был, малярия... Нас так же обстреливали... Но вот мы встретимся в Союзе, и я не смогу этому мальчишке броситься на шею. Мы для них все б... или чокнутые. Не спать с женщиной — не пачкаться... “А с кем я сплю? А сплю я с автоматом...” Попробуй после этого кому-нибудь улыбнись...

Моя мама с гордостью объявляет знакомым: “Моя дочь в Афганистане”. Наивная моя мама! Мне хочется написать ей: “Мама, молчи, а то услышишь такое!” Может, вернусь, все осмыслю — и отойду, потеплею. А сейчас внутри сломано, смято. Чему я здесь научилась? Разве тут можно научиться добру или милосердию? Или радости?

Бачата бегут за машиной:

— Ханум покажи...

Могут и деньги совать. Значит, кто-то у них берет.

Была у меня мысль, что не доживу до дома. Сейчас я это перешагнула. Два сна у меня здесь меняются и повторяются…

Первый сон.

Заходим в богатый дукан… На стенах ковры, драгоценности. И меня наши ребята продают. Им приносят мешок с деньгами... Они считают афошки... А два “духа” накручивают себе на руки мои волосы... Звенит будильник... В испуге кричу и просыпаюсь. Всех страхов ни разу не досмотрела.

Второй сон.

Летим из Ташкента в Кабул в военном самолете ИЛ-65. Появляются в иллюминаторе горы, и яркий свет тухнет. Начинаем проваливаться в бездну какую-то, нас накрывает пластом афганской тяжелой земли. Рою ее, как крот, и не могу выбраться на свет... Задыхаюсь... И копаю, копаю...

Если я себя не остановлю, моему рассказу не будет конца. Тут каждый день случается что-то такое, что трясет переворачивает твою душу. Вчера знакомый парень получил письмо из Союза, от своей девушки: “Я не хочу с тобой дружить, у тебя руки запачканные…” Прибежал ко мне — я пойму.

О доме мы все думаем, но говорим мало. Из суеверия. Очень хочется вернуться. Куда мы вернемся? Об этом тоже молчим. Только травим анекдоты:

— Дети, расскажите, кто ваши папы?

Все тянут руки вверх:

— Мой папа — врач.

— Мой папа — сантехник.

— Мой папа... в цирке работает.

Маленький Вова молчит.

— Вова, ты не знаешь, кто твой папа?

— Раньше он был летчиком, а сейчас работает фашистом в Афганистане.

Дома я любила книжки о войне, здесь таскаю с собой Дюма. На войне не хочется говорить о войне. Читать про войну. Девочки ходили смотреть убитых... Говорили: лежат в носочках... Не пойду... Не люблю выезжать в город, в дуканы за покупками…Там на улицах много одноногих мужчин… Дети на самодельных костылях… Я не могу привыкнуть… У меня была мечта стать журналистом, а теперь не знаю, мне теперь трудно во что-то верить. Что-то любить.

Вернусь домой, никогда не поеду на юг. Нет сил больше видеть горы. Когда я вижу горы, мне кажется, что сейчас начнется обстрел. Однажды нас обстреливали, а одна наша девочка стояла на коленях, плакала и молилась... Крестилась…Интересно, о чем она просила небо? Мы все здесь немножко скрытные, никто до конца не раскрывается. Каждый пережил какое-то разочарование...

А я все время плачу и молюсь о себе… О той книжной московской девочке...


Служащая

— Что я там понял? Добро никогда не выигрывает… Зло в мире не уменьшается… Человек страшный…А природа красивая… И пыль. Все время полный рот песка. Не можешь говорить…

Прочесываем кишлак… Идем с парнем рядом. Он открывает ногой дверь в дувал и в него — из пулемета, расстреливают в упор... Девять пуль... Сознание заливает ненависть... Мы расстреляли всех, вплоть до домашних животных, в животное, правда, стрелять страшнее. Жалко. Я не давал расстреливать осликов... В чем же они виновны? У них на шее висели амулеты, такие же, какие у детей... С именами… Когда подожгли пшеничное поле, мне стало не по себе, потому что я деревенский. Там вспоминалось из прежней жизни только хорошее, больше детство, Как лежал в траве среди колокольчиков и ромашек...Как жарили на костре пшеничные колоски и ели…

Вокруг была жизнь, которую мы не понимали. Чужая. Убивать поэтому было легче, чем… (Молчит). Чем если бы оказались в знакомых местах. Похожих на наши… Если точно… Сказать о своих чувствах… Отвращение и гордость — я убил! Жара стояла такая, что железо лопалось на крышах дуканов. Поле загоралось сразу, взрывалось огнем. Оно пахло хлебом... Огонь поднимал вверх и детский запах хлеба...

Там ночь не наступает, а падает на тебя. Вот был день, и уже — ночь. Рассвет красивый… Вот ты был мальчик, и уже — мужчина. Это делает война. Там идет дождь, ты его видишь, но до земли он не долетает. Смотришь через спутник передачи о Союзе, вспоминаешь, что есть та, другая, жизнь, но в тебя она уже не проникает... Все это можно рассказать... Все это можно напечатать... Но что-то обидное для меня происходит... Не могу передать сути...

Что такое жить с войною, вспоминать? Это значит, что ты никогда не бываешь один. Всегда вас двое, ты и она - война… У нас небольшой выбор: забыть и молчать или стать сумасшедшим и кричать. Второе… Это никому не нужно… Не только власти, но и близким. Родным людям. Вот вы пришли… Зачем вы пришли? Не человеческое это… (Нервно закуривает).

Иногда мне самому хочется написать все, что видел… Все… Я — филолог по образованию. В госпитале... Безрукий, а у него на кровати сидит безногий и пишет письмо матери. Маленькая афганская девочка... Она взяла у советского солдата конфету. Утром ей отрубили обе руки... Написать все, как было, и никаких размышлений. Шел дождь... И только об этом — шел дождь... Никаких размышлений — хорошо или плохо, что шел дождь. Дождь… Любая вода там не просто вода. Из фляжки почти горячая вода. Горькая на вкус… Прятаться от солнца негде…

О чем бы я еще написал?

Кровь… Увидел первую кровь, мне стало холодно, очень холодно. Зябко. Холод среди жарищи за сорок градусов…В пекле…

Привели двух пленных… Одного надо убить, потому что в вертолете нет места для двоих, а один нам нужен, как «язык». И я не мог принять решение: которого?

В госпитале… Живые и мертвые сменяли друг друга… И я их уже не различал, один раз полчаса разговаривал с мертвым…

Хватит!! (Стучит кулаком по столу. Потом успокаивается).

Думал… Мечтал, как первый раз буду ночевать дома. После всего…Возвращались мы с надеждой, что дома нас ждут с распростертыми объятиями. И вдруг открытие: никому не интересно, что мы пережили. Во дворе стоят знакомые ребята: “А, прибыл? Хорошо, что прибыл”. Пошел на встречу выпускников в школу. Учителя тоже ни о чем не расспрашивают. Мой разговор с директором школы:

Я:

— Надо увековечить память тех, то погиб, выполняя интернациональный долг.



Она:

— Это были двоечники, хулиганы. Как мы можем повесить на школе мемориальную табличку в их честь?

Мол, что вы такого героического совершили? Проиграли войну? А кому она нужна была - Брежневу и военным генералам? Фанатикам мировой революции… Получается, что мои друзья погибли зазря... И я мог погибнуть зазря… А моя мама увидела меня из окна и бежала через всю улицу, кричала от радости. “Нет, — говорю я себе, — пусть свет перевернется, но это не перевернется: герои в земле лежат. Герои!”

В институте старый преподаватель меня убеждал:

— Вы стали жертвой политической ошибки... Вас сделали соучастниками преступления...

— Мне было тогда восемнадцать лет. А вам сколько? Когда у нас там шкура лопалась от жары — вы молчали? Когда нас привозили в “черных тюльпанах” — вы молчали? Слушали, как гремели на кладбищах салюты и играли военные оркестры… Когда мы там убивали — вы молчали? Теперь вдруг заговорили: бессмысленные жертвы... ошибка...

А я не хочу быть жертвой политической ошибки. И я буду за это драться! Пусть свет перевернется, но это не перевернется: герои в земле лежат. Герои! Я сам об этом когда-нибудь напишу…(Повторяет после того, как посидел и успокоился). Человек страшный… А природа красивая…

Странно, что запомнилась красота…Смерть и красота…





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница