Светлана Алексиевич Цинковые мальчики



страница4/14
Дата31.07.2016
Размер2.92 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

Через две недели вызвал комбат:

— Ты будешь со мной жить...

Два месяца отбивалась. Один раз чуть гранатой не бросила, в другой — за нож ухватилась. Наслушалась: “Выбираешь выше звездами... Чай с маслом захочешь — сама придешь...” Никогда раньше не материлась, а тут:

— Да вали ты отсюда!!

У меня мат-перемат, огрубела. Перевели в Кабул, дежурной в гостиницу. Первое время на всех зверем кидалась. Смотрели как на ненормальную.

— Чего ты бросаешься? Мы кусаться не собираемся.

А я по-другому не могла, привыкла защищаться. Позовет кто-нибудь:

— Зайди чаю попить.

— Ты меня зовешь на чашку чая или на палку чая?

Пока у меня не появился мой... Любовь? Таких слов здесь не говорят. Вот знакомит он меня со своими друзьями:

— Моя жена.

А я ему на ухо:

— Афганская?

Ехали на бэтээре… Я его собой прикрыла, но, к счастью, пуля — в люк. А он сидел спиной. Вернулись, написал жене обо мне. Два месяца не получает из дому писем.

Люблю пойти пострелять. Полностью весь магазин выпускаю одной очередью. Мне становится легче.

Одного “духа” сама убила. Выехали в горы, подышать, полюбоваться. Шорох за камнем, меня током назад, и я — очередь. Первая. Подошла посмотреть: сильный, красивый мужчина лежал...

— С тобой можно в разведку, — сказали ребята.

Я нос задрала. Им еще понравилось, что я не полезла к нему в сумку за вещами, я взяла только пистолет. Потом они всю дорогу меня сторожили — вдруг замутит, тошнить начнет. Ничего... Тело легкое вдруг стало… Пришла, открыла холодильник и много съела, так много, что в другой раз мне бы этого на неделю хватило. Нервное расстройство. Принесли бутылку водки. Пила и не пьянела. Жуть брала: промажь я, и моя мама получила бы “груз двести”.

Я хотела быть на войне, но не на этой, а на Великой Отечественной.

Откуда бралась ненависть? Очень просто. Убили товарища, а ты с ним был рядом, ел из одного котелка. Он тебе про подружку, про маму рассказывал. И вот лежит весь обгоревший… Сразу все понятно... Тут будешь стрелять до сумасшествия. Мы не привыкли думать о больших вопросах: кто это затеял? Кто виноват? Любимый наш анекдот на эту тему…Про политику… У армянского радио спрашивают: что такое политика? Армянское радио отвечает: вы слышали, как писает комар? Так политика — это еще тоньше. Пусть правительство этим занимается, а тут люди видят кровь и звереют...Чумеют…Один раз увидишь, как обгоревшая кожа сворачивается в трубочку… Точно лопнул капроновый чулок... И тебе хватит…Жуть, когда животных убивают... Расстреливали караван, он вез оружие. Людей расстреляли отдельно, ишаков — отдельно. Они одинаково молчали и ждали смерти. Раненый ишак кричал, как будто по железу тянули чем-то железным. Скрипуче так...

У меня здесь другое лицо, другой голос. Можете представить, какие мы здесь, если мы, девчонки, сидим и говорим такое:

— Ну и дурак! Поссорился с сержантом и ушел к “духам”. Стрельнул бы — и все. Точка. Списали бы на боевые потери.

Откровенный разговор… Ведь многие офицеры думали, что тут, как в Союзе: можно ударить солдата, оскорбить... Их находили убитыми... В бою в спину выстрелят... Найди — кто? Пойди — докажи.

На заставах в горах ребята никого годами не видят. Вертолет три раза в неделю. Я приехала. Подошел лейтенант:

— Девушка, снимите косынку. Распустите волосы. — А у меня были длинные волосы. — Я уже два года только стриженые солдатские головы вижу.

Все солдаты высыпали из траншей…

А в бою меня закрыл собой один солдат. Сколько я буду жива, буду его помнить, за него свечку в церкви ставить. Он меня не знал, он это сделал только потому, что я — женщина. Такое запоминается. И где ты в обычной жизни проверишь, сможет ли тебя закрыть собою человек? Тут лучшее еще лучше, плохое — еще хуже. Обстреливают...Это уже другой случай… И солдат крикнул мне какую-то пошлость. Гадость! Что-то грязное. «Будь ты проклят!» — подумала. И его убило, отрезало половину головы, половину туловища. На моих глазах... Меня затрясло, как в малярии. Хотя я до этого видела большие целлофановые мешки с трупами... Трупы, завернутые в фольгу… Как… Сравнение не подберу… Я не могла бы писать, искала и искала бы слова. Пробовала бы их и пробовала на вкус. Ну, как большие игрушки... Но чтобы меня трясло, такого не было... А тут я не могла успокоиться...

Не встречала, чтобы девчонки у нас носили боевые награды, даже если они у них есть. Одна надела медаль “За боевые заслуги”, все смеялись — “За половые заслуги”. Потому что известно: медаль можно получить за ночь с комбатом... Почему сюда женщин берут? Без них нельзя обойтись…Понимаете? Некоторые господа офицеры с ума бы сошли. А почему женщины на войну рвутся? Деньги…Хорошие деньги…Купишь магнитофон, вещи. Вернешься домой — продашь. В Союзе столько не заработаешь…Не скопишь…Нет одной правды, она разная, эта правда. У нас же честный разговор... Некоторые девчонки путались с дуканщиками за шмотки. Зайдешь в дукан, бачата… Дети…Кричат: “Ханум, джик-джик...” — и показывают на подсобку. Свои офицеры расплачиваются чеками, так и говорят: “Пойду к “чекистке”... Слышали анекдот? В Кабуле на пересыльном пункте встретились: Змей Горыныч, Кощей Бессмертный и Баба Яга. Все едут защищать революцию. Через два года увидели друг друга по дороге домой: у Змея Горыныча только одна голова уцелела, остальные снесли, Кощей Бессмертный чуть живым остался, потому что бессмертный, а Баба Яга — вся в “монтане” и «варенка» на ней. Веселая.

— А я на третий год оформляюсь.

— Ты с ума сошла, Баба Яга!

— Это я в Союзе Баба Яга, а тут — Василиса Прекрасная.

Солдаты… Мальчишки…Они сломленные отсюда выходят, им по восемнадцать-девятнадцать лет. Дети. Многое тут увидели... Многое... Как женщина продается за ящик, да где там ящик, за две банки тушенки. Потом этими глазами он будет смотреть на жену. На всех… Им тут испортили зрение. Не надо удивляться, что они себя потом как-то не так ведут в Союзе. Один мой знакомый уже в тюрьме сидит…У них другой опыт. Они привыкли все решать автоматом, силой... Дуканщик продавал арбузы, один арбуз — сто афгашек. Наши солдаты хотели дешевле. Он отказывался. Ах, так! — один взял и расстрелял из автомата все арбузы, целую гору арбузов. Попробуй такому в троллейбусе наступить на ногу или не пропустить в очереди...Попробуй…

Мечтала: вернусь домой, вынесу раскладушку в сад и засну под яблоней... Под яблоками... А теперь боюсь. От многих можно услышать, особенно сейчас, перед выводом наших войск: “Я боюсь возвращаться в Союз”. Почему? Очень просто. Мы приедем, там все изменилось: другая мода за эти два года, другая музыка, другие улицы. Другое отношение к этой войне... Мы будем как белые вороны...

Разыщите меня через год. Дома. Я вам свой адрес оставлю…


Служащая

— Я настолько верил, что сейчас не могу с этим расстаться…

И сейчас…Что бы мне ни говорили, что бы я ни читал, каждый раз оставляю себе маленькую лазейку. Срабатывает инстинкт самосохранения… Защита… Перед армией окончил институт физкультуры. Последнюю, дипломную практику проходил в “Артеке”, работал вожатым. Там столько раз произносил высокие слова: пионерское слово, пионерское дело... Сейчас глупо звучит… А тогда слезы на глазах…

В военкомате попросился: “Отправьте меня в Афганистан...” Замполит нам читал лекции о международном положении, это он сказал, что мы всего лишь на один час опередили американские “зеленые береты”, они уже находились в воздухе. Обидно за свою доверчивость. Нам вдалбливали, вдалбливали и, наконец, вдолбили, что это — “интернациональный долг”. До конца дойти никогда не могу... Поставить в своих размышлениях точку… “Сними, — говорю себе, — розовые очки”. Уезжал я не в восьмидесятом и не в восемьдесят первом году, а в восемьдесят шестом. Но еще все молчали. В восемьдесят седьмом я уже был в Хосте. Мы взяли одну горку... Семь наших ребят положили... Приехали московские журналисты... Им привезли “зеленых” (Афганская народная армия), якобы это они отбили горку... Афганцы позировали, а наши солдаты в морге лежали...

В Афганистан в “учебке” отбирали самых лучших. Страшно было попасть в Тулу, в Псков или в Кировабад — грязно и душно, а в Афган просились, добивались. Майор Здобин начал нас с Сашей Кривцовым, моим другом, уговаривать, чтобы мы забрали свои рапорты:

— Пусть лучше Синицын погибнет, чем кто-нибудь из вас. На вас государство столько затратило.

Синицын — простой крестьянский парень, тракторист. Я уже с дипломом, Саша учился на факультете германо-романской филологии Кемеровского университета. Он исключительно пел. Играл на фортепиано, скрипке, флейте, гитаре. Музыку сочинял. Рисовал хорошо. Мы жили с ним, как братья. На политчасах нам о подвигах рассказывали, о геройстве. Афганистан, утверждали, та же Испания. И вдруг: “Лучше пусть Синицын погибнет, чем кто-нибудь из вас”.

Увидеть войну было интересно с психологической точки зрения. Прежде всего изучить себя. Меня это привлекало. Расспрашивал знакомых ребят, кто там был. Один, как я теперь соображаю, лапшу нам на уши вешал. У него на груди виднелось крупное пятно, как бы от ожога, буквой “р”, он специально носил открытые рубашки, показывал. Сочинял, как они ночью с “вертушек” на горы садились, еще я запомнил, что десантник три секунды — ангел, до раскрытия парашюта, три минуты — орел, пока летит, остальное время — ломовая лошадь. Мы принимали все за чистую монету. Повстречался бы мне сейчас этот Гомер! Таких потом раскусывал с ходу: “Если бы были мозги, то была бы контузия”. Другой парень, наоборот, отговаривал:

— Не нужно тебе туда ехать. Это грязь, а не романтика.

Мне не нравилось:

— Ты пробовал? Я тоже хочу попробовать.

Он учил, как остаться живым. Десять заповедей:

— Выстрелил — откатись на два метра от места, с которого стрелял. Прячь за дувал или за скалу ствол автомата, чтобы не увидели пламя, не засекли. Когда идешь, не пей, не пойдешь. В карауле — не засни, царапай себе лицо, кусай за руку. Десантник бежит сначала, сколько может, а потом, сколько надо.

Отец у меня ученый, мама — инженер. Они с детства воспитывали во мне личность. Я хотел быть личностью… За это… (Смеется). Меня исключили из октябрят, долго не принимали в пионеры. Дрался за честь. Повязали галстук, я его не снимал, спал с ним. На уроках литературы учительница обрывала:

— Не говори сам, а говори, как в книге.

— Я неправильно рассказываю?

— Не так, как в книге...

Как в сказке, где царь все краски не любил, кроме серых. И все в этом царстве-государстве было мышиного цвета.

Сейчас я призываю своих учеников (работаю в школе):

— Учитесь думать, чтобы из вас не сделали очередных дураков. Оловянных солдатиков.

До армии меня учили жить Достоевский и Толстой, в армии — сержанты. Власть сержантов неограниченная, три сержанта на взвод.

— Слушай мою команду! Что должен иметь десантник? Повторить!

— Десантник должен иметь наглую морду, железный кулак и ни грамма совести.

--- Совесть — это роскошь для десантника. Повторить!

— Совесть — это роскошь для десантника.

— Вы — медсанбат. Медсанбат — белая кость ВДВ (воздушно-десантных войск). Повторить!

Из солдатского письма: “Мама, купи барана и назови Сержантом, приеду домой, убью”.

Сам режим забивает сознание, нет сил сопротивляться… С тобой можно сделать все…

В шесть часов утра — подъем. Три раза: подъем — отбой. Встать — лечь.

Три секунды, чтобы построиться на “взлетке” — белый линолеум, белый, чтобы чаще мыть, драить. Сто шестьдесят человек должны соскочить с кроватей и за три секунды построиться. За сорок пять секунд одеться по форме номер три — полная форма, но без ремня и шапки. Как-то один не успел накрутить портянки.

— Разойтись и повторить!

Опять не успел.

— Разойтись и повторить!

Физзарядка. Рукопашный бой: сочетание каратэ, бокса, самбо и боевых приемов против ножа, палки, саперной лопатки, пистолета, автомата. Он — с автоматом, ты — с голыми руками. Ты — с саперной лопаткой, он — с голыми руками. Сто метров “зайчиком” проскакать...На одной ноге… Десять кирпичей сломать кулаком. Заводили на стройку: “Не уйдете, пока не научитесь”. Самое трудное — преодолеть себя, не бояться бить.

Пять минут на умывание. Двенадцать краников на сто шестьдесят человек.

— Построились! Разбежались! — Через минуту опять. — Построились! Разбежались!

Утренний осмотр: проверка блях — они должны блестеть, как у кота одно место, белых воротничков, наличия в шапке двух иголок с ниткой.

— Вперед! Шагом марш! На исходную позицию!

За весь день — полчаса свободного времени. После обеда — для письма.

— Рядовой Кривцов, почему сидите и не пишете?

— Я думаю, товарищ сержант.

— Почему тихо отвечаете?

— Я думаю, товарищ сержант.

— Почему не орете, как вас учили орать? Придется потренироваться “на очке”.

Тренировать “на очке” — орать в унитаз, отрабатывать командный голос. Сзади сержант, следит, чтобы было гулкое эхо.

Из солдатского словаря:

Отбой — я люблю тебя, жизнь. Утренний осмотр — верьте мне, люди. Вечерняя поверка — их знали в лицо. На губе — вдали от Родины. Демобилизация — свет далекой звезды. Поле для тактических занятий — поле дураков. Посудомойка — дискотека (тарелки крутятся, как диски). Замполит — Золушка (на флоте — Пассажир).

— Медсанбат — белая кость ВДВ. Повторить!

Вечное чувство голода. Заветное место — военторг, там можно купить кекс, конфеты, шоколад. Отстреляешься на “пятерку”, получаешь разрешение сходить в магазин. Не хватает денег, продаем несколько кирпичей. Берем один кирпич, подходим -- два здоровых типа к новенькому, у которого есть деньги:

— Купи кирпич.

— А зачем он мне?

Берем в кольцо:

— Купи кирпич...

— Сколько?

— Три рубля.

Даем нам три рубля, заходит за угол и выбрасывает кирпич. А мы за три рубля наедаемся. Один кирпич равен десяти кексам.

— Совесть — это роскошь для десантника. Медсанбат — белая кость ВДВ.

Я, наверное, неплохой актер, потому что быстро научился играть отведенную мне роль. Хуже всего прослыть “чадос”, от слова “чадо”, что-то слабое, не мужского рода. Через три месяца попал в увольнение. Как все забылось! Еще недавно целовался с девушкой, сидел в кафе, танцевал. Как будто не три месяца прошло, а три года, и ты вернулся в цивилизацию.

Вечером:

— Обезьяны, построиться! Что главное для десантника? Главное для десантника — не пролететь мимо земли.

Перед самым отъездом праздновали Новый год. Я был Дедом Морозом, Сашка — Снегурочкой. Это напомнило школу.

Шли двенадцать суток... Хуже гор могут быть только горы... Уходили от банды... Держались на допинге...

— Санинструктор, давай свой “озверин”. — А это был сиднокарб. Переели все таблетки.

Нет сил попробовать улыбнуться.

— На что жалуетесь? — спрашивает врач у кота Леопольда. Начинает кто- то первый.

— На мышей.

— Мышите — не мышите... Все ясно. Вы очень добрый. Вам нужно разозлиться. Вот таблетки “озверин”. Принимать по одной таблетке три раза в день после еды.

— Ну и что?

— Озвереете.

На пятые сутки взял и застрелился солдат, пропустил всех вперед и приставил автомат к горлу. Нам пришлось тащить его труп, его рюкзак, его бронежилет, его каску. Жалости не было. Он знал, что у нас не бросают трупы — уносят.

Вспомнили и пожалели мы его, когда уже уезжали домой, демобилизовались.

— Принимать по одной таблетке три раза в день...

— Ну и что?

— Озвереете.

Подрывные ранения — самые страшные... Оторвана нога до колена... Кость торчит... От второй ноги оторвана пятка... Срезан член... Выбит глаз... Оторвано ухо... Первый раз внутри бил колотун, в горле щекотало... Сам себе приговаривал: “Не сделаешь сейчас, никогда не станешь санинструктором”. Отрыв двух ног... Перетянул жгутом, остановил кровь, обезболил, усыпил... Разрывная пуля в живот... Кишки вывалились... Перевязал, остановил кровь, обезболил, усыпил... Четыре часа держал... Умер...

Не хватало медикаментов. Зеленки обыкновенной не было. То не успели подвезти, то лимиты кончились — наша плановая экономика. Добывали трофейное, импортное. У меня всегда в сумке лежало двадцать японских разовых шприцев. Они в мягкой полиэтиленовой упаковке, снимешь чехол — делаешь укол. У наших “Рекордов” протирались бумажные прокладки, становились нестерильными. Половина не всасывалась, не качала — брак. Наши кровезаменители в бутылках по пол-литра. Для оказания помощи одному тяжелораненому нужно два литра — четыре бутылки. Как на поле боя ухитриться держать около часа на вытянутой руке резиновый воздуховод? Практически невозможно. А сколько бутылок ты на себе унесешь? Что предлагают итальянцы? Полиэтиленовый пакет на один литр, ты прыгаешь на него в сапогах — не лопается. Дальше: бинт обыкновенный, советский бинт стерильный. Упаковка дубовая, весит больше, чем сам бинт. Импортные... Таиландские, австрийские... Тоньше, белее почему-то... Эластичного бинта вообще не было. Тоже брал трофейный... Французский, немецкий... А наши отечественные шины?! Это же лыжи, а не медицинские приспособления. Сколько их с собой возьмешь? У меня были английские: отдельные — на предплечье, голень, бедро. На “молнии”, надувные. Всунул руку, застегнул. Кость сломанная не двигается, защищена от ударов при транспортировке.

За девять лет ничего нового не поставили у нас на производство. Бинт — тот же, шина — та же. Советский солдат — самый дешевый солдат. Самый терпеливый, неприхотливый. Не снабжен, не защищен. Расходуемый материал. Так было в сорок первом году... И через пятьдесят лет так... Почему?..

Страшно, когда в тебя лупят, а не самому стрелять. Чтобы выжить, надо постоянно думать об этом. Я думал… Я никогда не садился в первую и последнюю машины. Никогда не спускал ноги в люк, пусть лучше с брони свисают, чтобы не отрезало при подрыве. Держал в запасе немецкие таблетки для подавления чувства страха. Но никто больше их не пил. У меня был бронежилет…Опять же! Наш бронежилет не поднять, в нем невозможно двигаться, американский — ни одной железной части, из какого-то пуленепробиваемого материала. В нем, как в спортивном костюме. Пистолет Макарова в упор его не берет, а из автомата только со ста метров пуля достает У нас шлемы тридцатых годов, каски дурацкие. Еще с той войны… ( Задумывается). За это… За многое там было стыдно… Почему мы такие? Американские спальные мешки образца сорок девятого года, лебяжий пух, легкие. Японские спальники отличные, но короткие. А наш ватник килограммов семь весит, не меньше. У убитых наемников мы забирали куртки, кепки с длинными козырьками, китайские брюки, в которых пах не натирает. Все брали. Трусы брали, так как трусы — дефицит, носки, кроссовки тоже. Приобрел я маленький фонарик, ножик-кинжальчик. Еще есть всегда хотелось… Голод! Стреляли диких баранов. Диким считался баран, отставший на пять метров от стада. Или меняли: два килограмма чая за одного барана. Чай трофейный. Деньги с боевых приносили, афгани. У нас их, кто чином повыше, отнимали. Тут же на наших глазах между собой делили.В патрон забьешь, сверху порохом присыплешь пару бумажек — спасешь.

Одни хотели напиться, другие выжить, третьи мечтали о наградах. Я тоже хотел награду. В Союзе встретят:

— Ну, что у тебя? Что, старшина, каптеркой заведовал?

Обидно за свою доверчивость. Замполиты нас убеждали в том, во что сами не верили. В чем уже давно разобрались.

Напутствие замполита перед возвращением домой: о чем можно говорить, о чем нет. О погибших нельзя, потому что мы большая и сильная армия. О неуставных отношениях не распространяться, потому что мы большая, сильная и морально здоровая армия. Фотографии порвать. Пленки уничтожить. Мы здесь не стреляли, не бомбили, не отравляли, не взрывали. Мы — большая, сильная и лучшая армия в мире…

На таможне забрал подарки, которые мы везли домой: парфюмерию, платки, часы.

— Не положено, ребята.

Никакой описи не составлялось. Просто это был их бизнес. Но так пахло зелеными весенними листьями… Шли девушки в легких платьях... Мелькнула в памяти и исчезла Светка Афошка (фамилии не помню — Афошка и Афошка). В первый день своего приезда в Кабул она переспала с солдатом за сто афошек, пока не разобралась. Через пару недель брала по три тысячи. Солдату не по карману. А Пашка Корчагин где? Настоящее его имя Андрей, но звали Пашкой из-за фамилии.

—Пашка, посмотри, какие девушки!!

У Пашки-Андрея была девушка, она прислала фотографию своей свадьбы. Мы дежурили возле него ночами — боялись. Однажды утром он повесил на скале фотографию — и расстрелял из пулемета. Но еще долго, слышали ночами, плакал.

— Пашка, посмотри, какие девушки!

В поезде приснилось: готовимся к выходу на боевые, Сашка Кривцов спрашивает:

— Почему у тебя триста пятьдесят патронов, а не четыреста?

— Потому что у меня медикаменты.

Он помолчал и спросил:

— А ты мог бы расстрелять ту афганку?

— Какую?


— Ту, что навела нас на засаду. Помнишь, четверо погибли?

— Не знаю... Я, наверное, нет. В детском садике и в школе меня дразнили “бабником”, девчонок защищал. А ты?

— Мне стыдно...

Он не успевает договорить, за что ему стыдно, я просыпаюсь.

Дома меня ждет телеграмма от Сашиной мамы: “Приезжай, Саша погиб”.

Я стоял возле его могилы:

-Сашка, мне стыдно за то, что на выпускном экзамене по научному коммунизму я получил пятерку за критику буржуазной демократии. Провел сравнительный анализ… Ты меня понимаешь… Мы поехали в Афган слепые…Сейчас уже все говорят, что эта война — позор, а нам недавно вручили новенькие значки “Воин-интернационалист».Я молчал… Даже сказал: «Спасибо!» Сашка, ты там, а я здесь.

Мне надо с ним разговаривать…



Старшина, санинструктор разведроты

— Он у меня маленького роста был. Родился маленький, как девочка, вес — два килограмма, рост тридцать сантиметров. Боялась в руках держать…

Прижму к себе:

— Мое ты солнышко…

Ничего не боялся, только паука. Приходит с улицы... Мы ему новое пальто купили... Это ему исполнилось четыре года... Повесила я это пальто на вешалку и слышу из кухни: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп... Выбегаю: полная прихожая лягушек, они из карманов его пальто выскакивают. Он их собирает:

— Мамочка, ты не бойся. Они добрые. — И назад в карман запихивает.

— Мое ты солнышко.

Игрушки любил военные. Дарила ему танк, автомат, пистолет. Нацепит на себя и марширует по дому.

— Я солдат... Я солдат…

— Мое ты солнышко... Поиграй во что-нибудь мирное.

— Я — солдат...

Идти в первый класс, не можем нигде купить костюм, какой не примеряем — он в нем тонет.

— Мое ты солнышко…

Забрали в армию. Я молила не о том, чтобы его не убили, а чтобы не били. Я боялась, что будут издеваться ребята посильнее, он такой маленький. Рассказывал, что и туалет зубной щеткой могут заставить чистить, и трусы чужие стирать. Я этого боялась. Попросил: “Пришлите все свои фото: мама, папа, сестренка. Я уезжаю...”

Куда уезжает, не написал. Через два месяца пришло письмо из Афганистана: “Ты, мама, не плачь, наша броня надежная”.

— Мое ты солнышко... Наша броня надежная...

Уже домой ждала, ему месяц остался до конца службы. Рубашечки купила, шарфик, туфли. И сейчас они в шкафу. Одела бы в могилку... Сама бы его одела, так не разрешили гроб открыть... Поглядеть на сыночка, дотронуться... Нашли ли они ему форму по росту? В чем он там лежит?

Первым пришел капитан из военкомата:

— Крепитесь, мать...

— Где мой сын?

— Здесь, в Минске. Сейчас привезут.

Я осела на пол:

— Мое ты солнышко!!! — Поднялась и набросилась с кулаками на капитана:

— Почему ты живой, а моего сына нет? Ты такой здоровый, такой сильный... А он маленький... Ты — мужчина, а он — мальчик. Почему ты живой?!

Привезли гроб, я стучалась в гроб:

— Мое ты солнышко! Мое ты солнышко!

А сейчас хожу к нему на могилку. Упаду на камни, обниму:

— Мое ты солнышко...


Мать

— Положил в карман кусочек своей земли — родилось такое чувство в поезде...

У-ух! Война! Я буду воевать. Были, конечно, среди нас и трусы. Один парень не прошел комиссию по зрению, выскочил радостный: “Повезло!!” За ним шел другой по очереди, и его тоже не взяли, он чуть не плакал: “Как я вернусь в свою часть? Меня две недели провожали. Хотя бы язва желудка была, а то зубы болят” В одних трусах прорвался к генералу: из-за каких-то больных зубов не берут, так пусть вырвут эти два зуба!

У меня по географии в школе было “пять”. Закрываю глаза и представляю: горы, обезьяны, мы где-то загораем, едим бананы... А было так. Нас посадили на танки: в шинелях, пулемет — вправо, пулемет — влево, задняя машина, которая замыкает, — пулемет назад, все бойницы открыты, автоматы высунуты. Железный еж какой-то. Встречаем два наших бэтээра — ребята на броне сидят, в тельняшках, в панамах, смотрят на нас, со смеху давятся. Увидел убитого наемника, был потрясен. Как тренирован! — атлет. А я попал в горы и не знал, как ступить на камень, что начинать надо с левой ноги. Десять метров по отвесной скале нес телефон... Когда взрыв, закрывал рот, а надо открывать — перепонки лопаются. Нам выдали противогазы. В первый же день мы их выбросили, химоружия у “духов” нет. Каски свои в дукане продали. Лишний груз на башке, нагреваются, как сковородки. У меня была одна проблема: где украсть дополнительный рожок с патронами? Выдали четыре рожка, пятый купил в первую получку у товарища, шестой подарили. В бою достаешь последний рожок и последний патрон — в зубы. Это для себя.

Мы приехали социализм строить, а нас оградили колючей проволокой: “Ребята, туда нельзя. За социализм агитировать не надо, для этого специальные люди есть”. Обидно, конечно, что не доверяют. Говорю с дуканщиком:

— Ты неправильно жил. Мы сейчас тебя научим. Будем социализм строить.

Он улыбается:

— Я до революции торговал и сейчас торгую. Поезжай домой. Это наши горы. Сами разберемся...

Едем по Кабулу, женщины бросают в наши танки палками, камнями. Бачата ругаются матом без акцента, кричат: “Русский, уезжай домой”.

Зачем мы здесь?

...Стреляли из гранатомета. Я успел развернуть пулемет, это меня спасло. Снаряд в грудь летел, а так — одну руку прошило, в другую ушли все осколки. Помню: такое мягкое, приятное ощущение... И никакой боли... И крик где-то надо мной: “Стреляй! Стреляй!” Нажимаю, а пулемет молчит, потом смотрю — рука висит, вся обгорела, было чувство, что я пальцем нажимаю, а пальцев нет...

Сознание не потерял, выполз вместе со всеми из машины, мне наложили жгут. Надо идти, ступил два шага и упал. Потерял где-то полтора литра крови. Слышу:

— Нас окружают...

Кто-то сказал:

— Надо его бросать, а то все погибнем.

Я просил:

— Пристрелите меня...

Один парень сразу отошел, второй автомат передернул, но медленно. А когда медленно, патрон может стать на перекос. И вот патрон стал на перекос, он автомат бросает:

— Не могу! На, сам...

Я подтянул автомат к себе, но одной рукой ничего не сделаешь.

Мне повезло: там был овражек маленький, я в нем за камнями лежал. Меня прикрывал гладкий большой валун. Душманы ходят рядом и не видят. Мысль: как только они меня обнаружат, надо чем-то себя убить. Нащупал один камень, подтянул к себе, примерился...

Утром меня нашли наши. Те двое, что ночью сбежали, несли меня на бушлате. Понял: боятся, чтобы я не рассказал правду. А мне уже было все равно. В госпитале положили сразу на стол. Подошел хирург: “Ампутация...” Проснулся, почувствовал, что руки у меня нет... Там разные лежали: без одной руки, без обоих рук, без ноги. Плакали втихаря. И в пьянку ударялись. Я стал учиться держать карандаш левой рукой.

Приехал домой к деду, больше никого у меня нет. Бабка в плач: внук любимый без руки остался. Дед на нее прикрикнул: “Не понимаешь политики партии”. Знакомые встречают:

— Дубленку привез? Магнитофон японский привез? Ничего не привез... Разве ты был в Афганистане?

Мне бы автомат привезти!

Стал своих ребят искать. Он был там, я был там — у нас один язык. Свой язык. Мы понимаем друг друга. Вызывает меня ректор: “Мы тебя в институт с тройками приняли, стипендию дали. Не ходи к ним... Зачем вы на кладбище собираетесь? Беспорядок”. Нам первое время не разрешали собираться вместе. Нас боялись, мол, слухи нездоровые распространяем. Шумок. Ну, и если мы организуемся, мы будем воевать за свои права. Нам надо давать квартиры, мы заставили помогать матерям тех ребят, которые лежат в могилах. Потребуем поставить памятники, ограды на этих могилах. А кому это, скажите, надо? Нас уговаривали ребята, вы не очень распространяйтесь о том, что было, что видели. Государственная тайна! Сто тысяч солдат в чужой стране — тайна. Даже какая жара в Кабуле — тайна...

Война не делает человека лучше. Только хуже. Это однозначно. Я никогда не вернусь в тот день, когда ушел на войну. Не стану тем, кем был до войны. Как я могу стать лучше, если я видел... как за чеки покупают у медиков два стакана мочи желтушника. Выпил. Заболел. Комиссовали. Как отстреливают себе пальцы. Как уродуют себя затворами пулеметов. Как… Как… Как в одном самолете возвращаются домой цинковые гробы и чемоданы с кожухами, джинсами, женскими трусиками... Китайским чаем...

Раньше у меня дрожали губы при слове Родина. Теперь я такой клятвы не дам. Бороться за что... За что бороться? Кому все это сказать? Воевали — воевали. Ну и нормально. А, может, и за дело воевали? У нас каждое поколение получает свою войну. Газеты напишут, что все правильно. И будет правильно. А с другой стороны, начинают писать, что мы убийцы. Кому верить? Я не знаю. Я никому не верю уже. Газеты? Я их не читаю. И даже их не выписываю. Сегодня мы одно пишем, завтра другое. Время такое… Перестройка… Много правд…А где одна, моя правда? Вот есть друзья. Одному, двум, трем — верю. Могу во всем положиться. А больше — никому. Я уже шесть лет здесь, я все это вижу...

Дали мне инвалидную книжечку — положены льготы! Подхожу к кассе для участников войны:

— Ты куда, пацан? Перепутал.

Зубы стисну, молчу. За спиной:

— Я Родину защищал, а этот...

Незнакомый кто спросит:

— Где рука?

— По пьянке под электричку попал. Отрезало.

Тогда понимают. Жалеют.

У Валентина Пикуля в романе: “Честь имею (Исповедь офицера российского Генштаба)” недавно прочел: “Сейчас (имеются в виду позорные последствия русско-японской войны 1905 года) многие офицеры подают в отставку, ибо везде, где ни появятся, их подвергают презрению и насмешке. Дело доходит до того, что офицер стыдится носить свой мундир, стараясь появляться в штатском. Даже израненные калеки не вызывают сочувствия, а безногим нищим подают намного больше, если они говорят, что ногу отрезало на углу Невского и Литейного трамваем, а к Мукдену и Ляояну они никакого отношения не имеют”. Скоро о нас так напишут...

Мне кажется, что теперь я могу даже Родину поменять... Уехать...


Рядовой, связист

— Сам просился… Мечтал попасть на эту войну…Было интересно…

Представлял себе, как там. Хотел узнать, что это такое, когда у тебя одно яблоко и двое друзей, ты голодный и они голодные, и ты это яблоко отдаешь. Я думал, что там все дружат, что там все братья. За этим туда ехал.

Вышел из самолета, таращусь на горы, а дембель (в Союз уже парень летел) в бок толкает:

— Давай ремень.

— Чего?! — Ремень у меня был свой, фарцовый.

— Дурак, все равно заберут.

Забрали в первый же день. А я думал: “Афганистан — это все дружат”. Идиот! Молодой солдат — это вещь. Его можно поднять ночью и бить, колотить стульями, палками, кулаками, ногами. Его можно ударить, избить в туалете днем, забрать рюкзак, вещи, тушенку, печенье (у кого есть, кто привез). Телевизора нет, радио нет, газет нет. Развлекались по закону слабого и сильного. “Постирай, чижик, мне носки”, — это еще ничего, а вот другое: “А ну-ка, чижик, оближи мне носки. Оближи хорошенько, да так, чтобы все видели”. Жара под семьдесят градусов, ходишь и шатаешься… Тебя носит в разные стороны... Но во время боевых операций “деды” шли впереди, прикрывали нас. Спасали. Это правда. Вернемся в казарму: “А ну-ка, чижик оближи мне носки...”

А это страшнее, чем первый бой... Первый бой — интересно! Смотришь как художественное кино. Сотни раз в кино видел, как в атаку идут, а оказалось — выдумка. Не идут, а бегут, бегут не трусцой, красиво пригнувшись, а изо всех сил, а сил тогда у человека как у сумасшедшего, и петляешь, как бешеный заяц. Раньше любил парады на Красной площади, как идет военная техника. Любил это... Теперь знаю: восхищаться этим нельзя, такое чувство, что скорее бы эти танки, бронетранспортеры, автоматы поставили на место, зачехлили. Скорее бы. Потому что это все для того, чтобы человека уничтожить…В пыль его! В глину! Такого, как ты… Еще лучше — пройти по Красной площади всем афганским “протезникам”... Я бы пошел... Смотрите! У меня обе ноги выше колена отрезаны... Если б ниже колен... Удача! Я счастливый человек был бы... Я завидую тем, у кого ниже колен... После перевязок дергаешься час-полтора, такой маленький вдруг становишься без протезов. Лежишь в плавках и в тельняшке десантника, тельняшка получается с тебя ростом. Первое время никого к себе не подпускал. Молчал. Ну, хотя бы одна нога осталась, а то ни одной. Самое трудное забыть, что у тебя были две ноги... Из четырех стен можно выбрать одну, ту, где окно...

Матери поставил ультиматум: “Если будешь плакать, ехать не надо”. Я и там больше всего боялся: убьют меня, привезут домой — мать будет плакать. После боя раненого жалко, а убитого нет, только маму его жалко. В госпитале хочу сказать нянечке спасибо, а не могу, даже слова забыл.

— В Афганистан опять пошел бы?

— Да.


— Почему?

— Там друг — друг, а враг — враг. А тут — постоянный вопрос: за что погибли мои друзья? За этих сытых спекулянтов? Чиновников? Или молодых пофигистов, которым все до лампочки. Была бы банка пива с утра. Здесь все не так. Чувствую себя посторонним. Чужаком.

Учусь ходить. Сзади меня подсекут. Упал. “Спокойствие, — говорю себе. — Команда первая — поворачивайся и выжимайся на руках, команда вторая — вставай и иди”. Первые месяцы больше подходило-- не иди, а ползи. Полз. Самая яркая картинка оттуда: черный мальчишка с русским лицом… Там их много. Ведь мы там с семьдесят девятого года... Семь лет... Я туда поехал бы... Обязательно! Если бы не две ноги выше колена... Хотя бы ниже колена...

Я туда поехал бы…


Рядовой, минометчик

— Я сам себя спрашивал: почему я оказался там?

Ответов сто… Но главный вот в этих стихах, не запомнил только, чьи они… Может, кто-то из наших ребят сочинил?
Две вещи на свете, словно одно:

Во-первых, женщины, во-вторых, вино.

Но слаще женщин, вкуснее вина

Есть для мужчины — война.


Завидовал коллегам, побывавшим в Афганистане: у них накопился колоссальный опыт. Где в мирной жизни его приобретешь? Я –хирург… Позади было уже десять лет работы хирургом в городской больнице большого города, но пришел первый транспорт с ранеными, и я чуть с ума не сошел. Рук нет, ног нет, лежит обрубок, который дышит. В садистских фильмах такое не увидишь. Делал там операции, о которых в Союзе только мечтать можно. Молодые медсестры не выдерживали. То плачет так, что заикаться начинает, то хохочет. Одна стояла и все время улыбалась. Их отправляли домой.

Человек умирает совсем не так, как в кино. Не по Станиславскому человек умирает. Попала пуля в голову — взмахнул руками и упал. А на самом деле: попала пуля в голову, мозги летят, а он за ними бежит, может полкилометра бежать, и их ловит. Это за пределом. Он бежит, пока не наступит физиологическая смерть. Легче было бы застрелить, чем смотреть и слышать, как он всхлипывает или лежит и просит смерти, как избавления. Если у него остались еще какие-то силы. Другой лежит, к нему подкрадывается страх... Сердце начинает тарахтеть... Кричит, зовет... Проверишь… Успокоишь... А мозг ждет момента, когда человек расслабится... Не успеешь отойти от кровати, мальчишки — нет. А только что был…

Эти воспоминания… Они забудутся не скоро... Подрастут эти мальчишки-солдаты, они все переживут заново. Поменяются их взгляды, что-то забудется, а что-то всплывет из запасников. Мой отец во Вторую мировую войну был летчиком, но он ничего не рассказывал… Всегда на эту тему молчал... Тогда я его не понимал, а сейчас понимаю. Уважаю за его молчание. Вспоминать… Как в костер руку сунуть… Достаточно слова, намека… Читаю вчера в газете: защищался до последнего патрона, последним патроном — застрелил себя. Что такое — застрелить себя? В бою вопрос ребром: ты — или он? Ясно, что ты должен остаться. Но все ушли, а ты их прикрываешь, тебе приказали или ты сам решил, почти наверняка зная, что выбрал смерть. Я уверен, что психологически в ту минуту это нетрудно. В той обстановке самоубийство воспринимается как нормальное явление, на него многие способны. Их называют потом героями. Это…Тут…В обычной жизни самоубийцы — ненормальные люди. А там? Там все наоборот… Другие законы… Всего две газетные строки, а ночь глаз не сомкнешь, все в тебе поднимается. Возвращается.

Тем, кто там был, не захочется второй раз воевать. Нас не обманешь, что мясо растет на деревьях. Какими бы мы ни были — наивные, жестокие, любящие жену и детей, не любящие жену и детей, — мы все равно убивали. Я понял свое место в иностранном легионе, но ни о чем не жалею. Сейчас все заговорили о чувстве вины. У меня его нет. Виноваты те, кто нас туда послал. С удовольствием ношу афганскую форму, чувствую себя в ней мужиком. Женщины в восторге! Однажды надел и пошел в ресторан. Администратор остановила на мне свой взор, а я этого ждал:

— Что, одет не по форме? А ну, дорогу — обожженному сердцу...

Пусть кто-нибудь мне скажет, что моя полевая военная форма ему не нравится, пусть пикнет. Почему-то я ищу этого человека...



Военврач

— Первую я родила девочку…

Перед ее рождением муж говорил, мол, все равно, кто будет, но лучше девочка, потом у нее появится братик, а она будет ему шнурочки на ботиночках завязывать. Так и получилось...

Муж позвонил в больницу. Ответили:

— Дочка.

— Хорошо. Две девочки будут.

Тут ему сказали правду:

— Да сын у вас... Сын!

— Ну, спасибо! Ну спасибо вам!

За сына стал благодарить.

Первый день... Второй... Всем приносят нянечки детей, а мне нет. Никто ничего не говорит. Стала я плакать, поднялась температура. Пришла врач. “Что вы, мамочка, расстраиваетесь? У вас настоящий богатырь. Он еще спит, не просыпается. Еще не проголодался. Вы не волнуйтесь”. Принесли, развернули его, он спит. Тогда я успокоилась.

Как назвать сына? Выбирали из трех имен--Саша, Алеша, Миша. Все нравятся. Приходят ко мне дочка с отцом, и Танечка сообщает: “Я зебий тянула...” Что за “зебий”? Оказывается, они набросали бумажки в шапку и жребий тянули. Два раза вытянули “Сашу”. Это у нас Танечка решила. Родился он тяжелый — четыре килограмма пятьсот граммов. Большой — шестьдесят сантиметров. Пошел, помню, в десять месяцев. В полтора года уже хорошо говорил, но до трех лет не ладилось у него с буквами “р” и “с”. Вместо “я сам” получалось “я шам”. Своего друга звал Тиглей” вместо Сергей. Воспитательница детского сада Кира Николаевна была у него “Килой Калавной”. Увидел первый раз море, закричал: “Я не родился, меня морской волной на берег выбросило.”

В пять лет я подарила ему первый альбом. Их у него четыре — детский, школьный, военный (когда он в военном училище учился) и “афганский “--из тех фотографий, что он присылал. У дочки свои альбомы, я каждому дарила. Я любила дом, детей. Стихи им писала:
Пробился сквозь весенний снег

Подснежника росток.

Когда весна взяла разбег,

Родился мой сынок...


В школе меня ученики раньше любили. Я была радостная...

Долго любил играть в казаки-разбойники: “Я смелый”. Ему было пять лет, Танечке девять, мы поехали на Волгу. Сошли с парохода, от пристани до дома бабушки полкилометра. Саша встал, как гвоздик:

— Не пойду. Бери меня на руки.

— Такого большого, да на руках?!

— Не пойду, и все.

И не пошел. Это мы ему все время вспоминали.

В детском саду любил танцевать. Были у него такие красные штанишки, шаровары. Он в них сфотографировался. Фотографии эти есть. Собирал марки до восьмого класса — остались альбомы с марками. Потом стал собирать значки — осталась коробка со значками. Увлекался музыкой. Остались кассеты с его любимыми песнями...

Все детство мечтал стать музыкантом. Но, видно, вросло, впиталось в него то, что отец — военный, что жили мы всю жизнь в военном городке: он с солдатами кашу ел, машины с ними чистил. Никто не сказал ему “нет”, когда он отослал документы в военное училище, наоборот: “Будешь, сынок, Родину защищать”. Он хорошо учился, в школе всегда активистом был. Училище тоже закончил отлично. Нам благодарности командование присылало.

Восемьдесят пятый год... Саша в Афганистане... Мы им гордимся, восхищаемся — он на войне. Я рассказываю своим ученикам о Саше, о его друзьях. Ждем, когда приедет в отпуск. Почему-то о плохом не думается…

До Минска мы жили в военных городках, и осталась привычка: когда дома, не закрывать дверь на ключ. Он входит без звонка и говорит: “Вы телемастера не вызывали?” Из Кабула они с друзьями прилетели в Ташкент, оттуда смогли взять билеты до Донецка, ближе не было. А из Донецка (Минск не принимал) вылетели в Вильнюс. В Вильнюсе поезд надо было ждать три часа, это им долго, когда дом рядом, каких-то двести километров. Они взяли такси.

Загорелый, худой, только зубы светятся:

— Сыночек, — плачу, — какой ты худющий!

— Мамочка, — поднял и кружит меня по комнате, — я живой! Я жив, мамочка! Понимаешь, жив!

Через два дня — Новый год. Под елку он спрятал нам подарки. Мне платок большой. Черный.

— Зачем ты, сыночек, черный выбрал?

— Мамочка, там были разные. Но пока моя очередь подошла, только черные остались. Посмотри, он тебе идет...

В этом платке я его хоронила, два года не снимала.

Он всегда любил делать подарки, называл их “сюрпризиками”. Были они еще маленькие, приходим с отцом домой — нет детей. Я к соседям, я на улицу, нет детей и никто их не видел. Как я закричу, как я заплачу! Открывается коробка из-под телевизора (купили телевизор и коробку не успели выбросить), вылезают оттуда мои дети: “Ты чего плачешь, мамочка?” Они накрыли стол, заварили чай, ждали нас, а нас нет. Саша придумал “сюрпризик” — спрятаться в коробку. Спрятались и заснули там.

Был ласковый, мальчики редко бывают такими ласковыми. Всегда поцелует, обнимет: “Мамочка... Мамулечка...” После Афганистана еще нежнее стал. Все ему дома нравилось. Но были минуты, когда сядет и молчит, никого не видит. По ночам вскакивал, ходил по комнате. Один раз просыпаюсь от крика: “Вспышки! Вспышки! Мамочка, стреляют...” Другой раз слышу ночью: кто-то плачет. Кто может у нас плакать? Маленьких детей нет. Открываю его комнату: он обхватил голову двумя руками и плачет...

— Сыночек, что ты плачешь?

— Страшно, мамочка. — И больше ни слова. Ни отцу, ни мне.

Уезжал как обычно. Напекла ему целый чемодан орешков — печенье такое. Его любимое. Целый чемодан, чтобы на всех хватило. Они там скучали по-домашнему. По своему.

Второй раз он тоже приехал на Новый год. Сначала ждали его летом. Писал: “Мамочка, заготавливай побольше компотов, вари варенье, приеду, все поем и выпью”. С августа перенес отпуск на сентябрь, хотел в лес пойти, лисички собирать. Не приехал. На ноябрьские праздники его тоже нет. Получаем письмо, мол, как вы думаете, может, мне лучше опять приехать на Новый год: уже елка будет, у папы день рождения в декабре, а у мамы — в январе?

Тридцатое декабря... Целый день дома, никуда не выхожу. Перед этим было письмо: “Мамочка, заказываю тебе заранее вареники с черникой, вареники с вишней и вареники с творогом”. Вернулся муж с работы, решили: теперь он ждет, а я в магазин съезжу, гитару куплю. Утром как раз открытку получили, что гитары поступили в продажу. Саша просил: не надо дорогую, купите обычную, дворовую.

Вернулась из магазина, а он дома.

— Ой, сыночек, прокараулила!

Увидел гитару:

— Какая гитара красивая, — и танцует по комнате. — Я дома. Как у нас хорошо! В нашем подъезде даже запах особенный.

Говорил, что у нас самый красивый город, самая красивая улица, самый красивый дом, самые красивые акации во дворе. Он любил этот дом. Теперь нам жить здесь тяжело — все напоминает о Саше, и уехать трудно — он тут все любил.

Приехал он на этот раз другой. Это не только мы, дома, но и все его друзья заметили. Он им говорил:

— Какие вы все счастливые! Вы даже себе не представляете, какие вы все счастливые! У вас праздник каждый день.

Я пришла с новой прической из парикмахерской. Ему понравилось:

— Мамочка, ты всегда делай эту прическу. Ты такая красивая.

— Денег, сыночек, много надо, если каждый день.

— Я привез деньги. Берите все. Деньги мне не нужны.

У друга родился сын. Помню, с каким лицом он попросил: “Дай подержать”. Взял на руки — и замер. К концу отпуска у него разболелся зуб, а зубного врача он боялся с детства. За руку потащила в поликлинику. Сидим, ждем, когда вызовут. Смотрю — у него на лице пот от страха.

Если по телевизору шла передача об Афганистане, он уходил в другую комнату. За неделю до отъезда у него тоска в глазах появилась, она из них выплескивалась. Может, это мне сейчас так кажется? А тогда я была счастливая: сын в тридцать лет майор с орденом Красной Звезды приехал. В аэропорту смотрела на него и не верила: неужели этот красивый молодой офицер — мой сын? Я им гордилась.

Через месяц пришло письмо. Он поздравил отца с Днем Советской Армии, а меня благодарил за пироги с грибами. После этого письма со мной что-то случилось... Не могу спать... Вот лягу... Лежу... До пяти утра лежу с открытыми глазами…

Четвертого марта вижу сон... Большое поле, и по всему полю белые разрывы... Что-то вспыхивает... И тянутся длинные белые ленты... Саша мой бежит, бежит... Мечется... Негде ему спрятаться... И там вспыхнуло... И там... Я бегу за ним... Хочу его обогнать... Хочу, чтобы я впереди, а он за мной... Как когда-то с ним маленьким в деревне попали мы в грозу... Я его прикрыла собой, он подо мной тихонько скребется, как мышонок: “Мамочка, спаси меня!” Но я его не догнала... Он такой высокий, и шаги у него длинные-длинные... Бегу из всех сил... Вот-вот сердце разорвется... А догнать его не могу...

...Стукнула входная дверь. Заходит муж. Мы с дочкой сидим на диване. Он идет к нам через всю комнату в ботинках, пальто, шапке. Такого никогда не было, он у меня аккуратный, потому что всю жизнь в армии, везде у него дисциплина. Подошел и опустился перед нами на колени:

— Девочки, у нас беда...

Тут я вижу, что в прихожей еще люди есть. Заходят медсестра, военком, учителя из моей школы, знакомые мужа...

— Сашенька! Сыночек!!!

Уже три года... А мы до сих пор не можем открыть чемодан... Там Сашины вещи... Привезли вместе с гробом... Мне кажется, что они Сашей пахнут.

Его сразу ранило пятнадцатью осколками. Он только успел сказать: “Больно, мамочка”.

За что? Почему он? Такой ласковый. Добрый. Как это его нет? Медленно убивают меня эти мысли. Я знаю, что умираю, — нет больше смысла жить. Иду к людям, тащу себя к людям... Иду с Сашей, с его именем, рассказываю о нем... Выступала в Политехническом институте, подходит ко мне одна студентка и говорит: “Меньше бы этого патриотизма в него напихали, был бы жив”. Мне плохо стало после ее слов. Я там упала.

Я ради Саши ходила...Ради его памяти…Я им гордилась… А теперь говорят, что роковая ошибка, никому это не надо было: ни нам, ни афганскому народу. Раньше я ненавидела тех, кто Сашу убил... Теперь ненавижу государство, которое его туда послало. Не называйте имени… Он теперь только наш... Никому его не отдам...Даже память о нем…

(Через несколько лет она мне позвонит.)

Я хочу продолжить свой рассказ…В нем не было концовки…Я тогда не закончила…Еще была не готова… Но… Я, конечно, не молода…Но полгода назад мы взяли из детдома мальчика. Зовут его Саша… Он очень похож на нашего Сашу маленького. Вместо «я сам» говорит «я шам». И с буквами «р» и «с» у него не ладится. Мы вернули себе сына… Вы меня понимаете? Но я поклялась и взяла клятву с мужа, что военным он у нас никогда не будет…

Никогда!!
Мать

— Я стрелял... Стрелял, как все. Не знаю, как это устроено, как устроен этот мир... Я стрелял...



Наша часть стояла в Кабуле… (Вдруг смеется). У нас была изба-читальня – это огромный туалет, мама не горюй, яма двадцать метров на пять и туда в глубину метров шесть, там эти сорок очков, перегородки из досок и на каждой перегородке на гвозде висели «Правда», «Комсомольская Правда», «Известия». Штаны спускаешь, сигарету в зубы, прикурил и сидишь, читаешь. Находишь про Афган... Правительственные афганские войска вошли туда-то... Взяли то-то... О нас ни слова, бля… А наших пацанов вчера сорок человек полностью искромсало, с одним я два дня назад сидел тут на очке и эти газеты читал. Ржали. Ё-моё!!! Взять ствол в рот – и мозги навылет! Депрессуха жесткая. Всюду враньё… Казарма обрыдла…Жратва такая, что блевать хочется, радость одна — на войну поехать. В рейд, на задание. Убьют или не убьют, мы рвались на боевые не потому, что родина, долг, а не хватало впечатлений. Месяцами сидели за проволокой. Четыре месяца жрали одну гречку, завтрак, обед, ужин — одна гречка. А на боевых выдают сухпаёк, там тушёнка, иногда даже шоколад «Алёнка». После боя пошманаешь убитых духов, и, глядишь, разжился: банка джема, хорошие консервы и сигареты с фильтром, Боже мой! — «Мальборо», а у нас – «Охотничьи». Наверное, уже слышали? На пачке мужик с палкой идет по болоту, называли их «Смерть на болоте». Еще были сигареты «Памир» — это «Смерть в горах». Я в Афгане впервые попробовал крабов, американскую тушёнку... Дорогую сигару выкурил... Можно было по пути и в дуканчик зайти, что-то свистнуть, не от того, что мы такие мародёры, а человек всегда хочет послаще пожрать и побольше поспать. А нас от мамки взяли и сказали, мол, вперед, пацаны, священный долг, вы обязаны, вам по восемнадцать лет. Ё-моё!

Привезли сначала в Ташкент... Вышел замполит, с таким пузом... и, мол, пишите, кто хочет в Афган, пишите рапорт. Пацаны строчили: «Прошу направить...», а я не писал, но на следующий день нам всем выдали паёк, финансовое довольствие, погрузили в машины и привезли на пересыльный пункт. Вечером на пересылке старослужащие подходят и говорят: «Так, мужики, давайте деньги советские сюда, там куда вас посылают, афгани». Что за херня? Везут, как баранов... Кто-то рад, он сам попросился, другой не хочет, у него истерика, плачет, кто-то одеколона нахлебался. Бля…! На меня опустошение нашло, мне стало все равно. «Ну, черт, — думаю, — а почему специальную подготовку не прошли? Ё-моё! Везут же на настоящую войну». Стрелять и то не научили... Сколько стрелял на занятиях? Три одиночных и шесть очередью... Мама не горюй! Первые впечатления от Кабула… Песок, полный рот песка… И в день приезда в караулке меня отдубасили дембеля… И пошло с утра: «Бегом сюда! Посуду помыл? Бегом! Стоять! Фамилия?» Били не по лицу, чтобы офицеры не заметили, били в грудь, в солдатскую пуговичку, она, как грибочек, легко вминалась в кожу. Когда попадал на пост, я был счастлив: ни «дедов», ни дембелей, меня два часа никто не трогал. За четыре дня до нашего прибытия «молодой» подошел к палатке дембелей, бросил туда гранату, семь дембелей просто так, чирк! — как не было. А сам потом себе ствол в рот — и мозги навылет. Списали на боевые потери... Война-матушка, она все спишет... Ё-моё! После ужина «деды» подзывают: «Так, Москва (я из Подмосковья) – картошечки. Засекаем время — сорок минут. Пошел!» — И пинка под зад. Вопрос: «А где я ее возьму?» Ответ: «Жить хочешь?» Картошечка должна быть с лучком, перчиком и подсолнечным маслом, называлась она «гражданочка». И еще с лавровым листочком сверху. Я опоздал на двадцать минут, меня отхерачили... Мама не горюй! Нашел я эту картошку у вертолетчиков, там сидели “молодые” и чистили картошку для офицеров, я просто попросил: «Мужики, дайте, а то убьют нахер.» Дали полведра. «За маслицем, —под- сказали, — подойди к нашему повару. Узбеку. Напой про дружбу народов, он любит». Узбек дал мне масло и лучка с барского плеча. В овраге на костре я это дело жарил, а потом бежал, чтобы холодную сковородку не принести... Сейчас, когда читаю про афганское братство, ржать охота. Когда-нибудь снимут про это братство фильм и все поверят, а я, если пойду на него, то только, чтобы увидеть афганские пейзажи. Поднимешь голову — горы! Фиолетовые горы. Небо! А ты, как в тюрьме. Духи не убьют, так свои прибьют. Я зэку в Союзе потом рассказывал, он не верил, чтобы свои так издевались над своими: «Не может быть!!!» А он десять лет отсидел. Навидался! Бля…! Чтобы крыша не съехала. Не скурвиться! Одни пили, другие курили… Травку…Пили самогон…Самогон гнали из того, что достанешь: изюм, сахар, шелковица, дрожжи, хлебушка набросаешь. Когда сигарет не хватало, вместо табака пользовались чаем, в газету его заворачивали, вкус – гавно! Но дым есть. Чарс, конечно... Чарс – это пыльца конопли... Один попробует, будет смеяться, ходит и сам себе смеётся, другой под стол залезет и сидит там до утра. Без этого... Без наркотиков и самогонки чердак бы съехал... Тебя ставят на пост и дают два магазина патронов, если что-то начнется, то шестьдесят патронов это полминуты хорошего боя. Снайперы у духов были такие обученные, что они стреляли на дым сигареты, на вспышку спички.

Я понял…Я вам больше не про войну, а про человека рассказываю. Про того человека, про которого в наших книжках мало пишут. Боятся его...Прячут… Про человека биологического…Без идеи…От слов «героизм» и «духовность» меня мутит. Выворачивает. (Молчит).

Так…Продолжим… Я больше страдал от своих, «духи» делали из тебя мужчину, а свои делали из тебя гавно. Только в армии я понял, что любого человека можно сломать, разница только в средствах и в отпущенном времени. Лежит «дед», он полгода отслужил, пузо вверх, в сапогах лежит и зовет меня: «Оближи сапоги, дочиста оближи языком. Пять минут времени.» Я стою... Он: «Рыжего – сюда», а Рыжий – тот пацан, с которым мы вместе приехали, дружим. И вот стоят два козла и Рыжего метелят со страшной силой, я вижу — они ему позвонки перебьют. Он смотрит на меня... И начинаешь лизать сапоги, чтобы он жив остался, не искалечили. До армии я не знал: человеку так можно дать по почкам, что он задохнется. Это, когда ты один, за тобой никого нет… Тогда тебя хрен сломаешь.

У меня был друг... Кличка – Медведь, амбал под два метра ростом. Он вернулся из Афгана и через год повесился. Я не знаю… И никому он не доверился, никто не знает, от чего он повесился: от войны или от того, что убедился, какая человек скотина. На войне он вопросы эти не задавал себе, а после войны стал думать. Мозги съехали... Другой мой друг спился... Он писал мне, я два письма от него получил…Вроде того, что там, брат, была настоящая жизнь, а здесь полное гавно, там мы боролись и выживали, а здесь хрен что поймешь. Я один раз позвонил ему, он был в задницу пьяный... И второй раз пьяный... (Закуривает). Помню, как приехали мы с Медведем в Москву на Казанский вокзал, четыре дня из Ташкента ехали, день и ночь пили. Телеграммы, чтобы нас встретили, забыли дать. Вышли на перрон в пять часов утра...В глаза ударили краски! Все в разное одеты – в красное, желтое, синее, бабы молодые, красивые. Бля…! Совершенно другой мир. Обалдели мы! Я вернулся восьмого ноября… А через месяц пошел учиться в университет, восстановился на второй курс. Мне повезло…Я забил свою голову… У меня не было времени копаться в себе, надо было сессию сдавать от нуля. За два года все забыл, помнил только «Курс молодого бойца» — чистка картошки и бег на восемнадцать километров. Ноги стирались до колен. А он? Медведь приехал, а у него ничего. Ни специальности, ни работы. Мышление вокруг колбасное — главное, чтобы докторская колбаса была два рубля двадцать копеек и бутылка водки три шестьдесят две. Кого волнует, что парни возвращаются – у них мозги набекрень или с культей десять-двенадцать сантиметров, на жопе прыгают в двадцать лет. Не мой сын, ну и ладно. Система у нас такая: тебя в армии ломают и на гражданке. Ты попал в систему, как только тебя захватили зубья, ты будешь распилен, какой бы ты хороший не был, какие бы у тебя не грелись в душе мечты.(Замолкает). У меня мало нужных слов... Очень мало… Хочу донести свою мысль: главное – не попасть в систему... А как мимо нее проскочить? Родине служить надо, комсомольский билет в кармане — это свято. В уставе написано: солдат обязан стойко и мужественно переносить все тяготы военной службы. Стойко и мужественно! Мама не горюй, одним словом. (Замолчал. Потянулся к столу за новой сигаретой, но пачка уже была пустая). Блин! Уже на день пачки не хватает...

Надо исходить из того, что мы звери, и это звериное прикрыто тоненьким налетом культуры, сюси-пуси. Ах, Рильке! Ах, Пушкин! Скотина из человека выползает мгновенно... Глазом моргнуть не успеешь… Пусть только ему станет страшно за себя, за свою жизнь или у него появится власть. Маленькая власть. Малюсенькая! Армейская система рангов: до присяги — дух, после присяги — чижара, через полгода – черпак, от черпака до полутора лет – «дед», а от двух лет — дембель. А в самом начале ты дух бесплотный и жизнь твоя полная параша...

Но я стрелял... Стрелял, как все...Все равно это главное…Но думать про это не хочется…Я не умею про это думать…

Героин лежал у нас под ногами... Ночью маленькие пацанята спускались с гор и разбрасывали. А потом их, как ветром сдувало. Но мы травкой баловались, героин редко кто брал, там чистейший героин, один-два раза попробуешь и тебе – конец. Ты — на игле. Я себя держал. Ну, и второе условие выживания— ни о чем не думать!! Поел, поспал, сходил на задание. Увидел и тут же забыл, загнал в подполье. На потом… Я видел, как у человека зрачки становятся величиной с глаз, из человека уходит жизнь… Зрачки расширяются... Темнеют…Увидел и тут же забыл. А сейчас с вами вспомнил…

Стрелял! Конечно, я стрелял. Ловил человека в прицел и... нажимал... Теперь я надеюсь, что много я не убил, я хотел бы так думать, потому что они... Они... родину защищали... Одного... Я хорошо его помню… Как я выстрелил, и он упал. Руки поднял вверх и упал... Одного запомнил... Боялся в рукопашную попасть, мне только рассказывали, как человека насаживаешь на железо и смотришь ему в глаза... Бля…! Мне Медведь по пьянке раскрылся, когда четыре дня из Ташкента в Москву ехали, он говорил: «Ты не представляешь, как человек хрипит, когда у него горлом идет кровь. Убивать надо научиться...» Человека, который ни кого не убивал, даже на охоту не ходил, надо научить убивать другого человека. Медведь рассказывал... Лежит “дух”, тяжело раненый, в живот раненый, но он живой, и командир берет нож десантника и дает ему: бери и добей, причем смотри ему в глаза. А знаете, почему это нужно? Чтобы ты потом убивал, не задумываясь, когда надо будет спасти своих товарищей. И первый раз тебе нужно все это пережить… Перешагнуть через это… Медведь... Он берет нож, ставит его к горлу… Раненому на грудь…И не может зарезать человека… Как это взять и проткнуть живую грудную клетку? Где сердце бьется…«Дух» водит глазами за ножом...Долго ничего не получается…Убивает долго. Первый раз плакал Медведь пьяный, он убивал долго…Забронировал себе место в аду…

Когда я учился в университете, я жил в общежитии, там много пьют, орут. На гитаре играют. Кто-нибудь постучит в дверь, я, как чумной, вскакиваю и за дверь становлюсь. В защите. Гром грянет или дождь забарабанит по подоконнику, у меня сердце скачет. Бутылку выпьешь, вроде нормально, скоро одной бутылки стало не хватать. Печень скрутило, печень начала вываливаться. Попал в больницу, там сказали: «Хочешь, парень, дожить хотя бы до сорока лет, бросай пить.» Я подумал: я женщину еще не знал, столько красивых девчонок ходит, а я тут возьму и загнусь. Так бросил пить. У меня появилась девушка...

Любовь…Категория не земная… Я не могу сказать, что я люблю. Сейчас я уже женат, у меня есть маленькая дочь, но я не знаю, что это – любовь или что-то другое, хотя я за них горло перегрызу, в асфальт вкопаю. Жизнь отдам!! Но что такое любовь? Люди признаются, что они любят, так они себе это представляют, но любовь — это дикая, кровавая и ежедневная работа. Любил ли я? Я честно скажу, не понял. Какие-то чувства я испытывал, внутренний подъём у меня был, какую-то работу, чисто духовную, не связанную с этой гавёной жизнью я проделывал, но любовь ли это или хрен знает что? На войне нас учили: «Надо любить родину». Родина приняла нас с широко распростертыми объятиями и в каждом кулаке у нее было по нокауту. Лучше задайте мне вопрос: был ли я счастлив? И я отвечу, что я был счастлив, когда шел по родной улице к дому после Афгана... Был ноябрь... Это был ноябрь, и мне в нос, в череп ударял и отдавался в пятках запах земли, которую я два года не видел, у меня ком в горле стоял, я не мог идти, потому что хотел плакать. После этого могу сказать: я в этой жизни был счастлив. Но любил ли я? Что это такое после того, когда ты видел смерть...А смерть всегда некрасивая… Что это такое--любовь? Я присутствовал при родах, когда моя жена рожала. В такие минуты необходим рядом близкий человек, и чтобы он держал руку. Теперь я каждую скотину мужского пола заставил бы стоять у бабы в голове, когда она рожает, когда у неё ноги рогаткой, и она вся в кровище, в дерьме. Поглядите, сукины дети, как ребенок на свет появляется. А вы так просто убиваете. Убить легко. Просто. Я думал, что сам в обморок упаду. Люди с войны приходят, а там в обморок падают. Женщина — не дверь, в которую можно войти и выйти. Два мира мою жизнь перевернули — война и женщина. Заставили задуматься, зачем я, сраный кусок мяса, пришел на эту землю.

Человек меняется не на войне, человек меняется после войны. Меняется он, когда смотрит теми же глазами, которыми видел то, что было там, на то, что есть здесь. В первые месяцы зрение двойное — ты и там, и здесь. Ломка происходит здесь. Теперь я готов подумать, что со мной там происходило... Охранники в банках, телохранители у богатых бизнесменов, киллеры, – все это наши ребята. Встречал, разговаривал и понял: они не захотели возвращаться с войны… Сюда возвращаться… Там им понравилось больше. Оттуда…После той жизни…Остаются непередаваемые ощущения…Самое первое-презрение к смерти, что-то выше смерти… “Духи”не боялись смерти, они, к примеру, знали что их завтра расстреляют – смеялись, как ни в чем не бывало, разговаривали между собой. Даже, казалось были рады. Веселы и спокойны. Смерть – это великий переход, её, как невесту, надо ждать. Так написано у них в Коране...

Лучше анекдот….А то застращал писательницу. (Смеется). Ну, так… Мужик умирает и попадает в ад, оглядывается: людей в котле варят, пилят на столе… Идет дальше. А дальше стоит столик, за столиком сидят мужики и пиво пьют, в карты играют, в домино лупятся. Подходит к ним:

— Что это у вас – пиво?

— Пиво.


— Можно попробовать. – Пробует. И вправду пиво. Холодное. — А это что – сигареты?

— Сигареты. Хочешь закурить? Закуривает.

— Так что здесь у вас — ад или не ад?

— Конечно, ад. Расслабься. — Смеются. — Там, где варят и пилят — это ад для тех, кто его таким представляет.

По вере вашей воздастся. По вере…И внутренним молитвам… Если ждешь смерть, как невесту, она и придет к тебе невестою.

Один раз искал среди убитых знакомого парня... В морге солдаты, которые принимали убитых, их звали мародёрками, они из карманов все вытаскивали. Лежит парень с дыркой в груди или у него все кишки наружу, а они по карманам у него шарят. Всё подбирали: зажигалку, красивую авторучку, ножницы для ногтей, потом в Союзе девушке своей подарит. Мама не горюй!

Я столько видел разрушенных кишлаков, но ни одного детского сада, ни одной построенной школы или посаженного дерева, о которых писали в наших газетах. (Молчит).

Ждешь, ждешь письма из дома... Подруга прислала фото – по пояс в цветах стоит – лучше бы в купальнике! В бикини. Или хотя бы во весь рост, чтобы на ноги посмотреть... В юбке короткой…А политнасосы, это наши замполиты, нам про родину, про солдатский долг плели. На политзанятиях... А мы ночью лежим и тема номер один — про баб… У кого какая и что у кого было... Наслушаешься! У всех руки в одном месте... Мама не горюй! Там это... У афганцев... У них мужеложство — это нормально. Зайдешь один в дукан: «Товарищ, иди... Иди сюда... Я тебя трахну в задницу и за это, что хочешь возьми. Платок матери возьми...» Фильмов мало привозили, единственное, что регулярно доставляли – газету «Фрунзенец» в большом количестве. Гарнизонная газета. Мы ее сразу несли в избу-читальню…Ну…Туда… Иногда удавалось поймать музыкальную программу, и когда мы слушали Людмилу Зыкину «Из далека долго течет река Волга», все плакали. Сидели и плакали.

Дома не мог построить нормальную фразу, тут же бля...! Мат-перемат... Мать первое время: «Сыночек, что же ты ничего не рассказываешь?» Что-то вспомнил… Мать меня перебивает: «А соседи наши устроили своего сына на альтернативную службу в больницу. Я бы от стыда сгорела, если бы мой сын за старухами горшки таскал. Разве это мужик?» — «Знаешь, мать, — ответил я, — когда у меня будут дети, я сделаю все, чтобы они не служили в нашей армии.» Отец и мать посмотрели на меня, как на контуженного, и уже разговоров о войне со мной не заводили, особенно при знакомых. Я быстро сбежал из дома... Поехал учиться… Девушка меня ждала: "Ну — думаю, — завалю в первый день... В первый день трахну...» А она руку мою убирает с плеча: «Она вся у тебя в крови.» Так либидо мне и отрезала на три года, три года я боялся к женщине подойти. Ё-моё! Нас же воспитывали: ты должен родину защищать, девушку свою защищать... Ты – мужчина... Мне нравилась скандинавская мифология, я любил читать про викингов. У них позором считалось, если мужчина умирал в постели. Умирали в бою. С пяти лет мальчика приучали к оружию. К смерти. Война не время для вопросов: человек ты или тварь дрожащая? Назначение солдата — убивать, ты — инструмент для убийства. У тебя такое же предназначение, как у снаряда или у автомата. Это я сейчас философствую... Хочу понять себя...

Один раз пошел в афганский клуб на встречу… Больше не хожу. Всего один раз... Встреча была с американцами, с ветеранами вьетнамской войны. Сидели в кафе, за каждым столиком — один американец и трое русских. Тому, кто с нами сидел, один из наших пацанов выдает: «Я злой на американцев, потому что подорвался на американкой мине. У меня одной ноги нет.» А тот ему отвечает: «А в меня в Сайгоне попал осколок советского снаряда». Нормально! Мама не горюй! Выпили – обнялись, типа братья по оружию. И дальше пошло... Бухали по-русски: на брудершафт, на посошок... До меня там дошла одна простая вещь: солдат — он везде солдат, одинаковый, мясо оно и есть мясо. Мясной отдел. С одной только разницей: у них на завтрак – два вида мороженого, а у нас завтрак, обед, ужин – одна гречка. Фруктов вообще не видели, мечтали о яйцах и свежей рыбе. Луковую головку ели, как яблоко. Вернулся я из армии без зубов. Был декабрь, тридцатиградусный мороз. Парень этот из Калифорнии... Пошли мы его провожать в гостиницу. На нем пуховик, дутые перчатки, идет весь такой закутанный по Москве, а навстречу нам Ваня русский — тулуп расстегнут, тельняшка задралась до пупа, он без шапки и без варежек. «Привет, ребята!» — «Привет!» — «А это кто?» – «Американец.» О! мол, американец и пожал ему руку, по плечу похлопал. И пошел дальше. Поднялись мы в номер, американец молчит. «Шеф! Ты чего?» — Спрашиваем.--«Я в пуховике, в перчатках, а он голый. И рука у него теплая. С этой страной воевать нельзя.» Я отвечаю: «Конечно, нельзя. Трупами забросаем!» Мама не горюй! Пьем все, что горит, трахаем все, что шевелится, а не шевелится – расшевелим и все равно трахнем.

Я уже давно не говорю об Афгане... Эти разговоры мне неинтересны... Но если бы мне дали выбрать: ты узнаешь на войне вот это и вот это переживешь, но есть и другие варианты — можешь остаться мальчиком и не попасть туда – твой выбор? Все равно захотел бы пройти все заново и стать тем, кем я стал сейчас. Заново пережить, заново испытать. Благодаря Афгану, я нашел друзей… Встретился с женой и у меня такая великолепная маленькая дочь. Там я узнал, какое дерьмо во мне сидит и как оно глубоко запрятано. Вернулся и Библию прочел с карандашом и все время перечитываю. Хорошо поёт Галич, что бойся того, который скажет: я знаю – как? Я не знаю – как? Я сам ищу... Мне снятся фиолетовые горы. И столбы колючего песка...

Тут я родился…Родину, как любимую женщину, не выбирают, она даётся, если ты родился в этой стране, то сумей в ней и умереть. Подохнуть можно и погибнуть можно, но ты сумей умереть. Я хочу жить в этой стране, пусть она нищая, несчастная, но тут живет Левша, способный блоху подковать и мужики возле пивларька решают мировые проблемы. Она нас обманула... Но я ее люблю...

Я видел... Я теперь знаю, что дети рождаются светлыми... Они – ангелы...



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница