Статья написана по просьбе „юности



страница9/19
Дата31.07.2016
Размер3.21 Mb.
ТипСтатья
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   19

Рынок был уже пустынный, тихий, уставший после воскресной работы, и все же Букварь очень быстро узнал, что никаких соленых арбузов на прилевках нет и утром их тоже не было. «Разве ж в июле… Если только кто-нибудь держит в погребе…»

Букварь постоял с минуту на рыночной площади, засоренной семечной шелухой, обрывками капустных листьев, конфетными бумажками, и решительно направился к выходу. Он прошел под аркой, прошел мимо домика автостанции, шел, поглядывая на стрелки указателей, добросовестно выполнял советы этих стрелок, и оказался у крепкой избы с мраморной доской на серо-коричневой стене.

Букварь толкнул массивную зеленую калитку. Калитка не поддалась, и он, подняв глаза, увидел на заборе аккуратную табличку, сообщавшую, что после пяти часов ломиться в эту калитку нечего.

«Ага,— подумал Букварь.— Очень удачно съездил».

И все же он дошел до здания с колоннами, уверенный, что там ему окажут помощь. Но дверь в райком была заперта, и Букварь вспомнил, что сегодня воскресенье.

Он поплелся, расстроенный, выдохшийся, на автостанцию, и вдруг слова «Почта, телеграф, телефон» дошли до его сознания. Букварь свернул влево, убыстряя шаг, вошел в распахнутую дверь телеграфа и отыскал окно телефонисток.

— Мне нужно поговорить с секретарем райкома партии,— сказал Букварь.— Очень нужно…

Телефонистка даже не взглянула на него.

— Я с Абакан-Тайшет,— со значительностью добавил Букварь, будто слова эти были волшебным паролем.

Телефонистка, так и не поглядев на него, протянула ему трубку. Сказала бесстрастно, в тысячный раз: «Соединяю». В трубке затрещало, и Букварь услышал: «Дементьев у телефона».

— Товарищ Дементьев,— заспешил Букварь,— извините, пожалуйста, что я вас беспокою в воскресный день. Просто я не знал, к кому обратиться. Я Колокшин Андрей, с Абакан-Тайшет. Музей уже закрыт. Я опоздал на пятнадцать минут…

Трубка молчала, и Букварь закончил уныло:

— С Абакан-Тайшет я…

— Хорошо, — сказал Дементьев. — Я постараюсь уговорить Марью Григорьевну… Вы идите к музею…

У серо-коричневой избы с мраморной доской под тополями и акациями шумели, суетились туристы с фотоаппаратами. Их было много, и Букварю снова стало стыдно и неловко оттого, что он пристал к людям в воскресный день со своей пустяковой просьбой.

— Скажите, не вы с Абакан-Тайшет?

Букварь обернулся. Рядом стояла пожилая женщина с указкой в руке. Женщина была высокая, ростом почти с Букваря, и очень худая. Отглаженный белый воротничок окаймлял сверху зеленое платье. Лицо у женщины было жесткое, почти мужское, и очень походило на лицо преподавательницы истории из школы, в которой учился Букварь.

— Я,— сказал Букварь.— Андрей Колокшин я, с Абакан-Тай шет…

Он протянул ей руку, и она пожала ее сильно, по-мужски.

— Марья Григорьевна,— сказала женщина.

Она повернулась и быстро пошла вдоль забора, толкнула тяжелую калитку и, не оборачиваясь, не дожидаясь Букваря, зеленая, прямая, как доска забора, направилась к крыльцу серо-коричневой избы. Весь вид ее, решительный и строгий, выражение лица ее, жесткое и бесстрастное, говорили Букварю: «Я сегодня рассказывала сотням таких, как вы. Я могла бы сейчас отдыхать. Но раз уж меня уговорили… Вернее, если уж мне велели, я буду рассказывать еще раз. И мне совершенно безразлично, существуете вы или нет, ходите за мной или нет, слушаете меня или нет».

Букварь шел за ней, робкий, притихший, словно его Бели в учительскую за курение на уроке, застегивал на всякий случай пуговицы рубашки. Он видел перед собой длинную, худую спину и четкий острый профиль Марии Григорьевны и почему-то старался смотреть на указку.

— …был сослан на три года в Восточную Сибирь.— Указка остановилась, отыскав на стене знакомую фотографию… — После медицинского осмотра, при котором у Владимира Ильича обнаружилось заболевание легких, ему было назначено местом ссылки глухое село Шушенское, лежавшее более чем в шестистах верстах от железной дороги. 8 мая 1897 года в сопровождении двух жандармов, на крестьянской телеге, запряженной парой лошадей, Владимир Ильич прибыл в Шушенское. Тогда село…

Указка отыскала еще одну фотографию и застыла, уставившись в нее. Букварь вертел головой, словно хотел увидеть в этих побеленных комнатах нечто необыкновенное. Но, кроме старых фотографий, портретов, книг, копий документов и писем, запрятанных под стекло, длинная палка показать ничего не могла. Потом Марья Григорьевна подвела Букваря к маленькой комнатушке в тринадцать квадратных метров. В комнатушке стояли четыре неуклюжих стула, столик и застеленная кровать. В этой комнате больше года жил Ленин.

Марья Григорьевна дала Букварю минуту поглядеть на кровать, стулья и стены, увешанные фотографиями, и пригласила его пройти во второй дом музея. Шли тихой улицей, а потом берегом ленивой, шушукающейся с ветлами Шуши. Букварь шагал быстро и снова видел перед собой худую, длинную спину.

— В этот дом крестьянки Петровой Владимир Ильич перебрался после приезда Надежды Константиновны Крупской и ее матери. Дом был построен по проекту декабриста Фролова для декабриста Фаленберга в 1848 году. Уезжая из Шушенского, Фаленберг…

Дом был большой, в пять окон, посматривал через листву яблонь, кленов, берез на зеленоватую воду Шуши.

Снова Букварь переставлял ноги особенным образом, «по-музейному», рассматривал фотографии на стенах, жандармские распоряжения и доносы с ятями, закорючками и витиеватыми оборотами, копии писем Ленина с бегущими, энергичными словами. Он видел диаграммы и карты, деревянную конторку, копию той, за которой стоя работал Ленин, и на ней чернильницу, и ручку, и керосиновую лампу с зеленым пузатым абажуром. В соседней комнате была столовая, и Букварь побродил возле квадратного стола и стеклянного буфета, рассматривал тарелки, ложки, ножи и солонку. За стеклом лежала деревянная ложка, зеленая, с цветами, и Букварь осмотрел ее. Потом он увидел книжные полки и старинные толстые тома на них. Книги были философские, экономические, по сельскому хозяйству и статистические сборники. Лежали на стендах и книги Ленина, известные всему миру, написанные в Шушенском, и Букварь снова оглядел комнату, в которой Ленин вел борьбу с народниками и «экономистами», обдумывал, какой должна стать партия рабочего класса.

— …в какой-то мере,— сказала Марья Григорьевна, — Шушенское явилось колыбелью нашей партии.

Букварь неожиданно обернулся к ней и спросил отрывисто:

— А вы видели Ленина?

Что-то изменилось вдруг в жестком лице Марьи Григорьевны, изменилось впервые, на секунду отразив растерянность и недоумение.

— Нет,— сказала Марья Григорьевна,— я не видела.

Она помолчала, словно вспоминая что-то.

— Мой отец видел. Здесь, в Шушенском. На охоте. Несколько раз. Рассказывал мне: простой такой человек, улыбчивый, крепкий, коренастый…

Марья Григорьевна говорила еще что-то, ее указка снова шарила по стенам, но Букварь уже ничего не слышал. Он видел улыбчивого, коренастого человека, видел совсем рядом, в этой светлой, побеленной комнате у деревянной конторки с керосиновой лампой.

Все, что видел и слышал Букварь минуту назад, было простыми словами, фотографиями, ложками, письмами, копиями документов. Он видел экспонаты, пронумерованные и заинвентаризованные, которые могли дать его сердцу и разуму столько же, сколько дали рисунки и сухие слова в учебнике истории для десятого класса. Букварь чувствовал неудовлетзоренность; Он думал, что музей рассказывает ему о Ленине так же, как мог рассказать о природе высушенный березовый лист. И вдруг эти простые слова: «улыбчивый, крепкий, коренастый» — выбросили высушенный березовый лист, распахнули окна и впустили в комнату зеленые шумящие ветви. Экспонаты перестали быть экспонатами; они засветились, ожили; они стали вещами, видевшими Ленина, служившими ему, и Букварь по-иному, с волнением посмотрел на них.

— Вот и все,— сказала Марья Григорьевна,— и указка стукнулась о доску пола, рекомендуя Букварю сказать «спасибо» и отправиться на автостанцию.

— Зиготе,— заторопился Букварь,— я вас задерживаю, но мне очень хотелось бы постоять здесь… Просто постоять…

— Что ж, постойте,—сказала Марья Григорьевна.

Букварь застыл посредине комнаты, бывшей у Ленина кабинетом, смотрел прямо перед собой, думал сосредоточенно и снова видел у деревянной конторки крепкого, коренастого человека, с высоким лбом и небольшой рыжеватой бородкой. Потом он представил, как Ленин держал в руке деревянную ложку, зеленую, с лаковыми цветами, смеялся и хвалил умельцев, сделавших ее, и аппетитно ел этой ложкой щи. Потом он увидел, как Ленин усаживался на диван в столовой, как садились рядом на стулья крестьяне, почтительно держа шапки на коленях, и как Ленин выслушивал жалобы крестьян и давал им юридические советы. Потом открылась дверь, и Ленин вошел с мороза, молодой, радостный, с коньками, только что резавшими лед Шуши, и, улыбаясь, начал говорить что-то. Букварь увидел и другого Ленина: вскидывающего руку на трибуне в Смольном институте благородных девиц и разговаривающего с доктором во время прогулки по Кремлю после ранения, когда у него добрые-добрые смеются глаза. Букварь видел Ленина разным и радовался ему, как родному человеку, которого он давно не встречал. Он любил Ленина быстрым, движущимся, а не тем, каким он застывал в граните, мраморе и бронзе.

Потом он снова представил, как Ленин обдумывает у конторки при свете керосиновой лампы программу рабочей партии и планы общерусской газеты, и Букварю ясно, до боли ясно представилась вся пустяковость своего душевного смятения, своих сомнений и переживаний.

Человек, который работал в этой комнате, наверное, лучше других понимал всю несправедливость смерти; он знал, что и его когда-то не станет. Но он твердо, яснее, чем кто-либо на земле, знал и другое: зачем живут люди.

Неожиданно Букварь представил себе дальнего предка, своего старого суздальчанина в холщовой рубахе и лыковых лаптях, чей облик не могло раньше удержать его воображение, и всем своим разумом, всем своим существом он понял и ощутил в этот миг связь времен, ускользавшую от него раньше. Люди разных эпох и разных песен вставали в один ряд, и в ряду этом стояли древние жители Суздаля, декабристы, выстроившие дом на берегу Шуши, пионер, сибирский Павлик Морозов, погибший у Березовки, легендарный изыскатель Кошурников, Кешка, сам он, Букварь, и человек, который работал у деревянной конторки,— Ленин.

Что-то стукнуло. Букварь обернулся резко, не понимая, что и зачем могло здесь стучать и шуметь.

— Ничего, ничего! — успокаивающе зашептала женщина в зеленом платье.— Это указка.

Букварь, словно очнувшись, взглянул на часы и понял, что он стоял в комнате минут тридцать.

— Извините,— растерялся Букварь.

— Ничего, ничего,— сказала Марья Григорьевна. Она улыбалась, и улыбка совершенно изменила выражение ее лица, подсветила его теплотой и мягкостью. Букварь подумал, что она, наверное, сама пережила когда-то такое же и видела, как сотни людей оставались здесь, в этой комнате, один на один с Лениным, и каждый раз эти молчаливые разговоры радовали ее. «Она поняла меня, поняла все, о чем я думал…» И Букварь улыбнулся тоже и потер нос.

На улице, все такой же шумной и жаркой, Букварь вспомнил о соленом арбузе. Сначала он не понял, при чем здесь соленый арбуз, но тут же вспомнил все отчетливо.

Букварю показалось, что после всего перечувствованного им, после раздумий в побеленной комнате говорить о каком-то соленом арбузе неудобно и неуместно. И все же, помявшись, он остановил Марью Григорьевну и, окая, рассказал ей о соленом арбузе.

Марья Григорьевна подумала, кивнула и сказала куда-то в сторону: «Пойдемте».

Букварь снова видел ее прямую, длинную спину и указку, покачивающуюся в худой руке. Он сворачивал за ней в тихие улочки и переулки, и тяжелые яблоневые ветки раскачивались перед его лицом. Марья Григорьевна заходила в знакомые ей дома, задерживалась в них на минуту, появлялась на крыльце, озабоченная, с жестким выражением лица, качала головой и шла дальше, и Букварь ковылял за ней, пытаясь остановить ее: «Да не надо… Если уж их нет… Если уж…»

На окраине села, у самого Енисея, шумевшего за деревьями, Марья Григорьевна надолго пропала в коричневой избе. И когда Букварь уже устал ждать, она, толкнув калитку, вышла из сада и, неуклюже зажав указку под мышкой, вынесла в руках три темных шара, издали похожих на чугунные ядра.

— А я еще хотела вести вас на Ермаковскую…

— Что вы! — сказал Букварь. — Мне нужен только один…

Ядро с темноватой кожей соленого помидора, сохранившее черные полосы, спрыгнуло в руки Букваря и застыло, скользкое, холодное, в его ладонях.


42
В Минусинск Букварь добрался вечером. В двенадцать открыли движение по Артемовскому тракту, и Букварь, проголосовав, забрался в пустой кузов трехтонки, устланный свежим сеном. Машина останавливалась еще три раза. Парень и тетки с пустыми мешками, распластавшись на сене, захрапели у ног Букваря.

Небо было черное, как школьная доска, тщательно вытертая мокрой тряпкой, а потом исколотая мелом. Теплый ветер забирался Букварю под ковбойку, добавлял к запаху сена хлебные настои хакасских степей. Букварь сидел на сене, прислонившись спиной к переднему борту, прижав к груди бережно, как задремавшего кутенка, холодноватый соленый арбуз. Попробовал закрыть глаза и считать до сотни, а потом до тысячи, но быстро прекратил это занятие, поняв, что заснуть не сможет. Он не мог отделаться от впечатлений сегодняшнего дня, чувствовал себя уставшим и возбужденным, как человек, сделавший великое открытие, бившийся над ним долгие годы и вот теперь открывший истину.

«Связь времен, связь времен,— думалось Букварю.— Вот тебе и связь времен! Нет, а ведь на самом деле символично то, что Ленин жил в доме, построенном декабристами. Если бы они могли догадываться об этом…»

Мраморные слоны все еще шепчут, наверное, на дубовом комоде: «Все такие!» И, наверное, им все еще поддакивает Бульдозер: «Все такие! И Николай такой!» Ну и пусть шепчут и поддакивают. Что они знают о людях? Сколько бы еще ни слышал Букварь в жизни слоновьего шепота с дубового комода, сколько бы ни встречал он в жизни подонков, он всегда будет знать твердо: был Ленин, и есть Ленин.

Сколько бы людей, которым доверена власть, ни походили на Кустова, Букварь всегда будет знать твердо: был Ленин, и есть Ленин.

Сколько бы слабостей Букварь ни находил в самом себе, он всегда будет знать твердо: был Ленин, и есть Ленин.

Букварь положил арбуз на сено и тут же, забыв о нем, подумал, что человек всегда создавал себе идеал и пытался равняться на него. Были легенды, и были песни, были мифы, и жили в них Прометеи и Геркулесы. Потом люди выдумали богов, наделили их своими приметами и дали им черты, о которых они мечтали сами. Они, труженики, составлявшие народ, передавали поколениям, шедшим им на смену, не только огонь, пойманный от искры двух столкнувшихся кремней, не только пыхтящую паровую машину, не только ракету с опадающим серым шлейфом, но и самих себя, капли лучшего, что в них было, что было в их отношениях друг с другом, свой опыт и свои человеческие качества. Суздальчане, жившие когда-то в землянках на берегах Каменки, строители и ратники передали через века и ему, Букварю, свою любовь к красоте и гармонии, воплощенную в белых каменных кубах и шатрах колоколен, свою любовь к Родине, свою доброту и свою храбрость. Может быть, веками миллионы людей собирали по крохам то, что есть в нем, Букваре, в человеке двадцатого века. Миллионы и века собрали то, что есть в Ленине. Эти миллионы и жили для того, чтобы появился Ленин, сами не зная об этом.

Ленин был обыкновенным человеком. Он стал воплощением идеала, земным, не преувеличенным и близким. Он обогнал своих современников на десятилетия и на века. Но, может быть, в том и смысл жизни наших предков и сегодняшних людей, чтобы в будущем земляне были такими же, как Ленин? И он, Букварь, должен «чистить себя под Лениным», жить и шагать за ним.

«Ведь мы передадим своим потомкам не только новые домны или дороги в тайге, но прежде всего свои человеческие качества, свои отношения. Значит, и ты…» .

Парень, храпевший у ног Букваря, поднял голову, не просыпаясь, протер закрытые глаза, проворчал что-то и, пошуршав сеном, устроился на правом боку. Букварь прямо перед машиной, на востоке, увидел над лысыми холмами просветлевшее небо.

«Значит, и ты… Помнишь, Зименко говорил: через двадцать лет никакого кибернетического предбанника не будет. Не будет. Нет времени ждать. Надо спешить. Надо идти по земле, сознавая ответственность за каждую минуту жизни перед теми, кто был и кто будет. Перед теми, кто наполнил тебя каплями добра, отобранными жизнью и борьбой миллионов. Перед теми, кому передашь ты эти капли и свое кровное, приобретенное на маленькой планете, называемой Земля. Надо быть хозяином на Земле Надо спешить, чтобы твой вклад был больше, чтобы ты не ушел с Земли, как Кешка… А что Кешка?.. При чем тут Кешка?..»

Парень снова поднял голову и резко опустил ее на ногу Букваря. Он храпел и, может быть, карабкался куда-то во сне. Букварь осторожно высвободил ногу и переложил соленый арбуз влево, словно прежнее положение арбуза отвлекало его, мешало ему сосредоточиться на мыслях о Кешке.

«При чем тут Кешка?.. А он… Он просто «гадкий утенок», так и не ставший лебедем. И все же ты вспоминаешь Кешку, чувствуешь, что тебе не хватает его. Значит, все же он передал тебе чуть-чуть того бессмертного, что было в нем. Но чуть-чуть. А что передашь ты? Тоже пока чуть-чуть. Надо спешить. Надо помнить: человек смертен, но люди бессмертны. Люди должны быть такими, каким был и есть Ленин».

Машина спустилась по песчаному съезду к Тубе, въехали на паром, и Туба пощекотала Букваря своим ветерком, зябким и пахнущим водорослями. Букварь поежился и зарылся в сено. Прямо над ним в небе начинало розоветь аккуратное круглое облачко. Букварь уставился на его четкие края, словно обрезанные формой для мороженого, и вспомнил о скале под названием «Тарелка». Ему показались смешными все его теории, связанные с этой скалой, и то, что он считал Тарелку мудрой, как считал мудрым Николая.

«Ну и хорошо, что Тарелку взорвут. Это просто здорово… Пусть ее так грохнут… Она врала! В человеке нет мелочей, в человеке все — главное! Надо спешить…»

Машина остановилась на развилке Курагинского и Артемовского шоссе, на «перевалке». Букварь километра три шагал к своему поселку под светлеющим небом, и с придорожных травинок прыгали на его кеды капельки росы.

Букварь обогнул клуб, контору и столовую и вышел к женскому общежитию. Окно в Ольгину комнату было открыто.

Стараясь не шуметь, он вытащил из кармана блокнот и карандаш, вырвал из блокнота листок, послюнявил карандаш и, высунув язык, начал старательно водить по листку. Он написал крупными печатными буквами, словно хотел подчеркнуть этим значительность написанного: «Все-таки они есть». Потом подумал и добавил жирный восклицательный знак.

Он положил листок на подоконник и придавил его холодным соленым арбузом.
43
Спиркин спал, а Виталий сидел у окна и читал книгу.

— Ты это чего? — шепотом спросил Букварь.

— Чешу интеллект, — буркнул Виталий.

Букварь сделал вид, что людям так и полагается— в третьем часу ночи «чесать интеллект». Он зевнул, расстегнул ковбойку и начал стелить постель.

Букварь стелил постель медленно. Ждал, что Виталий начнет расспрашивать и даст ему выговориться. Но Виталий перелистывал страницы. Букварь двигал кроватью, шуршал одеялом, а потом подошел к столу и стал греметь графином, и гремел до тех пор, пока Виталий не поднял голову и не спросил: «Ты где был?»

Букварь подсел к нему и начал рассказывать, торопясь и окая. Он говорил долго, часа полтора или два, видел, как желтеет и голубеет небо, а Виталий сидел рядом с ним молча, держа на коленях книгу, и на лице у него снова было ироническое и снисходительное выражение старца, знающего все и беседующего с младенцем.

Когда Букварь иссяк, Виталий спросил:

— Значит, ты сходил в Мекку? Бродил босиком по пыльным камням? И все понял? Ну, а если бы Мекки под боком не оказалось? Что тогда?

— При чем тут Мекка? Разве дело только в Шушенском? Просто нужен был толчок…

— Ах, тебе нужен был толчок! — сообразил Виталий.

Старец открыл книгу и долго искал страницу, брошенную им. Букварь встал. Он не чувствовал себя обиженным, он понимал, что Виталий не видит сейчас букв, и надо только пробиться через его ироническую броню и узнать, что он думает.

— Понимаешь, Виталий,— сказал Букварь,— просто я не согласен жить, как хочешь ты. Понимаешь, поет ведь только натянутая струна.

Сравнение это Букварю понравилось, и он повторил его.

— Ты, стало быть, хочешь петь? — спросил Виталий.

— Я тебе сказал.

— Ну и пожалуйста. Ты хочешь петь. А я хочу кашлять. Я хочу скрипеть. Мне это нравится. Все относительно.

— В том-то и дело, что наше время совсем не для скрипящих людей.— Букварь взмахнул рукой от нетерпения, от желания переубедить этого смеющегося над ним старца.— Наш век — это век Ленина, а не Гамлета.

Он засопел обиженно и расстроенно и отошел к столу. И вдруг в спину ему, словно боясь, что разговор может оборваться, Виталий начал быстро:

— Старик, я читал где-то: на земле успели пожить семьдесят семь миллиардов людей. То, что они нам оставили: Акрополь, Кремль, Эйфелева башня, унитазы и губная помада,— радует только живых. Семидесяти семи миллиардам до этого нет дела. Кешка вошел в семьдесят восьмой миллиард… Виталий Леонтьев и Андрей Колокшин тоже из семьдесят восьмого…

— Это я уже однажды слышал.

— Понимаешь, я могу согласиться с твоей теорией капель, я тоже хочу жить для того, чтобы люди построили самое совершенное общество и были такими, как Ленин. Но я помню всегда: «А меня не будет!»

— Это трусость! — вскипел Букварь.

— Если бы я был трусом,— побледнев, встал Виталий,— я бы не приехал сюда, в Саяны. Если бы я не хотел понять, не хотел переубедить себя…

Он снова взял книгу. Губы его были сжаты, и Букварь понял, что Виталий рассердился всерьез. Он сидел у окна голый по пояс, и Букваря опять поразил контраст коричневого, мускулистого, молодого тела, сильного и живого, и старческого лица, усталого и безразличного.

«Макарий,— подумал вдруг Букварь,— Макарий… Нет, на самом деле что-то есть…»

Он вспомнил библейского старца с лаконичной фрески Феофана Грека, виденной им в репродукции в толстой книжке о Новгороде Великом. Дряхлый пустынник, с полузакрытыми, уставшими глазами, весь в морщинах коротких белильных мазков, отстранялся иссохшими руками от всего, что еще видели щели его глаз, от этого суетливого мира, от жизни, бессмысленной и ненужной.

Пустынник еще ничего не знал о стронции-девяносто и о том, что можно устроиться зрителем на стадионе…

Букварю стало неловко за высказанные им обидные слова, и, чтобы смягчить их, он начал говорить о категориях общих:

— Помнишь, мы толковали о физиологии? Я тоже за многоцветие человека. Только за многоцветие красок ярких, радужных и чистых. Без клякс. Я согласен: в человеке два начала, и все же в наши дни уже нельзя спекулировать физиологией, оправдывать ею…

— Это меня не волнует,— сказал Виталий.

— А что тебя волнует?

— Ничто не волнует.

Букварь засопел, подошел к своей кровати, вытащил из-под нее чемодан, открыл его и начал копаться в нем рассеянно, забыв, зачем он его открыл.

Он был расстроен, и не из-за последней фразы Виталия, а из-за того, что так и не сумел ничего передать Виталию. Он ругал себя за косноязычие, за дурацкие мозги, всегда в самые важные моменты подсказывающие ему не свои собственные слова, простые и естественные, а чужие, повторяющиеся сотни раз, затасканные, поучающие, а потому неубедительные. Еще он подумал: вообще, наверное, нельзя найти такие слова, которые передали бы все, что было в нем после вчерашнего дня. Но эта мысль не успокоила его, а, наоборот, расстроила еще больше.

Руки Букваря отыскали две фотографии — Кошурникова и Фиделя, — принадлежавшие когда-то Кешке и захваченные во время переезда. Букварь подошел к простенку между двумя окнами и демонстративно повесил недалеко от кровати Виталия обе фотографии.


Каталог: archive
archive -> Отчет по рынку катодных блоков 05 мая 2011 года г. Москва
archive -> -
archive -> Техническое задание На право заключения договора на поставку питьевой воды для гуп вцкп «Жилищное хозяйство» основные требования
archive -> 2(49) 2015 Апрель Июнь
archive -> 1(48) 2015 Январь Март
archive -> Гумеров Р. А., Рудов А. А., Потемкин И. И. Аспирант
archive -> Суффиксы существительных как средство выражения модификационного значения субъективной оценки в русском и белорусском языках
archive -> Ономасиологический подход к описанию частных значений несовершенного вида русского глагола


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   19


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница