Статья написана по просьбе „юности



страница7/19
Дата31.07.2016
Размер3.21 Mb.
ТипСтатья
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   19
Наши парни тоже курят возле.

Между нами разницу долой!

Мы дымим вовсю, как паровозы,

Те, что скоро нас свезут домой.


На прощанье песню мы затянем,

На плацкартах отлежим бока…

Тоненькие платьица достанем

И забудем запах табака.


Август
Знаем мы, приносит нас не аист,

Зреем мы, как яблоки в саду…

Снова август,

желто-белый август,

Поклонился каждому плоду.
Продолженье радостного рода:

Тяжесть яблонь и полет семян…

Женщина великая —

природа,


Вся ты отрицание смертям!
На защиту вечной жизни ринься,

Всем угрозам смолкнуть повели!

Август —

это праздник материнства

Августейшей матери-земли.
Пусть же в сказках вечно будет

аист


Пролетать по селам-городам…

Я не верю в то, что новый август

Новым не поклонится плодам!
Олег Дмитриев
Против вводных слов
Не желаю я жить осторожно!

Научиться бы мне односложно

Отвечать: «Нет» и «Да».

«Нет» и «Да».

Пусть из речи исчезнут «Возможно»,

«Так сказать», «Может быть»,

«Иногда».

Нет, конечно, они не помеха,

Уличишь ли их в умысле злом?

С ними можно к знакомым поехать,

Можно пить и гулять за столом.

Можно слушать стихи, и на пляже

Загорать, и валять дурака,

Откровенничать можно и даже

Подружиться сердечно,

Пока


По тебе, по стране, по планете

Не пройдет, громыхая, беда,

И тогда остаются лишь эти,

Оба-два — выбирай:

«Нет» и «Да»!

Но и в будничной жизни и в счастье,

Все проверив не раз и не два,

Я хотел бы почаще, почаще

Опираться на эти слова.

Опущу пустоту многоточий,

Междометья, бездумные сплошь,

Ведь решимость

Сомненья короче,

Да и правда короче,

чем ложь.

Погляжу исподлобья сурово,

Сатанея, сужая зрачки,

И, не прячась за вводное слово,

Откровенность

Сожмет кулаки!


Военная игра
Была война на целом свете белом.

И, как один, мы крикнули «ура»,

Когда вожатый вывел серым мелом

По всей доске: «Военная игра».

Всех разделив на «синих»

и «зеленых»,

Нам привязали ленты к рукаву,

И покатились мы по снежным

склонам

За Родину сражаться, за Москву!



И, снегом заметенные пушистым,

Из рощи, из вечерней полутьмы

Нам «синие» кричали:

«Смерть фашистам!»,

И «Смерть фашистам!» —

им кричали мы.

Мы обходили их в снегу по пояс,

Перебегали пруд, скользя на льду.

«А если не успеем…» —

Беспокоясь,

Пальтишки мы срывали на ходу.

И, наконец, мокры и краснолицы,

На занесенной просеке лесной

Мы крикнули:

«А ну, сдавайтесь, фрицы!» —

У «синих» очутившись за спиной.

Мы синий флаг нашли в стволе

березы,


Мы победили — это каждый знал.

Но вдруг их звеньевой, глотая слезы,

Как запоет «Интернационал»!

Я не забуду лиц их выраженье,

Когда, нарушив правила войны,

Они прошли сквозь наше окруженье,

Своей непобедимостью сильны…

И Родина, глядевшая на запад,

Где фронт гремел, пылая, как закат,

Остановила долгий взгляд внезапно

На горсточке взъерошенных ребят.

И, как врачиха в сбившемся берете,

Что грела нас и тормошила нас,—

«Ах, дети, дети,

Милые вы дети…» —

Она твердила, плача и смеясь.


Расставание с праздником
Было хорошо и первозданно:

Горы, удивительные все,

Легкое течение Раздана,

Тусклое свечение шоссе.

«Волга» шла, упругая, тугая,

Посреди надвинувшейся тьмы,

Фарами назад отодвигая

Близко подошедшие холмы.

А внизу сияли, как созвездья,

Поселений теплые огни.

Я смотрел, и напрягался весь я,

Чувствуя: манят меня они…

Мы сидим, друг друга забавляем,

Но заноет сладко так в груди —

Для чего мы мчимся, оставляем

Что-то слева, что-то позади?

Для чего клянемся, что вернемся,

Как-нибудь подольше поживем

И воды из родников напьемся,

Крупных горных ягод пожуем

И нальем в граненые стаканы

Только что рожденного вина,

И качнет нас мчащийся с Севана

Терпкий ветер, влажный, как волна!

(Вспоминаю, разводя руками,

Как клялись опять приехать мы

В городе Кызыле, на Байкале,

В Приэльбрусье, возле Костромы…

Представляешь Кольский — сопки,

вьюгу,


Строгий пограничный горизонт,

А тебя — тю-тю! — заносит к югу,

Под Одессу, в дальний гарнизон!)

Помню, ничего не забываю —

Ни друзей, ни запаха воды,—

Но никак, никак не успеваю

Снова я ступить в свои следы.

И грущу о том, что, в темень канув,

Спят снега Армении ночной,

Что Раздан из розового камня

У меня остался за спиной.

Может быть, навеки нам прощаться?

Но давайте все ж,

назло годам,

Молодою мыслью возвращаться

К пережитым нами городам

И к ребятам темным и белесым,

С кем мы сразу подружились там,

И твердить наперекор колесам,

Дизелям, турбинам и винтам,

Что приедем, если живы будем,

До седин еще, до бороды,

Хоть на свете так не просто людям

Заново ступать в свои следы!


Море
Как люблю у медленной волны

Постоять, давая отдых нервам!

Никакой не чувствую вины

Ни перед землей, ни перед небом.

Но когда оконное стекло

Трепетно откроет перед нами

Это многодумное чело,

Все изборожденное волнами,—

Как я счастлив!

Милая, пойми:

Между мной и морем бьются токи,

Как между людьми одной эпохи

Или просто

Как между людьми.

Эта власть таинственной воды

Все в душе соединяет звенья,

Порождая лучшие плоды

Чувства, и ума, и вдохновенья.

Смутно понимаю эту власть

И стою беспечно у причала,

Словно жизнь еще не началась

Или начинается сначала…


Дожди
Я гляжу, как клокочет вода

За окном, колеи размывая.

И о том, что уходят года,

Забываю о том, забываю.

Слышу: часто стучит по крыльцу,

Как живая, вода дождевая.

И что жизнь моя ближе к концу,

Забываю о том, забываю.

Бьются капли о старый карниз,

Свищет желоб, как желтая птица:

«Торопись, торопись, торопись…»

Никуда не хочу торопиться!

Вижу: ливни сгибают траву,

Ей подняться никак не давая.

И о том, что еще поживу,

Забываю о том, забываю.

Я смотрю, как дымится вдали

Частый дождь, небосвод закрывая.

И что годы еще не ушли,

Забываю о том, забываю.

Всю неделю дожди да дожди.

Длинных струй монотонное пенье:

«Подожди, подожди, подожди…»

Не могу! Не хватает терпенья!


Рассказы молдодых
Семен Ласкин
БУЖМА
— Тпру. Тянет тя, гадину, в ямы! Уж извини, Иннокентий Николаевич, дорожка-то у нас для санитарного грузу мало приспособлена. Тут не то что с кобылой — с тягачом не проехать.

Бужма чуть заметно кивнул головой и отвернулся. Надоело; как рытвина, так остановка.

— Едем аль постоим, Татьяна Васильевна?

— Можно ехать,— неуверенно сказала докторша.— Только еще осторожнее, пожалуйста. А вы, Иннокентий Николаевич, мне все говорите. Жалуйтесь. Не стесняйтесь. Очень прошу. У меня все лекарства есть.

«Все есть, — подумал Бужма, — кроме меры. Надо же: «Жалуйтесь, не стесняйтесь…» Такая изведет своим вниманием».

— Ничего у меня не болит.

Он действительно чувствовал себя неплохо. Лошадь наконец вышла на ровную часть дороги, и телегу перестало качать. Лежать было удобно. Еще дома слышал он, как хлопотала около телеги докторша, требовала побольше сена на подстилку, потом попросила у сестры два одеяла — куда лучше. Голос у докторши был высокий, писклявый — резал слух. «Птица какая-то, а не врач», — подумал Бужма.

Он высвободил из-под одеяла руку и поднял ее, чтобы положить под голову.

— Разрешите, голубчик, я пульс сосчитаю. Раз, два… пятнадцать на четыре — шестьдесят. Как у космонавтов. Сердечко не поджимает? Нет? — заботливо спросила докторша.

Иннокентий Николаевич поморщился.

— Да вы не огорчайтесь. Еще пятнадцать минут потерпите — и все. А там больница, Ирина Сергеевна…

Бужма прикрыл глаза. «Ну, дал господь врача в провожатые! Видно, не часто ей приходится таким делом заниматься».

Лошадь шла медленно, вровень человеческому шагу. Солнце грело мягко, приятно. Ветра не было.

…Много лет мечтал Бужма вернуться в село, пожить здесь вволю, походить по лесам, да ведь человек-то предполагает, а жизнь располагает. Втягиваешься в городскую текучку, вечно спешишь, а работы никогда не уменьшается.

Раз в год, на именины, приходило поздравительное письмо от сестры. Она подробно описывала, кто за это время родился в деревне, кто умер; фамилий он уже не помнил, но письмо читал с волнением, уносил к себе в кабинет и на следующий день перечитывал вновь. 1

И все-таки удалось ему выполнить свою мечту, хотя произошло это слишком поздно. Теперь ему семьдесят пять, давно на пенсии, и со зрением стало плохо. Оперировать он не мог уже лет пять, но с работы не уходил: читал лекции. Только когда стало совсем худо с глазами, расстался с клиникой. |

Бужма подумал о работе, и твердый ком подкатил к горлу. Нет, этого нельзя пожелать никому, чтобы вдруг, в один день, заставить себя спать на несколько часов больше, жить от обеда до ужина.

Домашние обнаружили, что у него невыносимый характер. Он все время бурчал, злился, обижался по пустякам, даже придирался. Лиза постоянно вздыхала: «Это невыносимо! Папа невозможен…»

Он тоже поражался: «Пять человек делают одно дело. Галдят, как грачи».

— Что с тобой стало, папа? — говорила дочь.— Такой эгоистичный. Вовик жаловался, что ты вчера три часа заставлял ого читать журнал «Вопросы хирургии».

— «Вестник хирургии», — ехидно поправлял Бужма.

…В деревне он успокоился. С ним никто не спорил, ни в чем не отказывал. Он постоянно чувствовал к себе внимание, даже почет, будто уехал отсюда не сорок лет назад, а недавно. У него возникла мысль: «А был ли я счастлив в городе?»

— Вы что-то говорите? — спросила докторша.— Вам плохо?

Его возмутило, что она не дает подумать. «Изведет за эти несколько минут. А если бы действительно что-либо произошло? Разве на такую можно положиться? Вот кто бежит из села, как черт от ладана. Им бы только без ответственности, без риска…»

— Иннокентий Николаевич, вам плохо? Да? — Холодная ладонь легла на его лоб: нет ли жара? Это было уже слишком.

— А вы хотите, чтобы мне обязательно стало плохо?

— Что вы! — В голосе докторши было столько естественного страха, что Бужма смягчился.

— Слушайте, коллега, сколько вам лет?

— Двадцать два.

— Двадцать два? — переспросил Бужма с некоторым удивлением, точно всем обязательно должно быть семьдесят пять. — И вы давно на селе?

— Уже две недели.

— Порядочно, — засмеялся Бужма.

— Я могла еще не выходить на работу. Знаете, после экзаменов можно до сентября отдыхать, даже больше, но что дома делать? Все равно когда-то придется начинать. Ну и начала…

— Страшно? —с любопытством спросил Бужма.— Наверное, везете меня, а сами думаете: что он сейчас выкинет?

— Ага.

— А что делать при приступе, помните?



— Я почитала.

— Вначале всегда трудно,— успокоил Бужма.— Мне тоже было нелегко, а потом привык.

— Мне только по терапии тяжело, — обрадовалась докторша, — потому что я зубной врач. Я думала, только зубы лечить буду, а Ирина Сергеевна сразу предупредила, что иногда придется помогать ей.

— Раньше же справлялись без вас,— сказал Бужма неодобрительно.

— Я же врач. Мало ли что зубной, а все равно врач.

«Ну и порядки, — подумал Бужма. — Схватили бесхарактерного ребенка и заставляют заниматься не своим делом. Безобразие!»

Он подумал об Ирине Сергеевне: «Как же, знаю. Студенты не раз писали, что старые работники часто сваливают на них всю работу. Вот и деловая… Слишком деловая».

— Вас заведующая заставляет?

— Да… нет… Только вы не подумайте. Она, знаете, какой человек? Она такую больницу организовала! Увидите. Это человек настоящий. Хороший и милый.

— Слишком много для одного,— буркнул Иннокентий Николаевич и отвернулся.

Что-то начинало ему нравиться в этой докторше, но что-то еще и раздражало: «Пожалуй, излишняя откровенность и неопытность. Ты с ума сошел, старик, — тут же сказал он себе. —Разве может раздражать молодость и наивность? Сидит девушка рядом с тобой, волнуется, свесила ноги в модных туфельках на каблуках-«гвоздиках». И зачем ей «гвоздики» в деревне? Наверное, и губы намазаны? Жаль, что не разглядеть лица. Ребенок…»

Он не заметил, сколько длилось их молчание.

— Мимо моего дома проехали, — вздохнула докторша.

— Комнату дали?

— Полдома. У меня ведь семья на руках.

— Замужем? — удивился Бужма.

Докторша первый раз засмеялась: вопрос показался нелепым.

— Бабушка — весь мой муж. —Она опять засмеялась.— У меня, знаете, какая бабушка? Куда я — туда она. Бабушка-спутник. Она без меня ни за что спать не ложится, хоть всю ночь просидит.

— Тпру! — сказал кучер.— Татьяна Васильевна, сгружать будем задом аль боком?

— Сейчас… минуточку…

По крыльцу застучали каблучки. Дважды хлопнула дверь. Лошадь начала щипать траву, и телегу все время дергало.

— Как довезли? — Он услышал голос Ирины Сергеевны.

— Хорошо. Пульс ритмичный, удовлетворительного наполнения. Тоны сердца приглушены. Жалоб нет.

— Капризный? — Ирина Сергеевна говорила тихо.

— Что?

— Больной капризный?



— Что вы! Это милый, хороший человек. И такой разговорчивый.

«Разговорчивый…— повторил про себя Бужма.— Милый, хороший. Все у нее милые».


*
Порядок в больнице удивил Бужму. В палате стояли никелированные кровати, застеленные хорошим бельем. Дежурная сестра сразу же заполнила анкетный лист истории болезни, спросила, удобна ли постель и не хочет ли он передать что-нибудь родным вечером. Обед был вкусный. Все эти приятные неожиданности как-то успокоили Иннокентия Николаевича.

Сразу же после тихого часа в палату влетела Нюша, дежурная няня, и быстро подоткнула Иннокентию Николаевичу одеяло под ноги.

— Приберите кровати! — крикнула она всем и метнулась к дверям. — Идет!

Зашла Ирина Сергеевна. За много лет работы Бужма повидал разных врачей и, как только вошла Ирина Сергеевна, сразу отметил про себя: такой порядок — это ее заслуга. Чувствовалась в ней деловитость и решительность! Она стояла в дверях, осматривая палату, и Бужма вдруг испытал какое-то неудобство от возникшей тишины.

— Сысин! — сказала она низким грудным голосом.— Книги держи не на тумбочке рядом с продуктами, а на окне.

— Слушаюсь, — по-военному сказал Сысин.

Бужма посмотрел на врача. Ее лицо он видел неотчетливо, но рост и походка были мужские, гренадерские, и, когда Ирина Сергеевна ступала, половицы под ногами скрипели. Незаметно для Иннокентия Николаевича в палату прошмыгнула медсестра, встала за спиной Ирины Сергеевны, быстро записывая ее замечания и назначения.

К Бужме они подошли в последнюю очередь. Он принял это как положено: чинопочитание в больнице только раздражало.

Залеживаться Бужме не хотелось, поэтому о своем приступе заговорил он беззаботно, даже с юмором: вот, мол, решил вкусить бесплатного больничного хлебца, сэкономить пенсию, а потом и загулять.

— Ву-ну,—серьезно сказала Ирина Сергеевна и встала: на шутки у нее не было времени. — Запомните: лежать только на спине. Утешить нечем — не исключен инфаркт. Вам это можно не объяснять. Приготовьтесь лежать долго… до осени.

— Что вы!.. — испуганно сказал Бужма, но Ирина Сергеевна уже отошла от него.

—Вера, — сказала она сестре, — проследи, чтобы сегодня Нюша перемыла подоконники, это непорядок.

«Черствое, бездушное существо, — обиделся Бужма.— Лежать до осени на спине! Вот и отдых в деревне».

Дверь без шума закрылась, и Иннокентий Николаевич уловил шаги докторши в коридоре, потом на лестнице. Она шла не спеша, спокойно.

Бужма пролежал до ужина хмурый, притворяясь спящим, чтобы ни с кем «е разговаривать. Даже когда пришла его родная сестра, Иннокентий Николаевич не открыл глаза. Она посидела рядом около часа и молча ушла.

Когда Иннокентий Николаевич проснулся, было темно. Сон, казалось, еще не кончился, и Иннокентий Николаевич силился забыть кошмары, которые только сейчас одолевали его. Воздух был тяжелый, пахло камфорой. В коридоре стонал больной.

Бужма натянул простыню на голову и попытался уснуть. Спал Иннокентий Николаевич всегда чутко. Он знал: больничные ночи будут мучительными для него. Ничего не поделаешь — придется привыкать.

Стон за стеной стал отчетливее. Это даже нельзя было назвать стоном: кто-то тяжело дышал, хрипел, кашлял, глубоко втягивая в себя воздух.

«Вот напасть, — подумал Бужма. — И так до утра. Придется ночью бодрствовать».

Он вспомнил родных. Уже три недели не было писем из Ленинграда. «Они даже не знают, что я болен и лежу здесь».

Первый раз за все время в деревне он почувствовал себя одиноким.

«Два месяца на спине… Вот чего я боялся в последние годы! — Уголок верхней губы медленно пополз вверх: Бужма печально улыбнулся.— И по сравнению с этим, Лиза, какие же пустяки наши ссоры!»

— Пи-ить…

Иннокентий Николаевич насторожился. Возможно, послышалось? Он перестал думать о сзоих близких, откинул одеяло и прислушался.

«Нет, просто стонет».

— Пи-ить…

Теперь ясно: это сказал больной. Он тянул «и» долго, жалобно, и просьба была похожа на крик птицы.

«Неужели не слышит сестра?» — подумал Иннокентий Николаевич. Он сосчитал до ста, пока просьба не повторилась. «Прекрасный порядок, а сестра и нянька спят. Похоже, что стонет ребенок. Странно. Когда я засыпал, в коридоре никто не стонал. Видимо, привезли к ночи».

Он нащупал звонок, нажал кнопку. Он нервничал, нажимал и нажимал, и, когда прибежала сестра, все еще не отпускал кнопку.

— Что случилось? — спросила сестра испуганно.

— Там стонет ребенок, а вам нет дела,— зло сказал Бужма.

— Мы вес время около ребенка, — обиделась сестра.

— Что с ним? — уже тише спросил Бужма.

— Приступ астмы. Его в одиннадцать часов осмотрела Ирина Сергеевна, сделала назначения и уехала в Волкове на роды. Спите. Уже второй час.

Сестра вышла на цыпочках.

«Дети всегда тяжелее болеют. И их больше жалко. Как-то несовместимо: болезнь и ребенок. Когда Вовка болел корью, я не спал ночи».

Он прислушался к дыханию. Вдох и выдох были одинаково длинными, и поэтому казалось, что стон не прерывается. «Странное дыхание, — подумал Бужма. — При астме длинный выдох и короткий вдох. А здесь этого нет. Кажется, что ребенок дышит через препятствие. Странно… Конечно, если бы встать и подойти поближе, тогда другое дело, а на таком расстоянии даже с моим слухом решить невозможно. Только ясно, что на астму это не похоже».

Он стал вспоминать болезни легких, но ничего не подходило к такому дыханию.

«А может, я зря мучаюсь? Может, это астма? Я хирург, а Ирина Сергеевна — опытный терапевт. И она смотрела ребенка».

Он решил попытаться уснуть и для этого стал представлять белых слонов. Внук говорил: «Дед, когда ты не можешь заснуть, то представь слонов. Только обязательно белых. Они идут медленно и скучно. Серые слоны не помогут; они все время бегут, и за ними приходится следить внимательно, а это помешает заснуть». Бужма действительно задремал, но за стеной усилился стон, а дыхание стало хриплым. «Совсем не похоже на астму. Конечно, она ошиблась. Правда, сейчас около двух часов, а Ирина Сергеевна осмотрела ребенка в одиннадцать. Бывают болезни, при которых картина развивается молниеносно. Если бы послушать поближе, можно решить».

Он вспомнил случай, который произошел год назад в Ленинграде. Ночью за ним прислали из клиники. Больной был тяжелый, стоял вопрос об операции. Тогда он подумал: «Дежурит молодежь, у них сила, руки, глаза, а у меня только опыт и слух. Но, кажется, они не считают, что этого мало».

Он слушал живот. Он умел слушать тело, даже ноги и руки, когда думал о переломах. Но сейчас его интересовал кишечник. И Бужма услышал. Это был легкий всплеск, неотчетливый, слабый. Он положил руку на липкое от пота тело больного и постучал пальцем. И опять всплеск.

— «Непроходимость»,— сказал он тогда.

…— Мама! — прохрипел за стеной мальчик.— Пустите!

— Нахальство,— сквозь сон раздраженно сказал сосед.— Спать не дает.

«Нет, это не астма». И вдруг ясная мысль мелькнула в его мозгу. Бужма вытер простыней вспотевшее лицо и сел на кровати.

— Конечно,— сказал он вслух,— три часа назад этого не было.

Он шарил ногами по полу, искал тапочки. «Куда они задевались?» Потом встал и, вытянув вперед руки, пошел в сторону желтого пятна света, виднеющегося за дверью. Пол был холодный, крашеный. Его знобило. Он ставил ногу осторожно, на всю ступню, а руки держал вытянутыми вперед и разводил их в воздухе.

«Какие слабые ноги,— подумал он,— прямо ватные». И сжало слева в груди. «Отчего бы? Наверное, волнуюсь. Нужно спокойнее, Бужма».

Он все-таки ударился о железную ножку кровати и остановился. «Плохо без тапочек. Совсем забыл, что тяжелым больным не дают тапочки и халат».

Иннокентий Николаевич нащупал дверную ручку и вышел в коридор. Он стоял против сестры босиком, в белых, не подвязанных снизу кальсонах и молчал, превозмогая одышку.

— Кто вам разрешил встать? — испуганно сказала сестра.— Сейчас же ложитесь. Мало одного, так и этот, старый, туда же. Вы понимаете, чем больны? Ах, господи!

Он ничего не ответил, нащупал руками спинку кровати и сел на край.

— Зажгите общий свет,— приказал он сестре,— и посмотрите горло ребенка.

Сестра подчинилась.

Мальчик сжал челюсти, и сестра с трудом разомкнула ему рот.

— Страшный отек, доктор,— сказала она.— Непонятно, как он дышит?

— Это круп,— сказал Бужма.— Ложный круп. Теперь только от нас зависит судьба ребенка.

— Он может погибнуть? — спросила сестра.

— Мы не должны так думать,— сказал Бужма.— Возможно, Ирина Сергеевна уже приехала и операция будет сделана вовремя.

Он послал Нюшу за Ириной Сергеевной, а сам остался сидеть около ребенка. Сестра все время ходила по коридору. «Боится, что Ирина Сергеевна не вернулась. Нужно не давать ей терять самообладание». Он приказал сделать инъекцию камфоры, прокипятить инструменты и принести кислород.

Мальчику было плохо. Дыхание стало реже, но тяжелее. Воздух проходил в легкие со свистом. Бужма положил руки на грудь ребенка и пальцами чувствовал, как вздымается маленькая грудная клетка. «Теперь важна каждая минута,— думал Бужма,— поэтому нужно предусмотреть все, чтобы сразу, как придет Ирина Сергеевна, начать операцию. Вызывать из района хирурга уже поздно».

— Мама!..— позвал мальчик.

— Уже ночь,— сказал Бужма,— и мама спит.

Он подумал: «Кого же сейчас посылать за мамой?»

— Нет,— выкрикнул мальчик.— Нет!

Он схватился за ладонь Бужмы и неожиданно сказал:

— Деда.


Иннокентий Николаевич погладил ребенка по голове и тихо сказал:

— Ты уж потерпи. Потерпи, ладно? Мужчине нужно быть терпеливым. Конечно, я понимаю, трудно. Но у нас с тобой нет другого выхода.

А сам подумал:

«Пожалуй, не буду говорить, что я не смогу делать операцию, потому что плохо вижу. Это может расстроить мальчика».

— Я ведь не знаю, где живет Ирина Сергеевна,— сказал Бужма,— поэтому мне кажется, что Нюши нет долго. А если бы послали тебя или меня, то быстрее бы не было, а может быть, значительно дольше. Когда посылаешь кого-то и очень ждешь, время идет невероятно медленно.


Каталог: archive
archive -> Отчет по рынку катодных блоков 05 мая 2011 года г. Москва
archive -> -
archive -> Техническое задание На право заключения договора на поставку питьевой воды для гуп вцкп «Жилищное хозяйство» основные требования
archive -> 2(49) 2015 Апрель Июнь
archive -> 1(48) 2015 Январь Март
archive -> Гумеров Р. А., Рудов А. А., Потемкин И. И. Аспирант
archive -> Суффиксы существительных как средство выражения модификационного значения субъективной оценки в русском и белорусском языках
archive -> Ономасиологический подход к описанию частных значений несовершенного вида русского глагола


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   19


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница