Статья написана по просьбе „юности



страница6/19
Дата31.07.2016
Размер3.21 Mb.
ТипСтатья
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Клавдия потрепала его спутанные волосы, отвела со лба крутой завиток.

— Встретились? — кивнув на Варю, спросила Клавдия.

Людмил улыбнулся.

Колхозниц в избе уже не было. Зато пришла на обеденный перерыв старейшая докторша Авдотья Петровна, полная, важная, лет шестидесяти, с утиным косом, возле которого расположилась темная родинка.

— Показывайся, где ты, третья Варя? — встав из-за стола, сказала старейшая докторша. — Какая ты, третья? Вторую, пионервожатую Варю, я знала. Двадцать лет прошло, как знала. Ну-ка, третья, показывайся.

Она мягко и сильно взяла Варю большой рукой за плечо, повернула, оглядела.

— Что с косой, люблю.— И без связи, со вздохом:— Гордых девушек люблю.

— Я не гордая,— засмеялась Варя.

— Э-э, милая, то другая гордость. Речь не о том, чтобы нос задирать. Мало теперь по-настоящему-то гордых осталось. Ничего, на мать похожа, на вожатую Варю! Та, бывало, вот так же, не мигая, глядит. Ничего девчонка!—одобрила Авдотья Петровна, снова повертывая Варю за плечо и отпуская. — Щей хочешъ?

— Я им кофе сварила на завтрак,— сказала Клавдия. И вдруг громко всхлипнула:— Ах, батюшки! Помню, в избу своих пионеров ввела. И сама в красном галстуке… Озираются, внове им все, а мы им щей предлагаем. Авдотья Петровна, а мы им щей…

— Слезлива ты, Клавдия, стала,— ответила докторша.

В это время явились новые гости. Длинный, как жердь, агроном Рома и маленькая Сима как вошли, так и замерли возле порога, с необычайным интересом глядя на Клавдию. Сима от избытка внимания разинула рот.

— Здравствуйте, гости! Подите сюда,— поманила докторша.

Сима маленькими шажками приблизилась.

— Узнаешь? — показывая на Клавдию, торжественным голосом спросила докторша. — О ком я доклады в твоем клубе ребятам читала? О ней. С пеленок эту героиню помню. Правда, очень-то тогда не приглядывалась. Бегает девчонка и бегает. Легонькая. Вроде тебя.

Сима огненно вспыхнула.

— Авдотья Петровна! Вся привольновская колхозная молодежь, которая сознательно рвется к культуре, заинтересована в росте…

— Уймись, уймись!—замахала руками Авдотья Петровна. — Не на митинге. Сядь лучше, кофею выпей. Что ты как скованная? — неодобрительно заметила докторша.

— Авдотья Петровна, а я щей хочу! — задорно крикнула Варя, чувствуя, что именно этот ее задор и нравится докторше и потому можно с веселой уверенностью закричать: «Хочу щей!» —ив ответ засмеются и еще больше тебя станут любить. И правда, Авдотья Петровна засмеялась и сказала, что любит неробких людей.

Варя села рядом с Людмилом на широкую лавку за чисто вымытый, непокрытый стол. Это был удивительно уютный, располагающий к еде стол! Во всяком случае, едва Варя взяла ложку, как почувствовала приступ такого нетерпеливого голода, что насилу дождалась, пока дадут щей.

— Ешь! Не зевай! —смеялась Варя Людмилу.

— Не зеваю.

Они взялись уплетать кислые щи со свининой. Им было весело. Остальные гости не так свободно себя чувствовали. Агроном стоял у порога, обдумывая дальнейшее поведение: стоять ли столбом здесь или, преодолев расстояние от двери до павки, занять место возле Симы? Сима-Серафима не притронулась к кофе. Бедная Сима-Серафима! Как она мучилась своей скованностью, как хотела она расковаться! Но нет, не могла. Вся пылая, она разглаживала на коленях розовую юбку и не поднимала глаз.

Дед прогуливался по комнате. Как всегда, у него был строгий вид. Несмотря на строгость, именно дед заметил мучения Симы и посочувствовал ей.

— Что-то вы собирались сказать? —дружелюбно спросил Симу дед. — Ну-с?

— Наша колхозная молодежь, перед которой раскрылись горизонты…

Докторша крякнула от досады, А длинноногий агроном определил линию поведения. В два шага преодолев расстояние от двери до лавки, он сел возле Симы. Не зная, как ее поддержать, он положил на колено Симе свою соломенную шляпу, круглую, как колесо.

— Наша колхозная молодежь… — возобновила она. Но ей не удалось дотянуть фразу до конца. Дверь распахнулась, и открылась картина. В сени набился народ. Это была знакомая нам босая компания, выросшая вдвое по дороге от клуба в погоне за лазоревым «газиком». Мальчишки, как взмыленные, примчались в проулок Климановых, изнемогая от любопытства, с распаренными, словно из бани, багровыми лицами. Теперь каждый стремился раньше других занять выгодную позицию. Задние становились на цыпочки, наваливались на плечи передним, напирали, пока один, самый шустрый, тот, у которого на животе под майкой был набит целый склад жестянок и банок, перелетел через порог и, гремя банками, растянулся на полу. Мигом вскочил. Двинул кого-то. Кто-то двинул его, и вся босая компания, пользуясь свалкой, втиснулась из сеней e дом.

— Здравствуйте-пожалуйте! — разводя руками и кланяясь, сказала Авдотья Петровна.

— Здрасс… Авд… Петр…

Они таращили глаза на высокого седого военного и светлолицую тетеньку с пучком светлых волос, стоявшую у окна, скрестив на груди руки и улыбаясь. Кто такой военный, мальчишки не знали. Что же касается тетеньки, сомнений не могло быть.

— Она! Клавдия! Климанова! —загудели мальчишки, продолжая налегать и наваливаться на передних.

— Тетенька Клавдия, мы вас в музее видели, в рамке, — сказал шустрый, сумевший, как всегда, пролезть впереди всех.

Ему дали в спину тумака.

— Молчи про рамку!

— А как вы на войне сражались?

— А как вы в Болгарию попали, тетенька Клавдия? Сима в досаде шлепнула агрономову соломенную шляпу у себя на коленях. Этот вопрос вертелся и у нее на языке, а она добраться до него не сумела, застревая на официальных вступлениях.

О том, как Клавдия Климанова попала в Болгарию, можно бы написать отдельную книгу.

Это была бы полная необыкновенных происшествий история об удивительной судьбе комсомолки из села Привольного. О том, как в конце сорок первого года комсомолка ушла добровольно на фронт. Сначала была санинструктором, потом стрелком, пулеметчицей. Полк попал в окружение. Клавдию взяли в плен. Чудом спаслась от расстрела. Чудом не погибла от голода. Клавдию держали в лагере, пока не вышел приказ отобрать из пленных кого помоложе и покрепче, послать на работы. Втиснули в теплушку, полную пленных и мобилизованных немцами женщин и девушек, повезли. Через границу, чужие государства. Привезли. Горы, горы. Невысокие, с пологими склонами, без конца, без конца, без конца, полыхающие бордовыми и оранжевыми красками! Небо над горами голубое и нежное. Что за страна? На станциях немецкий разговор, немецкие окрики: хальт, хальт, шнель! На станциях немецкое начальство, мундиры, свастика. Германия? А по склонам гор и в долинах виноградники. Виноградные лозы гнутся к земле под тяжестью ягод. По склонам гор и в долинах в беспорядке разбросаны селения из глинобитных и каменных хат. На плетнях и на крыльцах, под черепичными крышами связки пламенно красного, жгучего перца… Тихо идет по горной тропе, сгибаясь под коромыслом, древняя, в черном старуха, с убитым лицом…

Нет, не Германия.

Это был редкий, почти исключительный случай, что фашисты пригнали Westarbeiten на работу в Болгарию. В Болгарии своих дешевых рук с избытком хватало. Обычно бесплатных рабочих немцы везли к себе или в те подчиненные страны, где была развитая промышленность. Но, видимо, появились какие-то тайные соображения у немецких хозяев Болгарии, если однажды целый эшелон пленных был направлен сюда. Видимо, фашисты решили бросить подачку союзникам — кулакам и болгарским помещикам: нате вам даровых батраков!..

Так или иначе, Клавдия с эшелоном пленных очутилась в Болгарии. Клавдию поместили в рабочий женский батальон, стали гонять на ремонт шоссейных дорог и железнодорожных путей. Была осень, а солнце как встанет утром из-за пылающего золотом и багрянцем кургана, так и плывет по голубому, без облачка небу и на западе сядет за другой, такой же курган, в таком же багрянце и золоте.

Однажды ремонтниц прислали чинить горную дорогу на высоком перевале. Все вокруг завесил туман. Ничего не видно, кроме разбитого шоссе под ногами да поросшего буками крутого обрыва с одной стороны и стены из гранита —с другой.

Когда туман разнесло, глазам открылась гора. Эта гора выделялась среди других гор сияющей белизной снега, величавым простором и памятником в виде шахматной ладьи. Это была Шипка. Клавдия глядела на Шипку, и слезы кипели у нее в сердце. Ведь она хранила Записки! Она уберегла их от обысков, от надсмотрщиц и шпионок в рабочем женском батальоне. От сырости, холода. И как поразительно: Записки были о Шипке!

Ремонтниц не держали на одном месте. По мере надобности посылали туда и сюда.

В одну весну напротив участка, где работала Клавдия, на склоне некрутого кургана старый чабан в огромной шапке из бараньей шкуры, с белой сумой через плечо пас овец. Овцы рассыпались серыми курчавыми катышками по зеленому склону, а чабан играл на волынке.

Ремонт был закончен.

Ночью, когда фашисты переправляли по шоссе орудия, произошел взрыв. Десять грузовиков взлетело на воздух.

После, когда Клавдия бежала из лагеря и две недели в поисках партизан скиталась в горах, погибала от лихорадки и голода, ее, ослабевшую, отчаявшуюся, нашел тот чабан с волынкой. Выходил, вылечил и переправил в партизанский отряд, где был начальником его сын Василь Хадживасилев.

Вот что Клавдия рассказала о том, как попала s Болгарию. Верно, надо бы писать о ее скитаниях и борьбе отдельную книжку!

Но что всего удивительнее, каких только бед и опасностей ни случалось испытывать Клавдии — на войне, в плену, в партизанском отряде,— она берегла и сберегла увезенные из дома Записки. Память о России, о доме, о тихой Оке, о соснах, с горящими на солнце, как раскаленная медь, стволами, о дружбе с пионервожатой Варей, о барже, увозящей в октябре на рассвете пионеров из Привольного…

— Ни разу, ни разу не отпускала от себя Записки. Только однажды хотела отослать… К вам отсылала… Арсений Сергеевич.

Он резко остановился.

— Изволите шутить?

— Какие шутки, Арсений Сергеевич! На пороге у вашего дома были Записки. Почти что в ваших руках…

Седые брови деда сдвинулись. Ох, Варя знала, что это значит, что сейчас будет!

— Изволите шутить?

— Арсений Сергеевич! Вспомните, чужой человек пришел к вам в сорок девятом году… По описанию вижу: вы были…

Что с дедом? Его будто качнуло. Что-то беспомощно стариковское внезапно отразилось в лице. У Вари защемило сердце: она привыкла к уверенному деду, крутому дедову характеру, она ужасно испугалась незнакомого стариковского выражения его лица.

— Год несчастий.

— Да,— ответила Клавдия. — Так Василь и понял. Муж мой… Василь…

Это был он?

Летом 1949 года в Советский Союз приехала делегация специалистов по сельскому хозяйству из Болгарии. В составе делегации был Василь Хадживасилев из Долины Роз.

В те времена в Советском Союзе туризм не процветал, иностранцы приезжали к нам в те годы нечасто, простые советские люди и вовсе мало встречались с иностранцами.

В это время Василь Хадживасилев появился в Москве. У него была целая куча важных и интересных дел и вопросов. Надо было поделиться на встрече со специалистами опытом разведения роз. Съездить в подмосковные показательные совхозы, посмотреть, как прекрасно идет хозяйство, когда есть условия и приложены умение и знания. А как не сходить в Большой театр на лучший, талантливейший в мире балет! А Художественный, где на зеленоватом занавесе одиноко летит белая чайка! А Третьяковка! А московские улицы, а Красная площадь с кремлевскими причудливыми стенами и темными елочками! А памятник Пушкину, у которого в любую погоду положен кем-то букетик цветов! А Мавзолей Ленина! Словом, только под конец своей стремительной, почти сказочной, бессонной от впечатлений командировки в Москву Василь Хадживаси-лев собрался к полковнику Арсению Сергеевичу Лыкову у Покровских ворот по адресу, написанному дрожащей от волнения и грусти рукой его жены Клавдии.

— Увидишь Варю,— наказывала Клавдия,— передай: помню, люблю! А что не пишу… так разве расскажешь в письме? Да и где они, неизвестно. Может, тоже стоит дом пустой…

После войны Клавдия посылала домой, в Привольное, письмо. Что отец и братья погибли, она знала еще на фронте, до плена. «Родная моя, ненаглядная мама! Как ты живешь, моя одинокая?»—писала Клавдия матери. Долго писала, несколько дней. Наклеила на конверт марки, перечитала адрес: «Советский Союз… село Привольное… колхознице Климано-вой»,—разрыдалась.

Далеко село Привольное на Оке, далеко!

Отослала письмо на родину и стала ждать ответа. Месяц, два, три ждала. Ответ пришел почти через год. Вернее, не ответ, а вернулся по обратному адресу Клавдии конверт, весь в штемпелях и печатях, с припиской по краю:

«Климановых от войны в живых никого не осталось, дом стоит пустой». Подписано: «Начальник районной почты».

Так Клавдия узнала, что и матери ее нет в живых. Больше никому не писала, пока не выпал мужу случай ехать в Москву…

Василь Хадживасилев пришел в дом полковника Арсения Сергеевича Лыкова под вечер. Пришел справиться, тот ли он полковник Лыков, кого ему надо. Поднялся на третий этаж, позвонил.

— Кто? — послышался за дверью мужской голос.

— Здесь живет Арсений Сергеевич Лыков?

Там помедлили. Затем ключ повернулся, снялась цепочка, дверь открыли. Высокий военный с жесткой щеткой седеющих волос надо лбом стоял на пороге, держа за скобу дверь, и настороженно глядел на вошедшего.

— Вам кого?

— Варю Лыкову,— сказал Хадживасилев.

Военный как будто вздрогнул и не ответил. Не отстранился, по-прежнему загораживая вход в прихожую.

— Варвару Арсеньевну Лыкову,— повторил Хадживасилев, смущенный настороженностью и недружелюбием военного.

— Зачем?

— Одна близкая подруга поручила…

— Варвары Арсеньевны нет,— сказал военный.

— Где же она?

— Умерла.

— О! —невольно вырвалось у Василя.

Все было мрачно: неосвещенная прихожая, замкнутость военного и печальная весть о смерти вожатой Вари, о которой он слышал столько мечтательных рассказов от своей жены Клавди-и.

— Давно ли она умерла?

— Недавно.

Полковник односложно отвечал и смолкал.

— Отчего она умерла?

— От чахотки и…

— И?

— От чахотки.



Снова наступило молчание. Василь Хадживасилев чувствовал себя связанным, он несвободно говорил по-русски. Почему-то он никак не предполагал смерти пионервожатой Вари.

— У меня к ней письмо,— сказал он.

— От кого?

— Я приехал из-за границы.

Зачем он сказал так? Если бы он объяснил: «Я болгарин, из Долины Роз, возле Шипки»,— назвал бы себя! Ах, Василь Хадживасилев, зачем он не догадался себя назвать! Он мог бы захватить с собой Записки! Из осторожности он их оставил в гостинице, думая принести в другой раз, если найдет полковника Лыкова. Показал бы военному тетрадь в красном сафьяновом переплете, все сложилось бы между ними иначе!

— Я зашел узнать… если это вы, мне поручили передать… ей или вам… — старательно подбирая слова, заговорил Василь, от напряжения с особенно нерусским акцентом.— Велели передать из рук в руки…

— Мне не могут ничего передать из-за границы,— перебил военный презрительно, с ледяными иголочками в серых глазах.

— Я ваш друг!

— У меня нет друзей за границей.

Он закрыл дверь. Без хлопка, непримиримо, твердой рукой.

Василь ушел. У Василя было тяжело на душе. Он понял, что угрюмый полковник несчастен. Постойте! А полковник ли Арсений Сергеевич Лыков, этот замкнутый, неподступный военный? Ведь он ничего не сказал, кроме того, что Варвара Арсеньевна умерла от чахотки. Решительно ничего больше не сказал военный, ни слова о себе, и закрыл перед Василем дверь, приняв не за того, кем он был.

Василь попробовал еще раз сходить по адресу у Покровских ворот. На звонок не открыли.

Пора было уезжать. Василь положил Записки на, дно чемодана и увез домой, в Болгарию.

(Окончание следует.)


Алим Кешоков
С кабардинского
*
Судьба реки — как судьбы человечьи.

В страданье появляется река,

И вот уже она, расправив плечи,

Бежит, неловко тычась в берега.


Журчанье взрослых рек перенимая,

Она по склонам прыгает, а там,

Глядишь, звенит в лугах родного края,

Его букварь читая по слогам.


Река взрослеет, нету ей покоя.

Она вбирает силу талых вод —

И вот с другой сливается рекою

И песню лучшую свою поет.


Но жизнь не юлыко песня, жизнь —

работа.


И, право, как река ни здорова,

Ей тоже трудно до седьмого пота

Таскать баркасы, двигать жернова.
Чем дальше, тем труднее жить

на свете,

И на пути все более преград,

И рукава, как маленькие дети,

От взрослых оторваться норовят.
Уже все меньше сил, все больше горя.

Течет река, и наступает час —

Ее зовет и принимает море.

Не так ли вечность принимает нас?


*
Не знает ни один знаток,

В какое время наступает

Мгновение, когда цветок

Особенно благоухает.


Случалось, уверяю вас.

Мне наблюдать явленье это

И в знойный и в прохладный час,

И в сумерки и в час рассвета.


Я чувствовал издалека,

Пьянящим запахом закружен,

Как вся душа и суть цветка

Из недр его рвалась наружу.


Но проходил какой-то срок,

И, не увянувший, не смятый,

По-прежнему стоял цветок,

Но не струил он аромата.


Я на отгадки не мастак,

И для меня поныне тайна:

Преображение , в цветах

Закономерно иль случайно?


И все же я одно постиг —

Что и к цветам, людьми взращенным,

Приходит вдохновенья миг,

А вдохновенью нет законов.


*
Ни одной строки о море

Я не сочинил пока.

Волны шепчутся и спорят —

Я не знаю языка.


Стонет море бесновато,

В берег каменный стуча,

Словно горец небогатый

В дверь соседа-богача.


Неустойчиво и зыбко

Быте в краях морских. .

Гибнет маленькая рыбка

В глотках хищников больших.


Там в погоне за кормежкой

Не избегнуть суеты.

Гонят мелкую рыбешку

И акулы и киты.


Сильным — радость, слабым — горе.

Жизнь идет и там, во мгле.

Я не стану петь о морс

В море все, как на земле.


Переводы Н. ГРЕБНЕВА.
*
Нет, моего не спрашивали мнения,

Когда хочу явиться я на свет:

Сегодня? Завтра?

Или день рождения

Желаю отложить на двести лет?

Мой первый крик

был вестью, что родился я,

По кто спросил меня — отец иль мать:

Хочу избрать ли долю кабардинца я,

Другую ли судьбу хочу избрать?

И если бог дарует нам призвание,

То почему,

коль это не секрет,

Он моего не спрашивал желания:

Хочу я быть поэтом

или нет?


Порой не так напишется иль

скажется,

Иль в ближнем не окажется чутья,

И снова жизнь мне магазином

кажется,

Куда забрел с пустым карманом я.

Прервется сердца жаркое биение,

Печальнейшего дня не избежать,

Но моего никто не спросит мнения;

Хочу ли я, о други, умирать?


*
Мне оправданье вынести ужели

Не сможет время именем любви?

Я, помнится, списал стихи у Шелли

И отослал к тебе их как свои.


Но разве виноват я был,

что где-то

Мои давно сочинены слова,

Что молод я, что сердце ждет ответа

И кружится под шапкой голова?
Покрылись горы желтоватым светом,

И совестливо думал я всю ночь,

Что человек,

который слыл поэтом,

Хотел мне сам, наверное, помочь.
И, словно в сказке, все переменилось:

Была ты неприступна, как скала,

И вдруг сменила холодность

на милость

И на свиданье первая пришла.
Не потому ли,

сумасшедший малый,

Я понял тут и оценил сполна.

Коня какой удачи небывалой

Похитил из чужого табуна.
Пишу стихи с надеждой,

Что, быть может,

Еще придет завидная пора,

И мальчику влюбленному поможет

Скакун горячий моего тавра.
*
Шахрудину Шамхалову
Красуются бочки в прохладном

подвале,


А в них отдыхает с дороги вино,

Чтоб капли'веселья прозрачными

стали,

А мутность печали осела на дно.


Друзья, осторожней меж бочек

ходите:


В них время с вином заключает союз.

Вы их не толкните, вы их не качните.

Волшебно к вину возвращается вкус.
В прохладном подвале с дороги

вначале


Пускай отдохнет, отстоится вино,

А после мы солнце поднимем

в бокале

И звезды полночные с ним заодно.


Эй, горские парни,

вы зря не маячьте

Под окнами девушек в песенный час,

Засватайте милых и свадьбы

назначьте,

А я виночерпием буду у вас.


Вино отдыхает веселью на милость.

Подальше держите его от воды,

Чтоб каждая капля в стаканы

просилась

И так же искрилась, как речь тамады.
Не выдержав, кто-то

торопит с разливом,

Звонит виноделам:

— Уже ль не пора?!

Вино отдыхает. Ты будь терпеливым

И верь, что искусны в горах мастера.


Но спят лишь до срока пузатые бочки,

А там — новоселья и встречи друзей,

Рождение сына, рождение дочки,

А там — приглашенье на свадьбу

гостей.
А там — еще праздник придет

новогодний.

Застольным стеклом до рассвета

звеня.


Смакует вино дегустатор сегодня,

Хмелея к исходу рабочего дня.


А там — именины и прочих немало

Семейных торжеств впереди, старина.

И дышат прохладою своды подвала,

Где пестует выдержка зрелость вина.


И вот пробуждается в бочках

дубовых,


Кондиции высшей достигнув, вино.

И в стройных бутылях, к параду

готовых,

Выходит на свет из подвалов оно.


Начищены звезды небес почерненных,

У всех за столом равнозначны права,

Тут нет ни начальников, ни

подчиненных,

Один тамада здесь — всему голова.
Он пьет за возлюбленных,

встать приглашая

Ему за столом подчиненных мужчин.

Он пьет за поэзию, провозглашая:

— Да здравствует уровень горных

вершин!
Переводы Якова КОЗЛОВСКОГО.


Инна Кашежева
Землякам из Кабарды
О юноши! Вам хочется в седло,

Вам снятся сабли с серебром

туманным,

А небо над селом уже светло,

И две зари на небе, как две раны.

Ночь коротка.

Ночь летом коротка.

Вот пастухи свои подняли роги…

И сон не утолил, как два глотка

Не утоляют путника в дороге.

Вы, юноши, спешите на поля,

На пастбища к машинам

под навесы…

И смуглые, как летняя земля,

Ждут свадеб терпеливые невесты.

А осенью,

А осенью ржаной

Под золотые звоны урожая,

Под нежную гармонь

уже женой

Кому-то станет девочка чужая.

О юноши!


Целуйтесь до зари.

Пляшите до зари в кругах веселых,

Трудитесь до зари, как косари,

И не мечтайте о боях и седлах!

Пусть в тишине —

жужжание осы,

Дыханье матерей, заснувших

в сакле…


За эту тишину ваши отцы

В боях с врагом свои тупили сабли.

Навеки выпадали из седла,

Еще успев траву принять за гривы,

Чтоб улицею летнего села.

Влюбленные,

пройти сейчас могли вы.

Храните же

Покой отцов, сыны!

И будьте им достойными сынами.

О юноши!

Так пусть же ваши сны

Останутся мальчишескими снами!
Таежницы
Ну и что ж? Мы курим по-мужски.

Это не кривлянье, не забава.

Дым — это забрало от мошки.

Как мошке забраться под забрало?


Мы таскаем пыльные мешки,

Мы черны от солнца, как цыганки.

«Перекур!» —

кричим мы по-мужски

И по-бабьи мастерим цигарки


Каталог: archive
archive -> Отчет по рынку катодных блоков 05 мая 2011 года г. Москва
archive -> -
archive -> Техническое задание На право заключения договора на поставку питьевой воды для гуп вцкп «Жилищное хозяйство» основные требования
archive -> 2(49) 2015 Апрель Июнь
archive -> 1(48) 2015 Январь Март
archive -> Гумеров Р. А., Рудов А. А., Потемкин И. И. Аспирант
archive -> Суффиксы существительных как средство выражения модификационного значения субъективной оценки в русском и белорусском языках
archive -> Ономасиологический подход к описанию частных значений несовершенного вида русского глагола


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница