Статья написана по просьбе „юности



страница18/19
Дата31.07.2016
Размер3.21 Mb.
ТипСтатья
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19

…Много задач стоит сейчас перед нашими учеными, но, пожалуй, главнейшая сегодня — прогнозирование извержений. Этим занимается на Камчатке сильная группа комсомольцев-специалистов под руководством таких прославленных вулканологов, как Б. И. Пийп и С. И. Набоко.

Сотрудниками института для изучения явлений вулканизма были впервые применены методы геофизики. Получилась своеобразная наука — вулканофизика. Она еще совсем молода, но мы-то знаем, что прилагательное «молодой» не является у нас синонимом слов «робкий» и «неумелый».

Есть у петропавловских ученых свой, так сказать, домашний, вулкан. Это Авача. Она устроилась совсем близко от города. Кажется, что основное ее назначение — завершить собою панораму океанской бухты, а к вечеру, на закате, окрашиваться в самые невероятные полуоттенки.

Но это только кажется… И за ручным зверем необходимо постоянное наблюдение. Вулканологи сотни раз поднимались на вершину горы и даже рисковали опускаться на дно кратера. Я спросил одного из них, не раз побывавшего там: что он чувствовал в этой «пекарне»?

— Неуютно,— ответил он мне.— Во-первых, жарко; во-вторых, камни падают; а в-третьих, нечем дышать. Но вытерпеть можно…

Природа бережет свои секреты. На пути к ним человека подстерегает множество ловушек, словно на пути к гробницам египетских фараонов. Небо тысячи лет было защищено замком всемирного притяжения. А недра земли охраняются лавой, ядовитыми газами и бронированным панцирем крепчайших пород.

Но для того и существуют секреты, чтобы рано или поздно находить к ним разгадки.


*
Мороз — под сорок. Над никогда не замерзающей быстриной реки туман, плотный до предметности. А над ним горы. Полное безветрие: сотни алых дымков над мохнатыми трубами стоят вертикально и строго параллельно. Вороны на снегу ослепительно черны.

Мне пришлось пересечь поселок Ключи из конца в конец, прежде чем я достиг цели своего путешествия — вулканологической станции института. Двухэтажный зеленый дом стоял в задымленной от стужи зимней роще. Прямо напротив окон, совсем рядом и в страшной дали, высился ледяной чум Ключевской сопки. На станции хранится «Журнал восхождений на Ключевскую сопку». Он ведется с самого первого года существования станции, с 1935-го. Каждый достигнувший вершины оставил свою запись на этих страницах.

Откроем журнал наугад. Нам повезло: мы сразу же наткнулись на рассказ о знаменитом дрейфе на лаве. В свое время вся мировая печать подхватила известие о том, как наши ученые, ступив на корку, покрывающую лавовый поток, продрейфовали таким образом более двух километров. Специальные асбестовые ботинки спасали их от испепеляющего жара. Что и говорить, не слишком обычный способ передвижения!

Сейчас Ключевская заметно активизировалась. На станции у стереотрубы установлены круглосуточные дежурства: готовится очередное восхождение к кратеру.

По ночам вершина озаряется алым доменным светом. Совершенно бесшумно вздымаются к небу неспешные волны огня — ни дать ни взять освободившиеся джины. А звук приходит в Ключи с большим опозданием. Откроем тайну: здесь ожидают прорыва побочного кратера. Того самого кратера, из-за которого я и приехал сюда.

А тут еще пришло известие, что над Толбачиком видели вчера яркое зарево.

Одним словом, на отсутствие работы жаловаться грех.
*
…Сегодня утром вышел на улицу и остановился потрясенный: село прикрыто черным снегом. А я-то думал: только в литературе так бывает — черное солнце, черный ветер.

— Что это? — спрашиваю у первого встречного.

— Да пепел,—отвечает он с украинским распевом.— Видать, сопка фыркнула.

Он уходит. А за ним тянутся широкие следы — белые по черному. Сама же Ключевская блестит, словно вырубленная из антрацита. И я знаю: сегодня еще во многих местах остановятся изумленные люди, станут протирать руками глаза. Так однажды после взрыва на Аваче черный снег выпал… в Лондоне.

Правда ли, что в центре очерка обязательно должно лежать необычайное происшествие? Так ли уж бесспорно, что именно в подобные моменты ярче проявляются индивидуальные особенности характера, дескать, герой предстает перед нами во весь рост? А мне кажется, что именно во время ЧП человек утрачивает особые, только ему присущие качества и начинает действовать точно так, как действовал бы и любой другой на его месте. Я не говорю здесь о трусах и негодяях.

В моей записной книжке есть и «чрезвычайное происшествие». Двое попали под камнепад. Получили— оба! — тяжелые травмы. Их товарищи (тоже двое!) тащили раненых на себе более восемнадцати часов. Пронесут одного метров сто, положат на снег и назад, за другим. И еще раз. И еще. И еще.

Когда через сутки вернулись за приборами, брошенными на месте происшествия, их уже не было: все покрыл лавовый поток. Вот, пожалуй, и все.

Я нарочно записал этот случай такими словами. Мужество не нуждается в приукрашивании. А не указывать фамилии просили меня сами участники — и спасенные и спасители. Я и так нарушил данное им слово: молчать о том, что они рассказали мне по дружбе.


*
Я снова в Петропавловске. Сегодня праздник: благополучно вернулась с вулкана последняя партия. Мне давно пора бы домой, но поддаюсь уговорам и на этот вечер решаю остаться.

На божий свет извлекается неприкосновенный запас — бутылка питьевого спирта, сухого и жгучего, словно мороз или пламя.

Но, несмотря на усталость, на спирт, на праздничную обстановку, то там, то здесь вспыхивают маленькие, локальные споры, продолжающие, по-видимому, давний профессиональный разговор. Непосвященному нипочем не разобраться во всех этих интрузиях, магнезитах, залеганиях и фуммаролах…

А потом все садятся в кружок и запевают. Песни, надо отдать справедливость, у геологов прекрасные. И исполняются, они самозабвенно, с полной отдачей. Должно быть, потому, что все это — пережитое…

Валерий ТУР
ПЕСНИ,

НАШЕДШИЕ СВОИХ

АВТОРОВ
Ходят по стране песни. Они передаются из уст в уста. Их поют студенты и педагоги, туристы и геологи, физики и летчики. Их переписывают в тетради, отправляясь в туристский поход, записывают на магнитофонную ленту, поют на улицах. Хорошие, бодрые песни, от которых становится весело на душе, хочется работать, учиться, жить, любить.

А разве не бытует еще среди молодежи псевдоромантика блатных песен? Разве не слышится порой из магнитофона их жалко-ухарское завывание?

Безымянные песни, которые порой, казалось, не знают даже своих авторов, разоблачают и бьют эту псевдоромантику, такую чуждую, нищенскую и серую.

Кто же написал эти песни? Кто их автор? Кто создал для них музыку? Мы знаем тех, кто их поет. Их можно слышать и в геологической экспедиции, и в туристском лагере, и в студенческом общежитии, и в поезде, в котором молодежь едет на целину или на стройки. Но как родились эти песни?..

Однажды в редакции «Юности» собрались разные люди, которых объединяло, пожалуй, одно — молодость. Они пришли сюда, скромные и веселые, немножко смущенные, но с тем огоньком в глазах, который всегда горит у художника, желающего сказать что-то новое, свое.

Гости «Юности» настроили свои гитары, и начался, прямо скажем, необыкновенный концерт. Зазвучали песни, которые многие из нас давно уже знали, песни, от которых «запахло» дымом костров, пылью дальних дорог, в которых как бы слышались мелодии птиц Подмосковья, шум пурги, в которых как бы бились волны далеких морей.


Таятся в облаках неспелые дожди,

И рано подводить итоги.

У этих облаков метели впереди,

Да и у нас дороги да дороги.

Ни мартовские льды,

Ни вечная жара,

Ни обелиски под звездой

жестяной


Не оборвут следы

К пылающим кострам,

К непройденным вершинам

безымянным.


(Слова и музыка Ю. ВИЗБОРА).
Звук гитар будил в памяти очертания вершин Ай-Петри, таинственные шорохи звенигородских лесов, шелест карельских сосен и торжественную тишину ленинградских ночей. Нет, это были не артисты. Песни порой были «угловатые». Голоса, не усиленные микрофоном, не поражали богатством тембра и широким диапазоном. Но это были молодые, ясные, свежие голоса. И пели не артисты, а студенты, инженеры, учителя, которые в свободное время были туристами, аквалангистами, путешественниками. Пел хороший, любопытный народ. Пели люди с хорошей душой, пели романтики, глаза которых широко открыты на все интересное, что происходит на земле.

Это была встреча редакции «Юности» с московскими студентами и с бывшими студентами, которые уже работают в разных концах страны, но по-прежнему увлекаются спортом, путешествиями, покоряют вершины, плавают по рекам и морям.

Кто же пришел в редакцию в этот вечер? Это Юрий Визбор, по профессии журналист, а на этом вечере поэт и композитор; это Ада Якушева, преподавательница, которая здесь представляла и поэзию и музыку; это Анатолий За-гот и Константин Натансон, оба инженеры-металлурги и тоже авторы песен; это научный работник Александр Дулов и журналист Борис Вахнюк. Вместе с этими создателями самодеятельных песен у нас в гостях был и женский вокальный ансамбль Московского государственного педагогического института в составе Риты Чигириновой, Аллы Голубковой, Норы Баллер, Веры Королевой, Лены Кондрашовой, Нади Самохиной и Наташи Войтелевой.

Студенческий ансамбль пел под гитару. И не так, как поют с эстрады или со сцены, а так, как поют у туристского костра. Пели будущие историки, филологи, математики.


Две усталые ноги, а на них не сапоги

И не модные штиблеты, просто старенькие кеды; Ведь турист — он брат улитки:

на спине его пожитки, И палатка за спиной — для

туриста дом родной!


(Слова и музыка Б. ВАХНЮКА).
Любопытный диалог произошел на этом концерте.

— Давно ли существует ваш ансамбль? — спросили исполнителей.

— Да, очень давно,— сказала одна из участниц.— Он существует еще с 1956 года. Это уже наш третий состав. «Основоположники» его давно уже окончили институт и развезли наши песни по всей стране.

Первой песней, исполненной на вечере в «Юности», была шуточная, созданная в содружестве А. Заготом и К. Натансоном.


Этих песен нет а печати,

Их не издают…

Только кстати и некстати

На рассвете, на закате

Часто их поют:

Про фигуру тети Шуры,

Жору, Машку, Мишку, Муру, Колыму и Магадан

И одесский кичман…

Знают только Долматовский

И глухая ночь,

Матусовский. Исаковский,

Богословский и Островский,

Как беде помочь,

Позабыть про тетю Шуру,

Жору, Машку, Мишку, Муру,

Колыму и Магадан.

И одесский кичман…
Пусть не обидятся на нас уважаемые поэты и композиторы, упомянутые в этой песне. Мы просто хотим напомнить тем, от кого зависит судьба советской песни, что они перед молодежью в большом долгу, что не хватает молодежи песен, которые «строить и жить помогают», что надо приложить еще немало сил для того, чтобы изгнать из молодежной жизни всяческое завывание так называемых «капитанов джаза», попадающее на магнитофонные ленты со старых, заезженных пластинок.

Сегодня «Юность» знакомит Читателей с некоторыми студенческими и туристскими песнями, которые на этом вечере встретились со своими авторами и исполнителями. Чем же привлекательны эти песни? В чем их прелесть? Почему нигде не опубликованные, никем не записанные, не разрекламированные радио и телевидением, они «ходят» по стране? Почему они все-таки нашли путь к сердцам молодежи, исполняются не первый год и живут среди других песен, созданных профессионалами?

Их сила — в оптимизме, в лиричности и сердечности. Они лишены назойливой риторики, способной убить любую песню. Им чуждо упадочническое нытье и ложная многозначительность, которой иные авторы пытаются прикрыть отсутствие истинной мысли и истинного чувства
Летим всю ночь

По курсу ноль…

Давным-давно нам надоело

Смотреть на жизнь через окно

И делать дело между делом.

А я не сплю. Благодарю

Свою судьбу за эту муку,

За то, что жизнь я подарю

Ночным полетам и разлукам.
(Слова и музыка Ю. ВИЗБОРА).
Как возникли эти песни? Участники вечера рассказали и об этом. Когда они создавали их, они были студентами, не очень сведущими ни в поэзии, ни в композиторском искусстве, ни в тонкостях вокала. Сначала эти песни писали на уже известные, бытующие мотивы. Потом песне становилось тесно в рамках старой мелодии, и молодые люди, взяв в руки гитары, начинали подбирать к ним свои мелодии, свою музыку. Вот тогда-то и начиналась самостоятельная жизнь песни, песни-спутника в туристском походе.

О далеком привале мечтая, Шел турист напрямик.


Он присел отдохнуть у обочины

с края,


И его обогнал грузовик.

Припев:


Владеет небом самолет,

Землей — автомобиль.

И лишь турист пешком идет,

Глотая пыль.

Порезвиться шоферу охота,

Он туристу кричит:

«Эй, садись, подвезу до деревни,

пехота,


Полежишь, отойдешь на печи».

Припев.


«Ты катись-ка своею дорогой,

Грузовая душа.

Обойдусь как-нибудь без

машинной подмоги,

Или я не турист, а лапша?»

Припев.


Вдаль уходит турист, напевая.

Со своим рюкзаком.

А шофер у кювета лежит,

«загорает» Под поломанным грузовиком.

Припев:

Застрянет в туче самолет,



В грязи — автомобиль.

И лишь турист везде пройдет

Сквозь снег и пыль!
(Слова К. НАТАНСОНА, музыка А. ЗАГОТА).
Хочется сказать и еще об одном секрете успеха этих песен. Все они согреты добрым юмором, который так близок сердцу нашего народа, юмором, истоки которого лежат еще и в старой русской и в старой студенческой песне. Но это уже другой юмор. Он современен. Это юмор молодых строителей коммунизма, которые ясно видят перспективы своей страны, которые любят смеяться, любят высмеивать то, что мешает им жить, которые с доброй улыбкой берутся за всякое, даже самое серьезное дело,

Мой друг рисует горы, Далекие, как сон, Зеленые озера Да черточки лесов. А рядом шумный город Стеной со всех сторон. А друг рисует горы, Далекие, как сон.


Мой друг — он друг отвесным

Холодным ледникам,

Он друг отважным песням

Да редким маякам.

Он любит горный ветер,

Раздумья до зари.

Он любит горы эти

Товарищам дарить.

И в ясный день и в горе

Упрямо верит он,

Что есть на свете горы,

Далекие, как сон.

Мой друг мне тем и дорог.

Что днем и ночью он

Возводит к небу горы,

Далекие, как сон.


(Слова и музыка А. ЯКУШЕВОЙ).
Мы рады, что на этом вечере в редакции некоторые широко известные безымянные песни нашли своих авторов, и с удовольствием представляем их нашим читателям. Мы не имеем возможности дать к ним ноты: это заняло бы много места. Но мотивы и так известны молодежи.

Мы знаем, что такие песни создаются не только в Москве, но и в Ленинграде, и на Украине, и в других городах и республиках нашей страны. Это — одно из проявлений художественной самодеятельности. И, пожалуй, было бы очень своевременно организовать при городских Домах народного творчества секции, собирающие и популяризирующие лучшие образцы современных студенческих и туристских песен. Дело за организаторами!

Илья СУСЛОВ
Евгения ГИНЗБУРГ
ГОРОД РАБФАК, СТРАНА КОМСОМОЛИЯ
В этом году комсомольцы Татарии наряду с сорокапятилетием ВЛКСМ отмечают и другую знаменательную дату — сорокалетие первого тюрко-татарского рабфака, ставшего подлинной колыбелью для первого поколения советской интеллигенции из рабочих и крестьян.

В воспоминаниях Е. С. Гинзбург, работавшей в юности преподавательницей этого рабфака, даются зарисовки первого года жизни и работы учебного заведения, рожденного революцией.


ПОД КОЛОННАМИ СТАРОГО УНИВЕРСИТЕТА
Шел август 1923 года. Казанский университет был к тому времени уже достаточно стар — он вступал во второе столетие своего существования. На фронтоне главного здания, между выложенными золотом словами «Казанский» и «университет», зиял большой пропуск со следами снятых букв. За шесть лет отпечатки букв еще не стерлись, изъятое слово свободно прочитывалось: «императорский».

И швейцар в дверях университета стоял еще все тот же: с седой, расчесанной на обе стороны бородой, с золотыми, немного облезшими галунами.

За шесть послеоктябрьских лет много нового перевидал старый университетский актовый зал. Но в тот августовский день зал загудел разноязычными возгласами, на фоне строгих стен замелькали яркие пятна узбекских халатов, замысловатые орнаменты тюбетеек. Это был день открытия тюрко-татар-ского рабфака, первое торжественное заседание всего коллектива учащихся и только что назначенных педагогов. Татарские, башкирские, узбекские, казахские комсомольцы уже заполнили все места в зале.

Казань в то время была своего рода притягательным центром для всех молодых рабочих и крестьян, говорящих на тюркских языках. Сюда стремились уфимцы и оренуржцы, ташкентцы и жители казахских степей. И было великое знамение эпохи в том, что все эти разноязычные парни и девушки дружно запели по-русски «Молодую гвардию».


…Чтоб труд владыкой мира стал

и всех в одну семью спаял…


Гортанные голоса неслись вверх. И, казалось, веселые огоньки удивления и радости вспыхивали в глазах Бутлерова и Щапова, Лобачевского и Фукса, смотрящих на невиданное зрелище из своих тяжелых золоченых рам.

Да, пели по-русски. Но вообще-то с русским языком дело обстояло непросто. Многие рабфаковцы совсем не владели им. А предстояло в сравнительно короткий срок подготовить из этой молодежи новое, пролетарское пополнение для вузов.

Впрочем, трудно было не только с русским языком. Трудно было и с помещениями и с учебным оборудованием, а главное, с преподавателями. Старых, опытных педагогов в связи с появлением множества вновь открытых учебных заведений не хватало. Кроме того, многие из них не согласились с самой мыслью о пролетаризации вузов такими, как им казалось, нереальными темпами.

Именно потому были взяты на преподавательскую работу восемнадцати-девятнадцатилетние студенты университета и педагогического института. Я была среди них. Мне предстояло обучать рабфаковцев русскому языку и истории.

Счастливые своей причастностью к увлекательной жизни нового рабфака, взволнованные предстоящими трудностями, мы теснились вместе со своими будущими учениками в битком набитом актовом зале, пели вместе со всеми и аплодировали ораторам, говорившим на непонятных для нас языках.

Этот день для нас был вдвойне значителен. Рождение татарского рабфака было днем начала нашей педагогической работы. Эти наши ровесники, товарищи-комсомольцы должны были стать нашими первыми в жизни учениками, незабываемыми и дорогими, как первая любовь.

Впереди было много сложного, трудного. Но в тот момент ничего не существовало для комсомольцев, собравшихся в актовом зале старого университета, кроме этого синего и золотого августовского дня, кроме волн теплого ветра, вливающегося в открытые окна, и ответных волн «Молодой гвардии».

…При выходе, в вестибюле, я услышала разговор двух парней, приехавших с разных концов страны и успевших подружиться во время собрания.

— Ну, пока… Где искать-то тебя? В каком общежитии будешь?

— Еще не знаю. Да найдешь! Адрес известен: город Рабфак, Страна Комсомолия.


СТРАНА АКАДЕМИЧЕСКОГО ЧУДА
Да. Комсомолия тех лет, помимо всего прочего, была самой настоящей «страной академического чуда».

Это стало ясно уже через три-четыре месяца после открытия татарского рабфака. Один за другим лопались пессимистические прогнозы маловеров насчет уровня подготовки пришедшей на рабфак молодежи.

— Оставьте, пожалуйста,— волновался один из таких учителей на заседании педагогического совета.— Даже если мы будем работать круглые сутки, все равно не подготовить их за такой срок к университетскому курсу. Их надо учить элементарной арифметике, ну, читать, писать, правильно говорить по-русски… А ведь мы их сталкиваем лицом к лицу со всеми научными проблемами, со всеми видами философии… И Руссо, и Вольтер, и ионная теория, и математическая статистика… Какая методика может это выдержать?

— Старая методика не выдержит, конечно,— спокойно и задумчиво возразил ему Ислам Файзуллин, представитель рабфаковцев в педсовете.— Надо новую методику разрабатывать, товарищ преподаватель, с учетом нашего твердого решения добиться за короткий срок пролетаризации вузов и создания новой интеллигенции… Рабоче-крестьянской.

Новые рубежи знаний молодежь брала, как на фронте.

Я часто вспоминаю это ни с чем не сравнимое упорство в труде. В каждом классе, в каждой комнате общежитий висели плакаты, повторявшие знаменитые слова Маркса о каменистых тропах науки. Они звучали в стенах рабфака, как боевой призыв.

Комсомольцы тех лет еще не успели привыкнуть, подобно нынешней молодежи, к своему неотъемлемому праву на образование. Они еще были опьянены этим правом, недавно полученным из рук революции. Они отвечали на него поистине героическим трудом. Никто не обращал внимания на то, что, карабкаясь по каменистым тропам науки, приходилось нередко сбивать в кровь ноги и руки.

В сущности, каждый день был днем великих свершений и открытий как для учеников, так и для учителей.

Казалось бы, совсем недавно рабфаковец-узбек Ибраев впервые увидел телефон. Когда он услышал журчащую в трубке речь, лицо его осветилось восторгом открытия мира. Повесив трубку, он снова снял ее и бережно протер полой своего пестрого халата.

— Такой вещь! Беречь надо!

А через три месяца преподаватель математики и физики А. Е. Коровин, веселый, энергичный толстяк, из тех, кто любит «резать правду-матку», говорил на заседании предметной комиссии:

— Да он прирожденный физик, этот Ибраев! Я еще не видал такой смекалки, как у него!

Иногда в этой напористой битве за знания возникали и курьезы. Помню, как однажды на уроке истории рабфаковец Шахвалеев, бойкий самарский паренек, волжский грузчик, неплохо говоривший по-русски, отчеканил:

— За систематическое нарушение директив Иван Грозный стал отправлять бояр на низовую работу в район…

В учительской много смеялись. Один из старых учителей заявил:

— Да, им, по-видимому, вся история человеческого общества рисуется в виде этакой небольшой прихожей, ведущей в райком комсомола.

— А может, так оно в основном и есть,— подал реплику кто-то из молодых.

…Я смотрю на фотографию первого выпуска татарского рабфака. Обычный ' групповой снимок. Что стало потом с каждым из окончивших рабфак комсомольцев?

Один стал крупным врачом, на счету которого сотни спасенных человеческих жизней.4 Другой — инженер-нефтяник, чье имя всегда упоминается в связи с татарской большой нефтью. Актриса. Писатель. Партийный работник, дошедший в свое время до поста первого секретаря областного комитета партии. v •

Жили со всей страной, ее радостями, ее ' бедами. Многие сложили головы на полях войны.

На одном портрете глаз задерживается дольше, чем на всех остальных. На нем изображен рабфаковец с правильными чертами лица, с мечтательными мерными глазами.
ОН МЕЖДУ НАМИ ЖИЛ
Муса Джалиль. Нет, в те далекие времена, когда он сидел на первой парте, рядом с веселой, задорной комсомолкой Гайшой Байчуровой, мы не подозревали, конечно, что перед нами будущий поэт с мировым именем, человек, чьей кристальной жизнью и героической смертью будет гордиться социалистическое Отечество.

Но человеческое обаяние его ощущалось уже тогда. Я помню, как часто, волнуясь перед ответственным уроком, я избирала для себя точкой, на которой сосредоточивала взгляд, именно серьезное, доброжелательное лицо Мусы, в котором как бы прочитывалось:

— Ничего, что ты сама еще девочка, студентка. Все равно я верю, что ты знаешь больше меня, и готов внимательно научиться всему, что ты знаешь.

Филологические интересы Мусы выявились сразу же. Он жадно стремился овладеть языком Пушкина и Маяковского. По вопросам, которые он задавал, чувствовалось, как волнует его богатство оттенков человеческой речи.

Он был отличным учеником, любознательным и аккуратным. Как у многих старых учителей, у меня всегда воспоминание об ученике воскрешает перед мысленным взором его тетради. Так ясно вижу я сейчас перед собой, через много лет, и общую тетрадь Мусы Джалиля-рабфаковца.

Это была общая тетрадь в грубой клеенчатой обложке. В те далекие аскетические времена в одной — общей и шла работа почти по всем предметам.

Если слово допускало несколько смысловых толкований, Муса обязательно записывал все возможные варианты. Если на уроках истории что-нибудь оставалось неясным, он методически исписывал целые листы дополнительным материалом.

Тогда же он постигал и основы немецкого языка. Я помню длинные столбики спряжений немецких глаголов в конце этой общей тетради Мусы Джалиля. Именно презенсы и перфекты, усвоенные на рабфаке, вели его потом в пустыне Моабита, помогая находить друзей, клеймить презрением врагов.

Муса был страстным патриотом «города Рабфака» и «страны Комсомолии». В стихах «Из дневника студента» он писал:
Стучится в окно

дождь осенний, мелкий.

Мы ж в двери стучим:

открывайте скорей!

Мы входим.

В рабфаке пахнет побелкой.

И стены слепят

белизною своей.

На шумный привет

отвечая приветом,

Как мать, нас встречает

просторный класс.

Вопросов немало

нас мучило летом,

И здесь все ответы найдутся для нас.
Да, вопросов, которые мучили, на которые рабфаковцы искали ответы, было очень много, хотя основной вопрос: «в каком идти, в каком сражаться стане» — был решен для всех бесповоротно. Но именно после решения основного вопроса вставало много других. Как жить, чтобы не унизить своего высокого комсомольского звания? Как относиться к той или иной книге, к той или иной литературной группировке?

Именно к этому периоду относятся первые шаги Джалиля в татарской писательской молодежной группе. Именно тогда возникли а Казани такие организации литераторов, как «Сульф» (ЛЕФ) и «Октябрь». Определить свое отношение к ним и было для Мусы одним из тех вопросов, которые «мучили летом».

Соседка по парте Гайша Байчурова, с которой в рабфаковские годы поэта связывала большая дружба, была обычно первым слушателем и ценителем его стихов. Комплиментов Муса не выносил и требовал прежде всего «беспощадной» критики.

Мне помнятся весенние дни 1924 года. Необычайно бурным было в тот год весеннее половодье. Мы гуляли с группой рабфаковцев на берегу разлившейся Казанки. Муса читал вслух свои новые стихи, в которых он обращался к капиталистическим городам, призывая их прислушаться к поступи советского пролетариата.

— Это здорово напоминает Третьякова,— сказала я и прочла из недавно опубликованных стихов Третьякова:
Эй! города! Париж! Нью-Йорк!

Лондон! Чикаго! Бомбей!

Шанхай!

Банк. Храм. Трон. Торг.



В глаза им, в глаза им, май

полыхай!
Муса сразу замолчал и после паузы решительно сказал:

— Я не читал стихов Третьякова. Это простое совпадение. Но я вычеркну это место, чтобы никто не подумал, что стихи подражательные…

Строгость к себе проявлялась в характере поэта очень ярко и в эти юношеские годы. Проявилась и глубокая эмоциональность, способность к самозабвенным душевным движениям.

Помню его многократные взволнованные расспросы о революционных событиях в Германии осенью 1923 года. Мысль о возможности победоносной пролетарской революции в этой стране ne давала ему покоя.

Двадцать с лишним лет спустя, когда я узнала о героической гибели поэта от рук фашистских палачей, я вспомнила плакат «Да здравствует германская революция!», протянутый над входом в рабфаковское общежитие, и слова Мусы, обращенные ко мне:

— Увидеть революцию в стране Маркса! Наше поколение родилось действительно под счастливой звездой!

А в 1955, когда я впервые читала сборник стихов Джалиля на русском языке, я долго не могла оторваться от строк, написанных в Моабите:


…И стенам не вздрогнуть от

«Рот фронта»?

И стягу спартаковцев

не зардеть?

Ты ударил меня, германский

парень,


И еще раз ударил… За что?

Ответь!
Я перечитывала их снова и снова, а перед глазами вставал тот, давнишний, кумачовый плакат о германской революции, протянутый над дверями рабфаковского общежития. А на фоне плаката — тонкая фигура юноши-поэта в старенькой красноармейской шинели.

…Как радостно вспоминать, что он между нами жил!
НОВЫЙ БЫТ НА ПРАКТИКЕ И В ТЕОРИИ
В стране Комсомолии» тех лет очень много думали о том, чтобы повседневная жизнь каждого в отдельности и всех вместе соответствовала коммунистическому идеалу.

Суровый пуританизм в одежде, обстановке, питании (частично зависевший и от недостатков) возводился в принцип. Недаром Муса Джалиль в студенческих стихах писал:


Невзгоды житейские

нас не волнуют

И «собственность» нас не влечет

в западню

Студент «всем имуществом» именует

Корзину,


подушку.

и простыню.

Пусть окна выходят на север

хмурый,


Нам кажется солнце всегда

в них горит.

И новая книга, газета, брошюра

К себе нас притягивают,

как магнит.
Комнаты рабфаковского общежития действительно были довольно далеки от современного комфорта. Узкие железные, почти рахметовские койки. Голые стены. Плетеные корзинки с бельем. Длинные некрашеные столы, за которыми по вечерам учили уроки.

Не более удобным выглядело и административное помещение рабфака. Сизый дым всегда плыл над этой канцелярией, обволакивая два объявления — русское и татарское,— запрещавшие курить. Машинистка стучала на стареньком «ундервуде» так яростно, точно ставила себе целью перекрыть гул голосов. Тут же сидел заведующий рабфаком. Он закуривал одну папиросу от другой и почти непрерывно говорил по телефону, перемешивая татарские слова с русскими, все время доказывая и убеждая. Рабфаку жилось нелегко. Каждый метр учебных помещений и общежитий приходилось брать с боя.

Но с какой любовью вспоминаешь теперь эту дымную комнату на старом казанском бульваре! Сколько внимания к молодым, сколько подлинного демократизма и чуткости проявляли люди, работавшие в этой толчее, в этом табачном дыму!

…Комсомольская организация рабфака часто разбирала вопросы личного и общественного студенческого быта, непримиримо добиваясь скромности во внешнем облике и поведении рабфаковцев.

Вопросы о новом, коммунистическсм быте волновали молодежь и теоретически. То и дело происходили диспуты о старом и новом быте. Кипели споры. Бесконечные вопросы задавались докладчикам.

— Как бороться с пережитками старого мусульманского быта, в частности с неуважительным отношением к товарищам женщинам?

— Как быть с тем хорошим, что было в старом быту? Или оттуда взять совсем нечего?

— Что честнее: полюбив другого, уйти от мужа или продолжать жизнь без любви?

Встречались и шутливые сомнения.

— Коран начисто запрещает пить вино. Можно ли в порядке борьбы с религиозными предрассудками немного выпить?

— Полагается ли при новом быте жить в одной квартире с тещей?

— Можно ли комсомолкам завиваться?

— Почему галстук считается мещанством? По-моему, это просто аккуратность.

Впрочем, «галстучные» дискуссии принимали иногда серьезный оборот. Только к весне 1925 года сторонники галстуков окончательно одержали верх, и на групповом снимке вместо привычных косовороток мы видим рабфаковцев уже в костюмах и галстуках. Девушки — те дольше не могли расстаться с традиционной в те годы кепкой и стрижеными волосами.

До глубокой ночи затягивались иногда споры. Длились прения, раздавались беспорядочные жгучие слова, звучали речи, полные энтузиазма и стремления — пусть иногда наивно выраженного — жить чистой, единой жизнью, не разрывать слово и дело, быть коммунистами во всем: в работе, в личных отношениях, в быту.
К ДАЛЕКИМ ЗВЕЗДАМ
Помню, что первый учебный год татарского рабфака завершился экскурсией в знаменитую астрономическую обсерваторию имени Энгельгардта в одном из пригородов Казани.

Круглый купол обсерватории тонул в сквозной зелени орешника. В окружающих маленьких домиках, за зелеными заборчиками, жили сотрудники обсерватории —люди неподкупной поэтической жизни. На их лицах, часто обращаемых к звездам, лежала печать отрешенности от житейских мелочей.

И тот же отсвет глубоких мыслей лег на посерьезневшие лица рабфаковцев, когда они поднимались по узенькой винтовой лестнице наверх, к телескопу.

— Ну и луна! Типичная яичница! — пошутил кто-то.

Но шутку не поддержали.

— Здесь? Смеяться?

— Да что тут, мечеть, что ли?

— Вот именно не мечеть. Обсерватория…

— Вашему поколению, думаю, придется дожить до межпланетных кораблей. Это уж будет ваше дело. Ну, а с нас, наверно, хватит и того, что мы для вас разработаем маршруты…

Такими или приблизительно такими словами, провожал рабфаковцев пожилой человек с детскими глазами, крупный астроном, гордость Казанского университета.

Выходили молчаливые, просветленные, немного подавленные.

…Это воспоминание протягивает нити к сегодняшнему дню. В нынешней «стране Комсомолии» осуществились самые дерзновенные замыслы Комсомолии незабываемых двадцатых годов.


На стендах «ЮНОСТИ»
Ю. ОВСЯННИКОВ
ПРАЗДНИК КРАСОТЫ
В октябре этого года на традиционной выставке в редакции нашего журнала были представлены работы грузинских мастеров графики (Д. Ло-луа, Д. Нодия, Г. Кубанейшвили и других) и художников прикладного искусства. Впервые в маленьком зале редакции демонстрировались изделия из глины, металла, дерева, И потому нам хочется подробнее поговорить именно об этих работах.

Безмолвные вещи, окружающие нас, ведут свой бесконечный разговор на художественном языке. Они способны доставить нам радость и огорчение, поведать нечто новое, воспитать или испортить наш вкус. Добиться, чтобы этот язык вещей стал образным и полезным,— увлекательная и благородная задача для каждого художника прикладного искусства.

В зале редакции «Юности» было выставлено немногим больше сорока произведений прикладного искусства мастеров Грузии. Посетители надолго задерживались у витрины и стендов. И почти каждый стремился прийти сюда вторично, чтобы еще побыть в чудесном мире красоты. Декоративные кувшины, фантастические сосуды для вина, миниатюрные скульптуры и чеканные рельефы из серебра и меди словно обладали волшебной силой: они завораживали пришедших и долго не отпускали их от себя.

Глина — один из самых древних материалов, который человек использовал в своем творчестве. Из ее податливой массы с одинаковым успехом рождалась и посуда и первые скульптурные изображения. Наверное, поэтому в керамике каждого народа — в ее формах, ее орнаменте — всегда есть что-то от природы края, где она родилась, от характера народа, ее создавшего.

Сказочный олень, вытянувший шею и готовый в любую минуту пролить из разверзнутой пасти тяжелую струю вина… Сосуд в форме кратера, с навечно застывшими фигурками женщин, плывущих в хороводе… Кувшины с девичьими талиями… Все они напоминают нам о великом жизнелюбии и гостеприимстве грузинского народа. А в лаконичной монументальности форм мы ощущаем мужество людей, воспитанных в окружении величавой природы.

Большинство работ пятнадцати художников-керамистов, показанных в «Юности», родилось в, специальной лаборатории Тбилисской Академии художеств. Ее возглавляет молодой художник С. Сулхани-швили, окончивший академию в 1958 году.

В лаборатории рядом с опытными мастерами делают свои первые пробы будущие художники — нынешние студенты. И опыт учителей становится прочным фундаментом для будущих поисков и свершений творческой молодежи. Характерно, что и сами учителя Ш. Нариманишвили, 3. Майсурадзе, Р. Яшвили, Г. Картвелишвили и другие тоже используют в своем творчестве опыт художников прошлого. В основе произведений современных мастеров керамики лежат изделия народных гончаров, найденные при археологических раскопках. Из поколения в поколение передавали мастера свои секреты. Веками сам народ отбирал все лучшее, совершенное. И сегодня все достижения национальной культуры служат для украшения нашего быта, для воспитания нашего эстетического вкуса. Изделия, формы которых насчитывают многовековую историю, доставляют нам радость, как доставляли ее нашим предкам, и с притягательной силой зовут нас к праздничному столу точно так же, как делали это сто или двести лет назад.

Заслуженный успех грузинских керамистов заставляет еще раз вспомнить слова В. И. Ленина, который, беседуя с Анной Александровной Луначарской, сказал, что хочет обратить особое внимание Анатолия Васильевича на народное искусство, которому он придает большое значение, считая, что у него многое может почерпнуть и многому может научиться профессиональное искусство.

Велика сила обаяния мастерства художников керамики. И случилось так, что вольно или невольно, но мастера резьбы по дереву подчинились их влиянию. В сосудах для вина работы А. Жгенти и Р. Церетели исчезло ощущение материала, из которого они выполнены. Не виден прихотливый узор древесных слоев, и кажется, что выполнены сосуды тоже из глины. Нарушение законов материала еще никогда не приводило художника к успеху.

Раздумывая о достоинствах грузинской керамики или о просчетах в резьбе по дереву, мы все же имели примеры мастеров России, Украины, Прибалтики. Искусство грузинских чеканщиков по металлу как бы открывает для нас новую, еще неведомую страну. И поневоле испытываешь благодарность к художнику И. Очиаури, который одним из первых, приложив немало усилий, возродил славные традиции этого прекрасного искусства. Его «Девушка с бубном» поражает музыкальным звучанием каждой своей линии.

Внимание всех посетителей привлекают работы Д. Кипшидзе «Голова хевсурки», «Три брата». Очень трудно с чем-то сравнивать эти серебряные рельефы. Их надо видеть. Блики света на поверхностях и игра таинственных полутеней в углублениях создают ощущение многоцветности произведения.

Но дольше всего задерживаются люди у «Портрета хевсурки» Г. Габашвили. На пластине тяжелого и неподатливого металла вырисовывается образ совсем юной девушки. И столько в нем поэзии и лиричной нежности, что невольно возникает в памяти наивная и чистая живопись итальянских мастеров раннего итальянского Возрождения и Андрея Рублева.

Можно, конечно, говорить об истоках прекрасного и удивительного искусства чеканки. Специалисты наверняка упомянут мастерство художников древнего Ирана, Армении, высокое умение ювелиров средневековой Грузии. Но так или иначе, почти каждый посетитель, пришедший на выставку, останавливается посреди зала и, глядя на окружающие его произведения искусства, внимательно прислушивается, как где-то глубоко в душе у него рождается тонко звенящая радость.

Человеку извечно присуще стремление к красивому. Красота обогащает и облагораживает, делает нас чище и лучше. И не случайно один из первых посетителей небольшой выставки грузинского прикладного искусства в редакции журнала записал в книгу отзывов:

«Удивительная вещь!

Металл, а поет, как живой! Чудесная выставка. Не хочется уходить отсюда, но, к сожалению, пора на работу».

Безмолвные вещи говорят на своем образном языке. Они рассказывают о прекрасном мире искусства, о чудесном таланте грузинских художников.

Выставка вызвала вполне естественный интерес не только у зрителей, но и у специалистов — искусствоведов и художников. И когда в конце октября в помещении редакции состоялось ее обсуждение, то в зале можно было увидеть и известных графиков, и художников — резчиков по дереву, и талантливых мастеров керамики. На обсуждение выставки приехали из Тбилиси ее участники Г. Кубанейшвили и Ш. Нариманишвили.

Большая часть выступлений, конечно, была посвящена обсуждению раздела прикладного искусства. Общее мнение собравшихся высказала читательница « Юности» тов. Руслина. «Бережное отношение к традициям своего народа,— сказала она,— вот то основное, что определило успех грузинских мастеров, выставивших здесь свои работы».

Вместе с тем многие из выступавших говорили о необходимости, основываясь на классических традициях, еще свободнее, еще раскованнее искать новые формы, новые приемы. В этом отношении, по мнению художника-керамиста Л. Шуш-каиовой, весьма поучителен пример грузинских чеканщиков по металлу. И. Очиаури, Д. Кипшид-зе, Г. Габашвили, говорила она, используя опыт многих поколений, сумели создать совершенно новые, интересные и очень индивидуальные произведения.

Заслуженный упрек в адрес грузинских резчиков по дереву высказал тов. С. Шушканов. «Дерево настолько залачено, заполитурено, затерто,— говорил он,— что как дерево уже не воспринимается. Кажется, что это глазурованная керамика».

О национальной самобытности в творчестве грузинских графиков говорили художники И. Сбросов и Ю. Зальцман. Но вместе с тем они отмечали и некоторую сухость большинства представленных на выставке листов.

В своих выступлениях московские художники пожелали грузинским товарищам более активно вторгаться в окружающую жизнь, больше уделять внимания темам современности.

Грузинские гости ответили на многочисленные вопросы собравшихся и продемонстрировали свои новые работы.


Спорт
Вл. МОНАСТЫРЕВ
МУЖЕСТВО Ричардаса Тамулиса
— Ричардас Тамулис? Да это ж д'Артаньян!

Такое восклицание услышал я от одного из тренеров по боксу.

— Благородный спортсмен!

— Редкостный талант!

— Железный человек!

И все это о Тамулисе от разных людей, которые хорошо его знают, встречались с ним на ринге. А он вовсе не выглядит железным. Худощавый, на первый взгляд даже хрупкий. Совсем не похож на боксера.

Одиннадцать лет тому назад, в 1952 году, щуплый, ловкий, как обезьяна, четырнадцатилетний мальчишка пробрался в Каунасский Дом спорта, где проходила матчевая встреча местных боксеров с москвичами. В зал мальчишка не попал: там яблоку негде было упасть. Он примостился в коридоре, возле окошка-отдушины, и через этот «глазок», не отрываясь, смотрел на залитый светом ринг, элегантных арбитров в белых- брюках и стремительных боксеров.

С этого дня Ричардас уже не мыслил своего существования без бокса. Родители были, конечно, против: они, родители, почему-то всегда против бокса. Заниматься пришлось тайком. Синяки? Поначалу их не было, а потом, когда Тамулис стал выступать на ринге, родителям оставалось только примириться и втайне «болеть» за сына.

Он быстро постигал спортивные премудрости и в шестнадцать лет, выручая свой клуб, выступал в команде взрослых. Уже тогда проявились качества, определившие позже стиль первоклассного мастера: Ричардас отлично видел ринг, был стремителен в атаке, вел поединок легко и темпераментно.

В ту пору наш бокс переживал трудное .время: выступления на международном ринге вовсе не были триумфальными. Умный, игровой стиль боя тогда только складывался, пробиваясь сквозь многие препятствия. Только еще выходили на большой ринг такие мастера, как Шатков и Енгибарян, которым предстояло блистательными победами утвердить советскую школу бокса.

Тамулис был рожден именно для этой школы, и не случайно именно он принял из рук Енги-баряна победную эстафету. Произошло это на одном из первенств страны. Енгибарян был и зените славы, обладал всеми титулами вплоть до чемпиона мира. Ричардас Тамулис впервые выступал на всесоюзном ринге: мало кому известный боксер в первом полусреднем весе. . Енгибарян не знал новичка. Знаменитого боксера этот новичок не беспокоил. Правда, Енгибаряну передали, что «новенький» заносчив и легкомыслен: на вопрос, видел ли он Енгибаряна в бою, беспечно ответил: «В бою — нет, в бане, кажется, видел». При этом никакой робости перед грозным противником не обнаружил.

Тамулис и в самом деле не испытывал робости перед этим поединком, им владел боевой задор. Он не был заносчив, он любил сильных противников, ему нравилось «разгадывать» их в бою, молниеносно решая возникающие задачи.

Этот бой доставил любителям огромное удовольствие и дал обильную пищу спортивным обозревателям и комментаторам. Судьи разделились: два отдали победу Енгибаряну, два — Тамулису, один при равном количестве очков высказался в пользу чемпиона мира. Вспоминая об этом поединке с Тамулисом, Енгибарян говорит, что только опыт помог ему устоять тогда против молодого боксера.

Имя молодого спортсмена все чаще появляется в печати, счет побед па ринге растет. На Всемирных играх молодежи в Москве Тамулис становится чемпионом в своей весовой категории.

От московского турнира осталась у Ричардаса метка — не очень длинный синеватый шрам на левой руке. История этой метки дает некоторое представление о характере Тамулиса, истинном характере, который прячется за простоватой внешностью, за шуточками, на которые Ричардас горазд.

Первый же бой на московском турнире сложился для Тамулиса несчастливо: он выиграл, но повредил сустав у основания большого пальца на левой руке (он левша, и левая рука у него ударная).

От досады Ричардас чуть не плакал: ему не было и двадцати лет и ужасно хотелось выступать на международном ринге. Он не отказался от следующего боя. Самое трудное было надеть перчатку. Тамулис «заморозил» кисть хлорэтилом и вышел на ринг. Два раунда провел хорошо, к третьему хлорэтиловая анестезия иссякла — кисть руки болела; казалось, она с каждой секундой увеличивается в размере, раскаляется и вот-вот разнесет перчатку…

Бой Тамулис довел до конца, и судьи дали ему победу.

Так дошел Ричардас до финала. Он не то чтобы привык — к этому не привыкнешь,— но примирился с тем, что в третьем раунде на хлорэтил рассчитывать не приходится. Он старался в первых двух доказать свое преимущество, а потом берег левую, как умел. В финальном бою все-таки не уберег. В первое мгновение Ричардасу показалось, что он пропустил удар в челюсть: огненные круги перед глазами, в ушах звон. На ногах он устоял, но пришел в себя не сразу. Сознание прояснилось после того, как противник второй раз, уже не так сильно, «зацепил» больную руку: острая боль заставила всего сжаться, собрать волю в тугой комок.

И этот бой Тамулис выиграл.

Отдавая должное высокому мастерству молодого боксера, некоторые комментаторы отмечали, что не всегда он был хорош в третьем раунде, и высказывали рекомендацию — больше внимания уделять физической подготовке.

В тот день, когда вышли газеты с отчетами о финальных боях турнира, Тамулису сделали операцию — удалили осколки раздробленной кости.

Рука быстро зажила, и Тамулис продолжал свое победное шествие по рингам страны. Летом 1960 года в команде литовских боксеров он отправился в Польшу. Поляков хорошим боксом не удивишь, но и там Ричардас покорил зрителей и знатоков спорта, которые по достоинству оценили его талант.

Настроение у Ричардаса было радужное, меньше всего ждал он в эти дни беды, и грянула она, как снег на голову. Во время боя в Варшаве он повредил левую руку, снова левую, и его прямо из раздевалки погрузили в санитарную машину. По дороге в больницу на полном ходу машина врезалась в другой автомобиль, тоже санитарный. Ричардаса выкинуло из кузова с такой силой, что он отлетел на добрый десяток шагов от дороги. Очнулся уже в больнице. Левая рука была сломана выше локтя, все тело в синяках и ссадинах. Ноги целы. Тамулис мрачновато пошутил, заметив, что одну можно бы и обломить немного — для симметрии. (У Ричардаса с детства одна нога короче другой на четыре сантиметра — тоже после перелома. Впрочем, это не мешало ему боксировать.) Без руки, конечно, будет сложней: противник сразу заметит.

Три с половиной месяца провалялся Ричардас в польской больнице. Перелом срастили. Неудачно. Ломали, чтобы срастить опять. И снова без особого успеха.

Врачи говорили, что о боксе надо забывать. Ричардас не хотел им верить. Он вернулся в Каунас, подумывая о тренировках. Родной город всегда на него действовал ободряюще; возвращаясь после трудных боев, Тамулис обретал здесь спокойствие, отдыхал. Готовясь к но-еым поединкам, набирался тут сил.

И вот опять он на улицах Каунаса. Уже осень, в воздухе промозглая сырость. И все равно город хорош. Ричардас забывает о сломанной руке, легко шагает по тротуару, рассматривая в мокром асфальте причудливое отражение домов, деревьев.,.

На перекрестке, сходя с тротуара, он поскользнулся, потерял равновесие и, чтобы не упасть в лужу, оперся на левую руку. И тотчас острая боль ударила ст локтя к затылку, будто электрический разряд.

«Все,— подумал Ричардас.— Теперь все!»

Он нашел в себе силы преодолеть боль, стиснув зубы, поднялся. И еще раз повторил про себя: «Теперь все!»

Каунасские хирурги собрались на консилиум. Решили делать операцию. Резали Тамулиса в двух местах: кусок кости выпилили из бедра, «вклеили» в поломанную руку и «закрепили» металлической шпилькой. После операции Ричардас не спрашивал, сможет ли он боксировать: у хирургов были достаточно озабоченные лица, чтооы не задавать им нелепых вопросов.

Был талантливый боксер Тамулис, нет больше такого боксера: жить, как говорится, будете, боксировать — никогда. Никто не верил в будущее Ричардаса на ринге, даже тренер, который с ним тогда работал, поставил на своем ученике крест.

А сам Ричардас Тамулис? Где-то в глубине души, в самой дальней глубине, теплилась у него надежда: может быть… Рука сгибалась, пальцы сжимались в кулак, но в локте еще торчала металлическая шпилька, и врачи энергично крутили головами, когда он пытался заикнуться о боксе.

Однажды Тамулис возвращался из театра. Шел, не торопясь, погруженный в свои невеселые раздумья. На одной из улиц четыре парня приставали к девушке. Ричардас попытался их урезонить. Куда там! Четверо против одного, они не очень церемонились. Кто-то произнес обычную в таких случаях формулу: «Дай ему…» Кто-то попытался по этой формуле действовать…

…Левая рука сработала автоматически, и один из парней вылетел на дорогу. Через секунду рядом с ним растянулся второй. Третий рухнул на панель. За четвертым надо было гнаться, но Тамулису бежать не хотелось.

Придя домой, Ричардас долго, с пристрастием, оглядывал и ощупывал свою левую руку. Работает! Шпилька? Не вечно же она будет торчать, эта проклятая шпилька…

Ночь Ричардас спал плохо, но утром поднялся в отличном настроении.

— Бокс! — скомандовал он себе и, легко передвигаясь по комнате, начал бой с тенью, осторожно, неторопливо, будто в первом раунде, прощупывая незнакомого противника.


*
Тамулис решил перейти к новому тренеру — Альгирдасу Шоцикасу, и тот стал его наставником. Ричардас очень хотел опять выйти на ринг. И верил, что выйдет. И Шоцикас верил.

Он рано ушел с ринга, знаменитый в свое время Альгирдас Шоцикас, развенчавший грозного Николая Королева. Один из самых техничных тяжеловесов в истории советского бокса, умный тактик. Шоцикас стал хорошим тренером. Тамулис пришел к нему уже сложившимся мастером, но и мастеру нужно руководство, зоркий глаз друга, который подмечает то, что можно увидеть только со стороны.

Седьмого января 1961 года (Ричардас хорошо запомнил эту дату) врач «выколотил» из руки шпильку. Двадцатого января Тамулис вышел на р::нг и выиграл первенство Литвы в своей весовой категории.

В конце марта разыгрывалось первенство страны. Среди участников во втором полусреднем весе было и имя Ричардаса Та-мулиса.

Турнир предстоял нелегкий: среди претендентов на золотую медаль — олимпийский призер Радоняк, мощный Шейнкман, дважды выигрывавший звание сильнейшего на чемпионатах страны.

Бой против Юрия Радоняка Ричардас провел с огромным подъемом. Комментаторы не скупились на превосходные степени, описывая этот поединок. Тамулис переиграл своего опытного соперника, предложив ему высокий темп. В третьем раунде Радоняк терпел поражение, уступая и в ближнем бою и на дистанции.

В финале — бой с Шейнкманом. Сила против техники. Мощные удары Шейнкмана не достигают цели, Ричардас бьет точно, атаки его молниеносны и неотразимы. Он не часто пускает в ход левую, но, когда она включается в работу, противник получает ощутимые удары. Да здравствуют каунасские хирурги!

Зрители провожали с ринга нового чемпиона страны бурными аплодисментами. Аплодировали не только Тамулису, но и его тренеру Шоцикасу.


*
Через два месяца после розыгрыша первенства страны команда советских боксеров отправилась в Белград на чемпионат Европы. Во втором полусреднем весе для участия в соревнованиях был заявлен Ричардас Тамулис. На сборах, во время тренировок он помнил о том, что в левую руку, чуть выше локтя, у него «вклеен» кусок из собственного бедра. Надо быть осторожней. Но осторожность постепенно притуплялась: рука вела себя превосходно и не давала повода для беспокойства.

Первым противником на белградском чемпионате у Тамули-са был польский боксер с угрожающей фамилией — Кнут. В том, как вел себя Кнут на ринге, Ричардас ничего угрожающего не усмотрел. Он без особого труда ликвидировал атаки противника, нанося точные удары, набирая очки.

Так же уверенно начал Тамулис второй раунд. И вдруг что-то случилось с левой рукой. Она дала о себе знать. Нет, резкой, оглушающей боли не было, рука не вышла из повиновения, но Ричардас каким-то шестым чувством ощутил, принял слабый сигнал бедствия.

Теперь Кнут опережал Тамулиса в атаках, и Ричардас ничего не мог с собой поделать, не мог взять себя в руки. Три минуты показались ему тремя часами, долгими, мучительными. Раунд он проиграл. В перерыве секундант внушал ему: «Поактивней… Соберись…» А Ричардас прислушивался к руке, ожидая нового сигнала.

Спортивные журналисты писали, что в третьем раунде Ричардас Тамулис вырвал победу у сильного противника. Они не знали, что раньше он одержал победу над собой, и это была победа самого высокого класса трудности.

Левая рука мучительно болела и стала как-то нехорошо синеть. Врач команды долго ее мял, сгибал, разгибал. Помассировали, забинтовали потуже.

Спал Ричардас плохо. Утром, идя на взвешивание, снял бинт. Становясь на весы, он изображал на лице такую безмятежность, будто ему вечером предстояло идти в оперетту, а не драться с венгерским боксером Шебеком.

Придя в гостиницу, Тамулис снова наложил на руку тугую повязку.

— Как настроение? — спросил Борис Лагутин, с которым они жили в одной комнате.

— Бодрое, идем ко дну,— отшутился Ричардас.

Можно было пойти к врачу и сказать: «Выступать не могу — видите, что с рукой». И никто бы не упрекнул его. Скупо, по-мужски, посочувствовал бы: «С кем не бывает! Не вешай носа, Ричардас!» Вечером он бы сидел в зрительном зале, слушал, как кричат темпераментные югославские болельщики, и сам бы переживал, болея за своих…

Нет, ничего такого он не сказал ни врачу, ни товарищам, ни старшему тренеру команды Виктору Ивановичу Огуренкову. За час до начала соревнований он пришел в пустую раздевалку, распеленал руку и принялся ее разрабатывать. За день, в бинтах, она онемела, а ей предстояло работать: наносить удары, принимать и отражать их.

— Ну, ну, ты, недотепа,— разговаривал с рукой Ричардас,— двигайся, шевелись.

Он то ругал ее ругательски, то подбадривал.

Венгр Шебек оказал серьезное сопротивление, но противостоять молниеносным броскам Тамулиса не смог. Нельзя бить левой — Ричардас правой кидает его на канаты. Судьи единодушны в оценках: победил Тамулис.

В полуфинале бой с французом Жоссэленом, в финале — против швейцарца Майера. И каждый раз веселое лицо на взвешивании, а вечером, перед боем, час разминки руки, онемевшей в бинтах. Когда судья-информатор после финального боя объявил его победу, Ричардас не сразу ощутил радость: навалилась свинцовая усталость. Она отлетела, когда он стоял на пьедестале почета — выше всех, слушал Гимн Советского Союза и смотрел, как поднимали на флагштоке алое полотнище.


*
В эту весну Ричардас трудно входил в боевую форму.

Прошлый год был для него опять неудачным. Во время сборов, тренируясь на беговой дорожке, Тамулис упал и сломал ключицу. Перелом был серьезный, и в клинику его привезли без сознания.

Снова операция, и снова медики выносят приговор: боксом заниматься больше не будете.

И на этот раз врачи ошиблись. Ричардас вернулся на ринг и весной этого года был включен в сборную команду, которой предстояло отстаивать спортивную честь Советского Союза на XV чемпионате Европы.

Пятнадцатый, юбилейный чемпионат Европы по боксу проводился в Москве. Дома стены помогают. Но на стены надейся, а сам не плошай: ведь в Москву съехались сильнейшие бойцы континента. Во втором полусреднем заявлены олимпийский чемпион Богумил Немечек, итальянский чемпион Сильвано Бертини — молодые боксеры, которые горят желанием побить чемпионов.

Первый бой Тамулис выиграл легко: англичанин Чарльз упал во втором раунде после точного удара по корпусу.

Четверть финала. Противник—финн Пурхонен. Товарищи оказали Ричардасу недобрую услугу, заверив: «Ты его легко одолеешь. Он молодой, без опыта…»

Пурхонен действительно молод, ему двадцать один год, но он очень силен и вынослив. Два раунда Тамулис выигрывал у него. В третьем вдруг обнаружилось, что Пурхонен еще свеж и довольно активен, а Ричардас выдохся. Он недооценил противника, неверно распределил силы, и теперь ему стоило огромных усилий удержать преимущество первых двух раундов.

Победил Тамулис, но победа обошлась ему дорого. Пурхонен, несмотря на свою молодость,— трижды чемпион Финляндии и больше половины своих боев закончил или нокаутом, или с явным преимуществом. Все это Ричардас узнал уже после встречи, а надо бы знать раньше. Несколько лет назад он мог выйти на ринг, ничего не зная о противнике, так даже интересней — узнавать противника в бою. Сейчас он не имел права на такое легкомыслие: за его спиной, в том углу ринга, где Ричардас готовится к бою, вздрагивает на маленьком древке флажок, такого же цвета и той же формы, что и большой флаг нашей страны.

В полуфинале — бой с олимпийским чемпионом Богумилом Немеченом. О чехословацком спортсмене Тамулис знает достаточно. Тут неожиданностей не будет. Ричардаса ждет труднейший поединок, а какая-то доля сил, необходимых в полуфинале, уже растрачена в бою с Пурхоненом.

После изнуряющей жары в Москве похолодало резко, в один вечер; во Дворец спорта шли, расслабленные знойным днем, в гостиницу возвращались, ежась от леденящего северного ветра. Ричардас почувствовал облегчение, словно попал в родной Каунас, прошелся по его улицам. Утром он побродил по безлюдным Лужникам, сел за учебники — после первенства Европы надо сдавать экзамены в институте физкультуры: бокс боксом, а «хвостов» не прощают даже чемпионам.

Вечером Тамулис поднялся на ринг, чтобы «скрестить» перчатки с чешским боксером. Вот они пожали друг другу руки, приняли боевые стойки — у обоих правосторонние: Немечек тоже левша. Короткая разведка, обоюдная атака… Ричардаса не узнать: он движется, как слепой, в ближнем бою медлит, не чувствует дистанции. Сам Тамулис говорил потом, что не помнит, как прошел раунд: в первую минуту он пропустил тяжелый удар и лишь огромным усилием воли удержался на ногах. Только во время перерыва он пришел в себя и понял, что проигрывает.

Одна минута отдыха. Минута на размышления, на то, чтобы собраться с силами.

Шоцикас, перегнувшись через канаты, обтирал лицо боксера влажным полотенцем и что-то говорил. Ричардас слушал и не слышал. Ему казалось, что он провел не один, а десять раундов, что левая рука опять сломана и шрам над правой ключицей ужасно болит. Ему казалось, что он уже не сможет подняться с табуретки и оторвать перчатки от канатов, на которых они лежат.

Но вот раздались предупреждающие гудки: один… четыре, пять… Ударил гонг, и Тамулис встал. Минута слабости и сомнений осталась позади, навстречу противнику шел боксер, готовый продолжать бой.

Второй раунд доставил зрителям истинное удовольствие. Ричардаса будто подменили, в нем заработал реактор такой силы, что Немечеку пришлось туго. Чех пытается держать противника на дистанции, но Тамулис мощно прорывается вперед, броски его неотразимы, удары поистине молниеносны: серии в голову и корпус, в корпус и в голову. Немечек потрясен, ищет передышки, захватывает руки Ричардаса, но Тамулис ускользает и снова атакует. Зрители видят праздник великолепного мастерства, красивый и сильный бокс, который увлекает и захватывает.

Ричардас вышел в финал.

На следующий день Тамулис выиграл финальный бой у итальянского чемпиона Сильвано Бертини, отстояв звание сильнейшего в Европе.


*
Он еще молод, дважды чемпион Европы Ричардас Тамулис, но спортивная юность у него уже позади. Пришло время зрелости — уверенного мастерства и серьезных раздумий, когда к бесстрашию д'Артаньяна пора прибавить трезвый расчет Атоса.
Наш фельетон
Григорий ГОРИН
Юпитеры и Солнце
«Большое беспокойство вызывает то оостоятельство, что в кинотеатрах демонстрируется множество весьма посредственных нинокартин, убогих по содержанию и немощных по форме, которые раздражают или повергают зрителей в состояние сонливости, скуки и тоски».

Н. С. ХРУЩЕВ

(Из речи на встрече руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства 8 марта 1963 года.)


Каталог: archive
archive -> Отчет по рынку катодных блоков 05 мая 2011 года г. Москва
archive -> -
archive -> Техническое задание На право заключения договора на поставку питьевой воды для гуп вцкп «Жилищное хозяйство» основные требования
archive -> 2(49) 2015 Апрель Июнь
archive -> 1(48) 2015 Январь Март
archive -> Гумеров Р. А., Рудов А. А., Потемкин И. И. Аспирант
archive -> Суффиксы существительных как средство выражения модификационного значения субъективной оценки в русском и белорусском языках
archive -> Ономасиологический подход к описанию частных значений несовершенного вида русского глагола


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница