Статья написана по просьбе „юности



страница15/19
Дата31.07.2016
Размер3.21 Mb.
ТипСтатья
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19

И рядом с этим, полным поэзии признанием в любви сухая, почти «информационная» запись: «Райком комсомола в порядке проверки готовности комсомола к обороне в День Красной Армии провел военизированный переход Москва—Сходня—Нахабино — Москва. Я была назначена командиром роты студентов нашего института. Пробная мобилизация и переход прошли хорошо. Моя рота выполнила маршрут в указанные сроки, дисциплина, политработа во время перехода — все было в соответствии с приказом командования. Приказом по батальону мне была объявлена благодарность. В общем, к войне готова».

Но пламенные строки о любви к Родине, к Москве и короткая фраза «к войне готова» рождены одним движением сердца, одним порывом. В полной мере их чистоту и силу можно оценить, если вспомнить, что юность Нины была омрачена страшной трагедией: в 1938 году был несправедливо арестован и осужден ее отец — старый коммунист, участник гражданской войны, партизан, он был для нее живым воплощением революции и партии; репрессиям подверглись и некоторые из родственников Костериных, тоже люди со славным революционным прошлым. В дневнике она все время возвращается к одному и тому же мучительному вопросу: «День и ночь давит кошмар: неужели и мой отец враг? Нет, не может этого быть, не верю! Это ужасная ошибка!»

Но если несчастье, обрушившееся на Нину, не сломило ее, как не сломили тюрьма и лагерь ее отца, который в письмах все время старался ободрить дочь, если люди, сталкиваясь с такого рода трагедиями, не утрачивали веры в справедливость, в Советскую власть, то это происходило потому, что Советская власть была их образом мыслей, их нравственным кодексом, строем их чувств, она была в них самих. Именно поэтому Нина Костерина, дочь «врага народа», так и не поверившая, что отец ее в чем-нибудь виноват перед партией и страной, в самые трудные дни войны ушла добровольцем на фронт, в партизаны. «Тут ни убавить, ни прибавить — так это было на земле».

До сих пор бывшие генералы фашистского вермахта (да и деятели союзнических армий тоже) в своих мемуарах и военно-исторических работах, лишь только речь заходит о наших победах после тяжелых месяцев отступлений, широко используют такие чуждые языку военных слова, как «чудо», «загадка», «секрет». Оказывается, оперативные схемы и подсчеты огневой мощи раскрывают далеко не все… Но разве им понять, почему стояли насмерть на берегу Волги и под Ленинградом, почему бросались с гранатами под танки и направляли горящий самолет во вражескую автоколонну, почему молчали на допросах пленные и окруженные вызывали огонь на себя! Вероятно, бессмысленно профессиональным военным, к тому же нэ очень заинтересованным в истине, рекомендовать в качестве серьезного источника юношеские дневники. А ведь эти размышления о правде и красоте, о долга и справедливости, о Родине и революции таили в себе несокрушимую военную силу. Советский характер, с такой силой и чистотой выразившийся в этих дневниках, и был одним из главных «секретов» нашей победы.


«КОГДА-НИБУДЬ В ПЯТИДЕСЯТЫХ…»
Освоенных дневниках Семена Гудзенко есть замысел не написанного поэтом прозаического произведения: «Книга будет такой. Основная линия: жизнь одного из нас. Минимум вымысла… Это должно быть веселая, волевая энциклопедия нашего поколения…

Книга о крепких, сильных людях, рожденных Октябрем и отстоявших Октябрь в 1941—1942 гг. Но ни одной ходульной строки. Это закон… Это часть о поисках героя, об исканиях самих авторов, о молодых литераторах-студентах, честных комсомольцах, патриотах России по крови, по каждой мысли. 2-ая часть — о войне 1941—1942 гг.».

Рассказывая в предисловии к «Армейским записным книжкам» об этом замысле, Павел Антокольский писал:

«Уместно спросить: написал ли кто-нибудь из сверстников Гудзенко такую книгу за него, наступил ли срок для ее написания?

Во всяком случае, публикации записей, подобных гудзенковским, приближают его, этот срок. А о чем в будущем пойдет речь — о подлинных документах или о романическом вымысле, — это уже вопрос особый и частный».

Когда увидели свет эти строки, на вопрос П. Антокольского уже можно было ответить. В это же время были опубликованы повести Б. Балтера и В. Рослякова, во многом перекликающиеся с гудзенковским замыслом. В. Росляков свою повесть о студентах-филологах даже так и назвал: «Один из нас». Я не собираюсь разбирать художественные достоинства этих повестей, не собираюсь говорить о том, что их отличает друг от друга. Сейчас мне важнее другое — то, что их объединяет.

Нельзя не заметить, как близки эти повести дневникам, и не только содержанием, но самой манерой повествования. Это лирические повести. Обе они написаны от первого лица, и в той и в другой вещи авторы не страшатся прервать течение рассказа, чтобы прямо выразить свое сегодняшнее, умудренное прожитыми годами и историческим опытом страны отношение к людям и событиям юности своей.

«…Все эти годы я ни разу не побывал в нашем городе: я боюсь увидеть его другим. Он живет в моем сердце и памяти таким, как казался в юности, и останется таким, как бы теперь ни изменился его облик. Всему хорошему, что сохранилось во мне, я обязан ему, городу моей юности, самому лучшему из городов. Ему я обязан тем, что навсегда понял: нельзя быть человеком и оставаться равнодушным к судьбе страны, в которой родился и живешь, так же, как нельзя безразлично относиться к любимой женщине и к тем, кто пулю, предназначенную тебе, перехватил своим сердцем».

Это одно из лирических отступлений из повести «До свидания, мальчики». Лирическая стихия словно бы выплескивается на поверхность и б повести «Один из нас».

«Нет, пусть прервется на этом месте повесть, потому что я должен назвать их имена. Они смотрят на меня бессмертными своими глазами, смотрят сквозь далекие годы — ленинцы, святые ребята. Они смотрят на меня, и я не могу не назвать их имен.

«Но мы еще умрем в боях!..» Это тот, в черной кожанке,— Павел Коган.

А рядом — «сшибает с земшара грудью…» Никакой это не Галанза. Никакого Галанзы вообще не было. Это Михаил Кульчицкий.

Потом Всеволод Багрицкий — поэт и сын поэта, потом Николай Майоров и Коля Отрада.

Они не пришли с войны».

Ток лирического напряжения в этих повестях так высок, что то и дело у авторов возникает необходимость в прямом, непосредственном разговоре с читателем.

Конечно, авторская позиция, авторское отношение к прошлому выражаются не только в такого рода лирических отступлениях, которые, как внезапно вспыхнувшее пламя, освещают то, что было, и то, что будет, и прежде всего не в них, а в самой образной ткани повествования. И здесь художнику приходится решать довольно сложную задачу: его сегодняшний взгляд на происходившее не может быть «передоверен» или навязан героям. Их образ мыслей, строй чувств, речь должны точно соответствовать своему времени.

Порой читатели предъявляют автору претензии: «Почему герой об этом не догадывается, того не понимает?»,— совершенно не считаясь с тем, что для героя за семью печатями было то, что нам сегодня кажется само собой разумеющимся. И если бы художник поспешил «удовлетворить» такого рода претензии, поэтический строй произведения был бы разрушен, историческая правда искажена, и мы тотчас же, даже не всегда отдавая себе отчет, в чем дело, почувствовали бы, что картина жизни в книге фальшива.

Нет, герои должны говорить, думать, совершать поступки так, как это и было в описываемые времена, они не могут по воле автора стать «ясновидящими», знать то, чего никто не знал, не могут «выпрыгнуть» из своей эпохи. Здесь кончается власть автора и начинается авторский произвол, опасный для искусства. Но художник расстановкой героев, отбором событий, сравнением, эпитетом, интонацией — вряд ли я перечислю все средства, которые использует в данном случае писатель,— передает нам то, что знает нынче он и чего никак не могли знать его герои.

Герои Б. Балтера нигде и ни в чем не перестают быть мальчиками своего времени. И Володя Белов, например, от имени которого ведет рассказ автор, не в состоянии разобраться в том сложном споре, который возник между его матерью и ее зятем, мужем Володиной старшей сестры — Сергеем. Оба они отличные люди, хорошие коммунисты. Володя гордится мамой: «Она вступила в партию еще до революции, сидела в царской тюрьме и даже отбывала ссылку… Несколько лет подряд маму выбирали членом бюро горкома партии и депутатом городского Совета». Сергеем он восхищается как «героем прочитанных книг»: «В восемнадцать лет он уже командовал эскадроном, и за бой под Оренбургом его наградили орденом Красного Знамени. Потом он учился на рабфаке, кончил Промакадемию и уехал в Заполярье строить новый город». И эти люди, очень близкие Володе и достойные во всех отношениях, явно недолюбливали друг друга: «Я боялся, что они поругаются, и тогда мне придется выбирать, на чьей я стороне. А я сам этого не знал». Но мы-то теперь твердо знаем, кто был прав, и Нам ясна подспудная причина этой взаимной неприязни. Мать Володи и Сергей сталкиваются из-за дел как будто бы конкретных и вполне житейских, но за, казалось бы, семейной ссорой — до этого никак не могут докопаться сами герои — разные точки зрения на то, кем должен быть современник — «винтиком» или сознательным строителем нового мира. И если в юности Володя Белов не знал, на чьей он стороне, у рассказчика на этот счет нет сомнений: он симпатизирует Сергею, которому не по нраву бездушное пренебрежение к человеческой личности.

Трудно передать содержание повестей Б. Балтера и В. Рослякова. Не потому, что сюжет их сложен, что его повороты и хитросплетения потребуют при пересказе в критической статье пространных объяснений. Сюжет повестей Б. Балтера и В. Рослякова прост. «До свидания, мальчики» — это рассказ о том, как трое друзей из южного приморского городка, мечтавших стать один геологом, другой — врачом, третий — учителем, отказываются от своей мечты, от своего призвания и по призыву комсомола уходят после школы в военное училище; события последних недель перед отъездом из родного города и составляют сюжет повести. Хронологические рамки повести «Один из нас» шире: поступление в вуз, учеба на первом курсе и первые месяцы войны.

Но вовсе не в сюжете трудность. Трудно передать поэзию, лирический настрой этих вещей. Их обаяние в естественной «погруженности» в неповторимую атмосферу тех лет, далекой и неповторимой юности. Их сила не только в точно схваченных характерах героев, но и в понимании того, как преломилось в этих характерах время, в очень задушевной, светлой и щемяще грустной — невольно вызывающей в памяти пушкинское определение «печаль моя светла» — манере повествования, которая незаметно и властно подчиняет себе читателя.

Людям, которым сейчас за сорок, у которых рано начала белеть голова и в дурную погоду дают знать о себе раны, вспоминать о молодости, конечно, увлекательно, но вовсе не радостно. Все же не грусть о безвозвратно ушедшей юности, а скорбная память о тех, кто навсегда останется молодым, кто отдал жизнь за правое дело, вносит в повести Б. Балтера и В. Рослякова высокую и светлую печаль. Этой чистой и щемящей нотой и заканчивается рассказ о короткой жизни «одного из нас», Коли Терентьева,— тонкошеего парнишки с каштановой челкой и теплыми глазами:

«Всех, кого нашли в погребах и землянках, они собрали у клуба. Сначала из пушки в упор они расстреляли памятник…

На серый камень, где минуту назад стоял Ленин, подняли по снарядным ящикам раненого курсанта, без шинели, в фуражке…

Офицер помедлил. Потом повернулся к толпе, кивнул на курсанта в фуражке с красным околышем:

— Комиссар!

Раненый тяжело поднял руку и не крикнул, а тихо и невнятно что-то сказал. Никто не расслышал, что сказал он, но толпа шевельнулась: «комиссар» остался стоять с поднятой рукой… Люди видели поднятую руку до той минуты, до того звериного вопля «Feuer!» — «Огонь!», до того звериного залпа, когда Коля Терентьев упал к подножию камня и стал неизвестным солдатом…

Вечерами он слышит, как поют и смеются его одногодки, как переговаривается с донными камушками овражистая речушка, наш бывший рубеж, и как с утра до утра натянутой струной гудит под шинами Варшавское шоссе. Ему только не слышно, как плачет по ночам Наташка — уже немолодая одинокая женщина».

Но почему ощущение счастья, пьянящей духовной высоты, беспредельности мира ни на минуту не оставляет нас, пока мы читаем повести «До свидания, мальчики» и «Один из нас»? Ведь мы знаем, какое испытание предстоит героям. Да и жилось им вовсе не припеваючи. В большинстве семей в те времена материальный достаток был более чем скромным. «Черные когда-то брюки с проступившим на них грязно-рыжим оттенком» и туфли, верх у которых был «почти целый, но подошвы протерлись насквозь», не воспринимались Володей Беловым как чрезвычайное происшествие или повод для серьезных огорчений. Когда героям В. Рослякова понадобилось отправить посылку товарищу, лежащему в госпитале, некоторым из них пришлось досрочно отказаться от зимней одежды; впрочем, из гардероба всех обитателей большой комнаты в студенческом общежитии ценность для ломбарда представляла лишь одна видавшая виды шуба да заячья шапка. Однако все это делало их жизнь нелегкой, но не омрачало ее.

Омрачало другое. То, что Колю Терентьева исключили из комсомола как сына кулака, хотя его отец был «виноват» только в том, что пел в церковном хоре. То, что находят свою удобную «ложбинку» люди, ведущие двойную жизнь,— такие, как в «До свидания, мальчики» Алеша Переверзев,— этот комсомольский деятель призывал бороться с тлетворным влиянием Вертинского, но не отказывал себе в удовольствии дома слушать его пластинки.

И все-таки откуда же это ощущение бесконечного неба, полноты жизни, счастья, подстерегающего за каждым поворотом улицы? Свет этот излучают характеры героев Б. Балтера и В. Рослякова. Да, это те же мальчики, с которыми нас познакомили стихи поэтов военного поколения и пожелтевшие страницы дневников, но характеры их уже раскрыты с полнотой и сложностью, которые доступны только прозе, отлившейся из впечатлений, проверенных временем. Повести Б. Балтера и В. Рослякова не повторяют того, что уже известно о «мальчиках невиданной революции» в художественной летописи поколения двадцатилетних Великой Отечественной войны — а оно заслужило право и на такую летопись. Эти повести — новая страница.

Душевная щедрость и крепость нравственных устоев, внутренняя цельность и чувство ответственности, не знающей расхождений между словом и делом, чистота и самоотверженность были у героев повестей «До свидания, мальчики» и «Один из нас» не кратковременным проявлением свойственного вообще юности стремления к идеальному, а чертами нового человека, чертами советского характера.

Идут годы… Но они не отдаляют от нас юношей 41-го года, не отдаляют, потому что с каждым годом они словно бы вырастают, становясь больше и выше.

Время не останавливается… Немалый уже срок — два с лишним десятилетия — разделяет нас. Но духовная связь наша с юношами 41-го года не прерывается, крепнет. Они служат современности не только примером героического прошлого, но и образцом коммунистической самоотверженности, щедрости душевной, верности долгу. Вот почему они принадлежат не только прошлому, не только настоящему, но и будущему.

Оправдываются строки, написанные Павлом Коганом в далеком 41-м году, за два месяца до начала войны:
Когда-нибудь в пятидесятых

Художники от мук сопреют,

Пока они изобразят их.

Погибших возле речки Шпрее.

А вы поставьте зло и косо

Вперед стремящиеся упрямо

Чуть рахитичные колеса

Грузовика системы AMO,

И мальчики моей поруки

Сквозь расстояние и изморозь

Протянут худенькие руки

Людям


коммунизма.
Владимир СОКОЛ
Крылатая песня
В кино знакомой улицей

Шагаем мы с дружком.

Над Эльбой мост сутулится,

Как грузчик под мешком.


А вот уже и занавес

Раскрылся не спеша,

И встрепенулась заново

Орлицею душа.


Когда, как пенье грома, я

услышал над собой:

«Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой…»


Ведь эту песнь крылатую

У сломанных оград

Мы слушали ребятами

Так много лет назад.


Клубится мгла над клумбами.

Со всеми заодно

Смотрю в немецком клубе я

Советское кино.


Вокруг друзья, которые

Следят до слез в глазах,

Как эшелоны скорые

Летят на всех порах,


Как девушка голодная

Бредет сквозь полумрак…

И «ярость благородная

Вскипает в их сердцах».


Невыдуманные рассказы
Валентин МАХАЛОВ
О САМОМ ОБЫКНОВЕННЫМ
Немного поодаль от Кемеровскою химкомбината, выросли корпуса флагмана химии Кузбасса — комплекса капролактама.

Строила его молодежь. Недаром этот комплекс объявлен всесоюзной ударной комсомольской стройкой. Со всех концов страны приехали сюда юноши и девушки, в злые сибирские морозы, весеннюю распутицу они героически работали на этой стройке. Но мне хочется рассказать не о подвигах, а о том незаметном, будничном, которое стало фундаментом больших героических дел.


Бригадный комсорг
Бригадира звали Петром. Был он маленький, щуплый, но толковый. Работать умел. Людей тоже зря не обижал. Бригада его, в общем-то, уважала. Любил Петр поговорку: «Не плюй против ветра…» Поговорка как поговорка, со смыслом. В бригаде против нее никто ничего не имел. Но почему-то все притихали, когда Петр произносил ее, поучительно подняв к небу палец. Никто ему не поддакивал. Не поддакивал потому, что под «ветром» бригадир подозревал начальство и, грешным делом, себя. В переводе на обычный язык поговорка звучала так: «Ссориться с начальством — последнее дело».

Бригада процветала. Петр умел, где надо, вовремя поддакнуть, где надо, смолчать. Может, потому бригаду никогда не обижали ни фронтом работ, ни плохим снабжением материалами. Заработок был хороший…

Все несчастья Петра начались с Лешки. Не взял бы бригадир этого парнишку в свою бригаду, ни за какие коврижки не взял бы! Да и тут не хотел перечить начальству.

На стройку Лешка пришел в новенькой гимнастерке, ловко перехваченной широченным ремнем. На левом кармашке гимнастерки светлячком горел комсомольский значок.

— Комсомол? — задал ему вопрос Петр.

— Да, в армии был комсоргом батальона,— чуть смущаясь, ответил Лешка.

Понравилось Петру одно: парень стеснительный. С таким ладить можно.

А ладу с Лешкой не получилось.

Привезли на стройку машину кирпича. Шофер, видать, новичок, перепутал заявку — привез кирпич не туда, куда нужно. Петр, конечно, не сплоховал. Проявил к новичку сочувствие:

— Разгружай, мол, парень, машину у нас. Мы тебе в накладной штампик поставим. Мастера нашего я сговорю…

Шофер было отнекиваться начал. Но Петр на него напер:

— Проваландаешься с этим кирпичом целый день. И пользы государству ни на грош не сделаешь. Кирпич государственный, мы, строители, тоже люди государственные. Одной бригаде этот кирпич свалишь или другой — убытков никаких. Смекаешь?

Новичок шофер смешно заморгал глазами, сраженный логикой бригадира.

— Ладно уж, сгружайте…

И тут к Петру шагнул Лешка. Высокий, прямой, подтянутый.

— Неладно это, бригадир. Нечестно, не по-комсомольски…

Обозлился Петр, взглянул в Лешкины упрямые глаза, сорвался на обидное слово:

— Ты со своим уставом в нашу артель не лезь! Здесь тебе не казарма. И ты не комсорг батальона.

Побледнел Лешка. Пальцы сжал добела. Но сдержался.

Бригада слышала это. Молча подступила. Из своих плотных рядов выдавила Сашу Северцова, крепыша с голубыми глазами.

— Вот что, бригадир, ты на Лешку не того, не покрикивай. Дело он говорит.

И Северцов шагнул к шоферу.

— А ты, салага, гони свой тарантас куда следует. У нас кирпича хватает. На первый случай дадим тебе провожатого.

Тяжело смолчал бригадир. Самосвал, подпрыгивая, стал выруливать на бетонку.

Бригада не расходилась. Северцов подошел к Лешке поближе, протянул ему руку. Заговорил, как га собрании:

— Комсомольцы нашей бригады уполномочили меня выдвинуть на пост комсорга твою кандидатуру. Был батальонным — станешь бригадным.

После работы было собрание.

Больше десятка рук поднялось за Лешку. Последним поднял руку Северцов.

— Двенадцать, тринадцать…— считал он.— Единогласно.

Так и стал Лешка комсоргом. И так умерла знаменитая бригадирская поговорка, в которую Петр вкладывал свой, особый смысл.


Бригадирша
На улице ветрено. Морозит. Время обеденного перерыва. В раскомандировочной то и дело хлопают двери. Тесной, шумной ватагой в помещение входят девушки-строители. Тянут озябшие руки к печурке.

— Такие девчата — и мороза испугались! — шутит кто-то из парней.

— А ты пойди пошуруй лопатой на ветру часика четыре — пыл как рукой снимет.

Дверь хлопает резко, раздражительно. Входит мастер Лемехов.

— Кто здесь старший? — нетерпеливо спрашивает он.

Взгляды девчат сходятся на молодой русоволосой женщине с сердитым лицом.

— Ну, я старшая, — недовольно отвечает она.

— Нужны люди на вторую смену. Выгружать кирпич. Четыре человека.

Слова мастера тонут в гуле возмущения:

— Полдня отработали!.. Никаких вторых смен! Прав таких не имеете!

— Прав не имею, только люди очень нужны.

Шум постепенно стихает. Сердитая женщина, очевидно, бригадир, встает, называет три фамилии.

— Четвертой пойду я, — говорит она.

Но одна неожиданно заупрямилась: не пойду, и все тут. Молодая женщина в сером теплом полушалке говорит за всех:

— Выходит, мне надо за тебя идти. А у меня грудной ребенок. Не знаешь, что ли? Или ей, ей, ей? — тычет пальцем в сторону подруг.— Они учатся по вечерам. А ты в театр, что ли, билет взяла?

Сердитая бригадирша круто поворачивается, идет к дверям. Вслед за нею поднимаются две женщины. Третья нервно теребит шерстяную рукавичку. Потом резко встает, идет за ними. Глухо хлопают двери.


Строгий редактор
Этот номер стенгазеты был очередным, но немножко необычным. На самом почетном месте, там, где пишут передовые, поздравляют с праздником, было лирическое стихотворение. Подписано оно Николаем Телькановым. Но самым интересным было примечание к стиху. Вот его дословный текст: «Николай Тельканов зарекомендовал себя в эти месяцы как хороший и добросовестный труженик, и поэтому мы помещаем сегодня его стихотворение».

И все. Не правда ли, странная приписка? Я заинтересовался необычным фактом. И кто-то из рабочих рассказал мне трогательную историю этого стихотворения.

— Николай приехал на стройку по оргнабору. Попал в хорошую бригаду. А работал плохо. Появились у него какие-то сомнительные дружки. Частенько он отмечал с ними большие и малые праздники. Напивался, скандалил. В общем, катился парень по наклонной плоскости. И быть бы наверняка худу. Вышибли бы его из бригады, и… пропал человек. Но спасла парня любовь.

Работает в нашей бригаде девчонка одна. Вы ее, поди, видели. Тихонькая такая, глазастая. Катюшей звать. Вот и влюбился в нее Колька. Да так, что всякое дело из рук валится. Кому любовь на пользу, а ему — нет. «Все равно,— говорит, — пропадать несчастному человеку». Ну мы, конечно, помочь ему решили: жаль все-таки парня. Научили его всей бригадой: скажи Кате…

Сначала в пузырь полез. Потом задумался. Неделю какой-то странный ходил. Выпивать будто перестал, а работал неважно. Не знали мы тогда, что написал Николай про любовь свою стихотворение и отнес нашему редактору. Тот человек строгий, поблажек от него не жди. Встретил он Кольку неприветливо, прочитал стихотворение одним глазом и говорит: «Стишок вроде бы ничего. Только не можем поместить его в нашей газете. Авторитет на тебе потеряем. Плохо работаешь — тебя критиковать иадо. А поместив твой стих, вроде бы тебя самого хвалим». Но стихотворение у себя оставил. На всякий случай.

И вот этот случай подвернулся, — закончил свой нехитрый рассказ рабочий. — Правда, воды с того времени много утекло. Выправился парень. Работает теперь не хуже других. У нас в бригаде сейчас поговаривают о комсомольской свадьбе. Катюшу с Николаем поженить собираемся. Любят они крепко друг друга.


Подарок
Девять часов вечера. У окна раскомандировки остановились двое: маленькая кареглазая девушка и парень в солдатской шапке с вмятиной от звездочки. Девушка кажется худенькой даже в толстом рабочем ватнике. И глаза у нее задумчивые и немножко грустные.

Я хорошо вижу их через узкое окно. За их плечами плывут в вечернем сумраке коричневые силуэты корпусов капролактама.


Каталог: archive
archive -> Отчет по рынку катодных блоков 05 мая 2011 года г. Москва
archive -> -
archive -> Техническое задание На право заключения договора на поставку питьевой воды для гуп вцкп «Жилищное хозяйство» основные требования
archive -> 2(49) 2015 Апрель Июнь
archive -> 1(48) 2015 Январь Март
archive -> Гумеров Р. А., Рудов А. А., Потемкин И. И. Аспирант
archive -> Суффиксы существительных как средство выражения модификационного значения субъективной оценки в русском и белорусском языках
archive -> Ономасиологический подход к описанию частных значений несовершенного вида русского глагола


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница