Статья написана по просьбе „юности



страница14/19
Дата31.07.2016
Размер3.21 Mb.
ТипСтатья
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19

Все это не просто дань их памяти, их подвигу. Ведь стихи могли бы, вероятно, быть опубликованы и лет пятнадцать назад. Могли бы… А напечатаны они лишь сейчас — и это закономерно,— потому что они отвечают сегодняшней общественной потребности в поэзии, потому что в них заключено то, что именно теперь мы способны понять и оценить по достоинству. И дело не только в том, что у П. Когана есть удивительные по провидению стихи о «трехлетнем вдумчивом человечке», который, когда вырастет, увидит, как мимо его ракеты «медленно проплывают солнца, чужие солнца чужих планет», — стихи, которые могли бы сегодня украсить первую полосу самой требовательной газеты. Такого рода «прозрений» и у других поэтов немало. Конечно, темы, злободневно звучащие даже через четверть века, кое о чем уже говорят. Но главное все-таки в другом — в том нравственном заряде, который несут независимо от темы все их стихи. Главное — в пронизывающей их поэзию подлинно революционной романтике, которая незаметно оказенивалась и выветривалась в годы культа личности и острая общественная потребность в которой снова возникла как закономерная реакция на решения XX съезда партии.

Жизнь молодых поэтов военного поколения неотделима от их поэзии. Белинский как-то писал, что «время преклонит колени только перед художником, которого жизнь есть лучший комментарий на его творения, а творения — лучшее оправдание его жизни».

Стихи молодых поэтов объясняют их жизнь и подвиг, а в их судьбе осуществились те принципы, которые они воспевали. В этом одна из главных причин, почему поэзия их выдержала испытание временем.

В древности поэтов считали прорицателями, верили, что они могут предсказывать будущее. Многие стихи молодых поэтов кажутся пророческими. Но если они угадали свою судьбу, то только потому, что понимали, какое суровое испытание предстоит выдержать их поколению, потому что отчетливо слышали далекий еще грохот надвигающейся военной грозы. Они мужественно смотрели в лицо военной судьбе, не надеясь на победы чудом, не заботясь о собственной славе, не помышляя о наградах. Просто они были готовы выполнить свой долг.

Вот стихи П. Когана. Под ними дата — апрель 1941 года:


Нам лечь, где лечь.

И там не встать, где лечь.

……………..

И, задохнувшись «Интернационалом».



Упасть лицом на высохшие травы.

И уж не встать, и не попасть в анналы,

И даже близким славы не сыскать.
Этой мыслью, этим настроением проникнуты многие стихи молодых поэтов. Но это общее отнюдь не было в ту пору в литературе общим местом. Гораздо чаще встречалось иное… В повести Н. Шпанова «Первый удар», весьма в свое время известной, фашистская Германия рассыпалась, словно карточный домик, от первого же удара нашей авиации. Это была не «научная», а самое главное, далеко не безобидная фантастика — недаром герой романа Константина Симонова «Живые и мертвые» в тяжелые дни отступления 41-го года «с яростью вспомнил» эту книгу. К такого рода фантастике, рассчитанной на воспитание самоуверенности и благодушия, следует отнести и известный фильм «Если завтра война», хотя в нем, кажется, главным героем была уже не авиация, а удалая конница.

Конечно, серьезной поэзии это шапкозакидательство было чуждо. Стоит вспомнить предвоенные стихи Алексея Суркова, Александра Твардовского, Константина Симонова, чтобы убедиться в этом. Но они создавались людьми, как говорится, вполне уже взрослыми, да к тому же побывавшими на войне: Сурков и Твардовский суровой зимой 1940 года во время финской кампании, Симонов — на Халхин-Голе. Молодая поэзия тех лет заявляла о себе тоже как поэзия, серьезно относившаяся к жизни.

Почему было так — одну из важнейших причин раскрывает Павел Антокольский в предисловии к сборнику Н. Майорова: «…История для Майорова перестала быть рассказом о прошлом. Она превратилась в его собственную военную судьбу, сделалась историей, творимой рядом с ним такими же, как он, а отчасти и им самим. Он увидел как бы со стороны самого себя и поколение, к которому принадлежал, увидел исторически».

Литературоведы и критики называют это свойство историзмом. Историзм — качество, необходимое художнику не только тогда, когда он принимается за картины прошлого. Для того, чтобы верно и глубоко понять настоящее, тоже необходимо иметь ясное представление о существенных особенностях и движущих силах сегодняшнего исторического процесса. И почти всегда быть историком по отношению к прошлому куда проще, чем к настоящему. Проходят годы, и, читая произведение, автор которого был действительно историком современности, мы говорим, что он был прозорлив.

Юноши 41-го года представляли себе, как говорят военные, предполагаемого противника и отдавали себе отчет в том, что история легких задач не ставит, не играет в поддавки. Вот почему тема подвига еще до войны стала в поэзии молодых главной. Вот почему в центре их внимания оказались «люди, что ушли, не долюбив, не докурив последней папиросы» (Н. Майоров), «лобастые мальчики невиданной революции», «в двадцать пять — внесенные в смертные реляции» (П. К о г а н).

В этом не было ни жертвенно-романтической позы, ни ощущения обреченности (характерно, что искусство для Н. Майорова — прежде всего проявление любви к жизни, выражение прекрасного: «Влюбляясь в жизнь, он выдумал искусство…» — так родился первый художник). Суровость, готовность к самопожертвованию диктовались стремлением жить «с своей эпохой вровень», быть верным веку. Это стремление стало для них мерилом истинной человечности. В стихах Н. Майорова естественно уживается счастье мудрого приобщения к простому и «вечному» в природе —


Пахнут руки легкою ромашкой.

Спишь в траве и слышишь: от руки

Выползают стайкой на рубашку

С крохотными лапками жуки.

Мир встает такой неторопливый.

Весь в цветах, глубокий, как вода.

Даже слышно вечером, как в нивы

Первая срывается звезда,—


с гордостью человеком, не щадящим себя во имя большой и благородной цели:
О, если б все с такою жаждой жили!

Чтоб на могилу им взамен плиты

Как память ими взятой высоты

Их инструмент разбитый положили

И лишь потом поставили цветы.
То, что молодая поэзия предвоенных лет с такой настойчивостью и постоянством возвращается к одному и тому же — нравственным истокам подвига,— свидетельство особо чуткого к истории слуха. Сейчас это не требует доказательств и разъяснений, тогда это вовсе не казалось само собой разумеющимся.

Годы снисходительны только к искусству, которое честно служило своей эпохе. Принято считать, что в делах искусства время — более строгий судья, чем современники. Я бы сказал, более точный. Нам, ровесникам и очевидцам, литературный процесс двадцатилетней давности все еще кажется неустоявшимся, неопределившимся. Поэты, о которых идет речь, были очень молоды, и мы по привычке спешим оговорить, что у них были «корявые, порой торопливые строки», «не додуманные до конца мысли», что они «только подавали надежды» и т. д. и т. п. Все это как будто бы так, как будто бы и верно, а вот не посчиталось с этим время. Видно, все-таки «осуществились» они в большей степени, выразили свое время ярче и сильнее, чем считали, а иногда и сейчас считаем мы, сверстники.

Недавно я попал на вечер старшеклассников одной московской школы. Вечер был посвящен поэтам военного поколения. Конечно, очень приятно было убедиться, что ребята знают и любят стихи этих поэтов. Но было в отношении к этим стихам и нечто такое, что показалось мне удивительно знакомым. В чем дело, я понял не сразу — вернее, не понял, а вспомнил-Вспомнил другой школьный вечер — это было добрых четверть века назад, — на котором читали «Балладу о синем пакете», «Гренаду». Уже тогда для нас эти стихи были «хрестоматийными» в лучшем смысле этого слова. То же самое я почувствовал с отношении сегодняшних школьников к стихам поэтов моего поколения.

Впрочем, за этим фактом стоит явление, более широкое и выходящее за пределы литературы. В сущности, ведь трое аксеновских «коллег» на протяжении повести стараются сами себе ответить на вопрос, который им представляется чрезвычайно важным: «Их (речь идет о ребятах военного поколения.—Л. Л.) как будто каждого проверяли на прочность, щипцами протаскивали сквозь огонь, били кувалдой, совали раскаленных в холодную воду. А наше поколение? Вопрос: выдержим ли мы такой экзамен на мужество и верность?..» О том же думает герой повести Э. Ставского «Все только начинается»: «Они были очень сильные и смелые, а я ничего не мог вспомнить такого же хорошего и замечательного. А ведь мне тоже хотелось сделать что-то полезное, и настоящее, и достойное». Конечно же, это не случайное совпадение. Юноши 41-го года с их готовностью к подвигу, с их цельностью, с их острым чувством ответственности перед Родиной и историей становятся высоким примером для нынешней молодежи — таким, каким для нас было поколение Корчагина. К сожалению, мы не всегда до конца это понимаем, и поэтому воспитательная сила поразительного нравственного примера используется не так, как можно и следовало бы.

О военном подвиге юношей 41-го года писали много: в войну и сразу после ее окончания появились «Сын» П. Антокольского, «Зоя» М. Алигер, «Молодая гвардия» А. Фадеева, «Звезда» Эм. Казакевича, затем выступили такие поэты, как С. Гудзенко, А. Межиров, М. Луконин, С. Наровчатов, С. Орлов… К этому следует прибавить повести и рассказы В. Некрасова, Ю. Бондарева, Г. Бакланова, В. Быкова… И можно не сомневаться, об этом еще будут и будут писать. Но в самое последнее время (в последние два-три года) особый интерес вызвала «предыстория» поколения, чья юность совпала с войной, путь его к подвигу.

В одной из статей А. Твардовский привел запись из своего дневника, сделанную вскоре после финской кампании. Привел он ее, потому что она отражала важный этап осмысления фронтовых впечатлений. «Не эта война, какая бы она ни была, породила этих людей,— писал А. Твардовский,— а то большое, что было до войны. Революция, коллективизация, весь строй жизни. А война обнаруживала, выдавала в ярком виде на свет эти качества людей. Правда, и она что-то делала… Их детство, отрочество, юность прошли в условиях Советской власти, в заводских школах, в колхозной деревне, в советских вузах. Их сознание формировалось под воздействием, между прочим, и нашей литературы».

Эти слова помогают лучше понять пафос и поэзии, о которой только что шла речь, и дневников Нины Костериной, Михаила Молочко, Семена Гудзенко, повестей Бориса Балтера и Василия Рослякова, о которых речь еще впереди. Главное в них — сложный процесс духовного формирования молодых людей. Процесс тем более поучительный, что результатом его был — теперь уже можно не бояться этого слова — подвиг.

Не всегда можно объяснить, почему это произведение написано сейчас, а это, скажем, пять лет спустя.

Рождение книги обусловлено многими причинами, в том числе и сугубо личными. Даже автор не всегда может дать вразумительный ответ, почему именно в этот год он принялся именно за эту вещь. Конечно же, немало чисто случайных обстоятельств сыграло свою роль в том, что, скажем, дневники Нины Костериной опубликованы лишь несколько месяцев назад. Но когда такого рода произведения или документы непреднамеренно «собираются» вместе, в этом, безусловно, есть закономерность. Значит, они отвечают на какую-то важную духовную потребность общества.

А. Макаров в статье о молодых прозаиках («Знамя», 1961, № 1), достоинства которой неоднократно отмечались в критике, писал: «Жизнь молодого поколения пока протекает в иных условиях, чем жизнь его отцов и старших братьев. Критические моменты, которые создавались революцией, коллективизацией, войной, не присущи этой жизни. Условия, в которых растет и трудится это поколение, иные. На долю старших поколений таких критических моментов выпало с лихвой. Не удивительно, что советская литература изобилует примерами такого героизма, который проявляется народом в критические моменты и который молодой человек, сколько ему ни указывай на примеры Корчагина или Давыдова, никак не может применить в собственной жизни. Он может только позавидовать тем, кому выпало на долю жить, работать, драться в роковые минуты истории».

Здесь и надо искать объяснение все усиливающемуся интересу к нравственному облику юношей предвоенных лет, к процессу их идейного возмужания. Вероятно, они особенно близки молодому читателю: ведь встреча с этими героями происходит еще тогда, когда им приходится справляться не с военными испытаниями, а со школьными и вузовскими экзаменами, когда их честность и мужество проверяются не под пулями, а на комсомольском собрании. Но это обыкновенное самым тесным образом связано с будущим необыкновенным, оно освещено этим будущим. Это обыкновенное было истоком подвига, подготовкой к нему.
«…ЧТОБ К ВАМ ПРИЙТИ ЛИШЬ В ПЕРЕСКАЗАХ УСТНЫХ ДА В СЕРОЙ ПРОЗЕ НАШИХ ДНЕВНИКОВ»
Так писал, обращаясь к потомкам, Н. Майоров. И это не просто поэтический образ: поколение, от имени которого говорит поэт, словно бы торопит суд истории, не сомневаясь:
И как бы ни давили память годы,

Нас не забудут потому вовек.

Что, всей планете делая погоду,

Мы в плоть одели слово «Человек».


И все-таки вряд ли автор этих обращенных к грядущему строк мог предположить, что так скоро — через каких-нибудь два десятка лет — и впрямь придет час для торопливой «прозы дневников», и мы с необычайным волнением будем читать эти беглые заметки. В них есть те приметы времени, та его атмосфера, то характерное именно для этих дней мироощущение, которые, хочешь или не хочешь, уходят из памяти, а новые поколения их и вовсе себе не представляют.

Принято считать, и не без оснований, что ценность представляют лишь дневники, воспоминания, записные книжки, письма выдающихся личностей — больших художников, прославленных ученых и военных, крупных общественных деятелей — или людей, близко знавших их. Перед нами мемуары особого рода: их авторы не совершили выдающихся подвигов, их имя не войдет в историю… Это были, в общем, самые обыкновенные ребята. Кроме Семена Гудзенко, чьи стихи по праву печатаются в антологии советской поэзии. Но даже его записные книжки только в своей послевоенной части становятся «рабочими» тетрадками поэта, раскрывающими творческую лабораторию, интересными главным образом тем, кто знает и любит его стихи. Записи военных лет принадлежат скорее солдату, чем поэту, и за ними встает духовный облик типичного молодого человека тех лет. Что же касается дневников Нины Костериной и Михаила Молочко, то, хотя Костерина писала с той легкостью и свободой, которые нередко бывают признаком литературной одаренности, а Молочко был подающим надежды молодым критиком, — литературные достоинства здесь решающей роли не играют. Стали бы они литераторами или, может быть, по-иному проявились их способности — судить об этом трудно. Это к их судьбе можно отнести горькие строки Бориса Слуцкого о загубленных войной, так и нераскрывшихся дарованиях, — пусть на их могилах скромные фанерные пирамидки с красной звездой:


И мрамор лейтенантов —

Фанерный монумент —

Венчанье тех талантов,

Развязка тех легенд.


Что же все-таки заставляет вновь и вновь возвращаться к этим дневникам обыкновенных советских ребят, почему их юношеские тетрадки удостоены такого же читательского внимания, как мемуары людей выдающихся?

В начале тридцатых годов, характеризуя тех, кому суждено стать «родоначальником нового человечества», Горький писал, что это «…люди, у которых классовое, революционное самосознание уже переросло в эмоцию, в несокрушимую волю, стало таким же инстинктом, как голод и любовь…» Такими были эти ребята.

Это было первое поколение, никогда не видевшее помещиков и полицейских, не помнившее даже нэпманов, — эти ребята уже были созданы советским строем, советским образом жизни. Энтузиазм строителей Днепрогэса и Комсомольска — вот что формировало их. И еще одно — пролетарский интернационализм, который стал для них естественным, единственно возможным взглядом на мир — так не думаешь о воздухе, которым дышишь. Когда, например, Молочко записывает в дневнике: «…Развернули сбор денег на помощь семьям австрийских рабочих, погибших в борьбе против фашизации правительства Австрии», или: «В Испании… всеобщая стачка. Выступают рабочие в разных городах: в Мадриде — 70 ООО металлистов; не работает транспорт в Севилье, Барселоне, Валенсии. Рабочие выступают против правительства Леруса, против реакции»,— им движет не только любознательность, не только интерес к событиям международной жизни. Всем сердцем он с теми, кто борется за свободу, за справедливость. Поэт Сергей Наровчатов рассказывает:

«Мне вспоминается август 1938 года, когда я со своим другом белорусом Михаилом Молочко лежал на жгучем песке Черноморья и вглядывался в очертания испанского парохода, стоявшего на рейде.


Я хату покинул,

Пошел воевать,

Чтоб землю в Гренаде

Крестьянам отдать,—


задумчиво повторял Михаил светловские строки. И вдруг, приподнявшись на локтях, спросил полувопросительно-полуутверждающе: «Поедем?..» Это была не шальная мальчишеская блажь, заставлявшая когда-то гимназистов бежать в Америку. Нет, этот юношеский порыв был подготовлен всей нашей биографией… Нашим намерениям не дано было осуществиться. Лодка, на которой мы должны были ночью добраться до парохода испанских республиканцев, так и осталась стоять на приколе. Корабль еще вечером снялся с якоря и ушел в Испанию…»

Как характерен этот юношеский порыв! Они считали, что убеждения должны подтверждаться поступками,— только тогда это действительно убеждения. И те мальчики, которых в дни сражений против фашизма в Испании снимали с поездов, вылавливали в Одесском порту, в первые дни Великой Отечественной войны осаждали военкоматы, требуя, чтобы их немедленно отправили на фронт. Ведь это не случайное совпадение, что все, о ком я пишу,— и поэты и авторы дневников — добровольцами уходили на войну; а ведь у Костериной и Молочко было неважно со зрением. Нет, иначе они не могли поступить. Они всегда и в малом — хотя тогда это не было для них таким уж малым — старались быть верны правде, своим принципам. Вот почему они не изменили им и в самых трудных испытаниях. Из малого вырастало большое.

Молочко рассказывает о своем сочинении: «Я написал так, как я думаю, а не так, как нам объясняла Вера Васильевна. Может быть, она мне поставит «неуд», как не усвоившему поэму, тогда я буду отстаивать свою точку зрения». Казалось бы, что здесь такого: подумаешь, принципиальность в школьном сочинении. Но между этим сочинением и решением уйти добровольцем на фронт — глубокая внутренняя связь.

Костерина, у которой несправедливо репрессирован отец, сдает экзамены в вуз: «Меня вызвал директор института и стал расспрашивать об отце, о родственниках, кто и где работает. Я рассказала всю правду об отце, его братьях. Дома я рассказала о разговоре с директором, и поднялась кошмарно дикая — и безобразнейшая истерика: зачем я говорила о своих родственниках и поминала теток-коммунисток? Я заявила, что лгать и что-то скрывать 'считаю просто подлостью. А на меня накинулись и тетки, и мать, и бабка: «Дура безмозглая, не научилась еще жизни, надо лгать и говорить «не знаю». Тетушки трясутся за свою шкуру, и мне было противно до тошноты их слушать. Они хотят, чтобы и я, по их примеру, устраивалась «применительно к подлости». Нет, мне комсомольская честь дороже!» И последняя запись в дневнике Нины — перед уходом в партизанский отряд, в ноябре 1941 года,— через месяц она погибла: «О, конечно, я не твердокаменная, да и не просто каменная. И поэтому мне сейчас так тяжело. Никого вокруг, а я здесь последние дни. Вы думаете, меня не смущают всякие юркие мыслишки, мне не жаль, что ли, бросить свое уютное жилище и идти в неведомое? О-о, это не так, совсем не так… Я чувствую себя одинокой, в эти последние дни особенно не хватает друзей… Я хочу жить! Это похоже на парадокс, но так на самом деле: потому я и на фронт иду, что так радостно жить, так хочется жить, трудиться и творить… жить, жить!»

Разве этот поступок Нины не родился из того же представления о комсомольской чести, что заставило ее когда-то так яростно восстать против лжи «во благо», против фальши и приспособленчества? Для нее жить значило никогда не поступаться своими убеждениями, всегда защищать справедливое дело; страстное стремление к такой жизни и привело ее в партизанский отряд.

Я пишу главным образом о том, что мне представляется самым важным в характере молодых людей той поры. Но пусть у читателей не сложится ложного впечатления, что они были не по годам взрослы и степенны или как-то отрешены от радостей и горестей, удовольствий и забот, обычно свойственных юности. Это не так. Не были они ни паиньками, ни кисейными барышнями, ни сухарями, ни синими чулками. Дурачились, озорничали, как называет это Молочко, «бузили». Увлекались спортом и театром, Читали запоем — дневники Молочко и Костериной пестрят названиями прочитанных книг. Нина Костерина была страстной любительницей танцев: «Я всегда так танцую, что потом долго болят ноги». Не чужды ей и другие «мирские» удовольствия: «Я купила себе дешевенькую, но прелестную шляпку. Она подойдет к моему красненькому платью». В дневниках Нины и история ее работы вожатой в пионерском отряде и история первой любви с наивными драмами, которые казались безысходными…

Юность их была распахнута жизни во всех ее проявлениях. Именно это хотел особо подчеркнуть Александр Фадеев, когда в «Молодой гвардии» характеризовал внутренний мир своих героев: «Самые, казалось бы, несоединимые черты — мечтательность и действенность, полет фантазии и практицизм, любовь к добру и беспощадность, широта души и трезвый расчет, страстная любовь к радостям земным и самоограничение — эти, казалось бы, несоединимые черты вместе создали неповторимый облик этого поколения». В том, что эти «несоединимые черты» не стали чертами противоречивыми, что они дали цельный сплав, — в этом и выразилась та историческая тенденция формирования нового, гармоничного человека, которая становится реальной общественной потребностью в процессе созидания социализма.

В каждом талантливом произведении есть своя, как говорил Станиславский, «сверхзадача»: то главное, тот пафос, что является самой трудной задачей художника. У юности, запечатленной в сгихах Майорова и Когана, дневниках Костериной и Молочко, была тоже, если воспользоваться этим образом, своя «сверхзадача». Это имел в виду П. Коган, когда в одном из писем с фронта писал: «Знаешь, здесь оказалось, что сумбурная наша юность мудрей, чем мы предполагали. Об очень многом мы очень правильно догадывались». Эта «сверхзадача» в постижении кровной связи с социалистической Родиной; они словно бы открывали для себя, что могучая страна не только предмет гордости и восхищения, но и часть твоего сердца, твоей души, без которых жить невозможно. Об этом, думая о «мальчиках иных веков», писал в прекрасных стихах П. Коган:


И пусть я покажусь им узким

И их всесветность оскорблю,

Я патриот. Я воздух русский,

Я землю русскую люблю,

Я верю, что нигде на свете

Второй такой не отыскать.

Чтоб так пахнуло на рассвете,

Чтоб дымный ветер на песках…

И где еще найдешь такие

Березы, как в моем краю!

Я б сдох, как пес, от ностальгии

В любом кокосовом раю.


Говорят, что любовь делает человека поэтом. Нина Костерина не сочиняла стихов. Но одна из самых вдохновенных страниц ее дневника написана в тот день, когда она вдруг почувствовала, что сердце ее полно любви, такой глубокой любви, громко говорить о которой кощунство, которую, если и можно поверить кому-то, то только своему дневнику… В бессонную ночь она решила побродить по родному городу. «Прошла через центр. По-новому увидела и ощутила Красную площадь, Кремль и алое знамя над Кремлем. Не умею, не могу даже определить своих чувств. Слов нет. Жаль, что не знаю музыки… Тысячелетия шли над тобой, Москва! Из пожарищ, из моровых язв, голодовок, из хищных лап иноземцев, из кровавых междоусобиц вставала ты, Москва, все более и более красивой, могучей и милой русскому сердцу.

Грозовые тучи собираются сейчас на горизонтах. Но разве они могут испугать Москву? Москва может сгореть, но Москва, как сказочная птица Феникс, вновь возродится из пепла еще более могучая и прекрасная. Я — москвичка! Москва для меня — родная мать. Она порой бывает сварливой, строгой, требовательной, но всегда она была и будет любимой мамой…»


Каталог: archive
archive -> Отчет по рынку катодных блоков 05 мая 2011 года г. Москва
archive -> -
archive -> Техническое задание На право заключения договора на поставку питьевой воды для гуп вцкп «Жилищное хозяйство» основные требования
archive -> 2(49) 2015 Апрель Июнь
archive -> 1(48) 2015 Январь Март
archive -> Гумеров Р. А., Рудов А. А., Потемкин И. И. Аспирант
archive -> Суффиксы существительных как средство выражения модификационного значения субъективной оценки в русском и белорусском языках
archive -> Ономасиологический подход к описанию частных значений несовершенного вида русского глагола


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница