Статья написана по просьбе „юности



страница12/19
Дата31.07.2016
Размер3.21 Mb.
ТипСтатья
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   19

И еще находки великой ценности: «Дума про Опанаса», переписанная руной самого Багрицкого, с разночтениями, до сих пор неизвестными…

Стихи, которые появились в периодике четыре десятилетия тому назад и после этого не включались в сборники, забылись, исчезли…

Сейчас некоторые из них получают на страницах «Юности» вторую жизнь. Их строки становятся известными читателям — на этот раз шестидесятых годов; они будут изучаться и войдут органической частью в наследство, оставленное поэтом.

Клара Бугаева хорошо помнит строки из автобиографического наброска Багрицкого: «Я был культурником, газетчиком, лектором — всем, чем угодно, лишь бы услышать голос времени и по мере сил вогнать его в свои стихи…» Стихи, ею собранные, показывают воочию, предметно, наглядно, как шла эта вдохновенная и упорная работа, как вырастал создатель прекрасных образов революционной поэзии.

И. ГРИНБЕРГ


Ночь в монастыре
I
И вот

в глаза летит крутящаяся пыль,

И ветер по скирдам сугробы наметает,

И только в балках вымерзший ковыль

Лебяжий иней пухом осыпает.

И мы идем, и вязнет на ходу

Нога в сугробе. И в руках застыли

Двустволки. Видишь — по снегам,

по льду

Мережкой тонкой зайцы след



прошили.

Он здесь залег. Он спрятал страх

в сугроб,

Он рыщет глазом, он поводит ухом…

И выпрыгнул… Лети из дула, дробь,

Над легким следом, над лебяжьим

пухом.

Так целый день. Охотничья страда



Приходит ввечеру. И степь пред нами

Гудит от ветра. В облаках звезда

Продрогшими раскрылася лучами.

Остановились. Ветер, степь и снег.

Стеклом разбитым вздрагивают горы.

И нам, притомленным, давно бы

в пору

Душистый пар из мисок и ночлег.



Куда ж теперь свои направить ноги,

Когда вокруг безбрежье, снег и жуть?..

Среди сугробов не найдем дороги,

Назад не выйдем на знакомый путь.

Но где-то лай, и гарью потянуло,

Там рождество хлопочет над кутьей,

Флорищенскою пустынью пахнуло

Над скользкою тропинкой снеговой.


II
«Кто в этот час святой удел тревожит

Обители? Паломник или плут?»

«Охотники. Шатаясь в бездорожье,

С пути мы сбились, и теперь мы тут».

И дверь скрипит. И, звякая ключами,

Послушник вводит нас в широкий

двор.

В луне морозной чуть блестят лучами



Часовни, замкнутые, на запор.

Давно вечерня отошла. И ныне

О трапезе мечтает монастырь.

Мороз и звезды бродят над пустыней,

Рождественскую охраняя ширь.

И нам отводят келью. И в матрацы

Мы падаем. И сон приходит к нам.

Но в дверь стучат… «Пора,

вставайте, братцы!

Идите перед трапезою в храм!»


III
«Какого черта! Целый день бродили,

Теперь молиться? Это не для нас!..

Зачем вы нас, послушник,

разбудили?..»

«Увы, таков игумена приказ»…

И мы, едва передвигая ноги.

Согретые, послушнику вослед,

Идем. (В обители приказы строги,

И прегрешениям здесь места нет.)

Летучей мышью, легкой и бесшумной,

К моим ушам клобук приник. И вот:

«Чего кричишь, охотник неразумный?..

Помолишься, а там и ужин ждет.

За трапезой и пития и яства:

Икра, балык, кутья и ветчина.

Для нашего смиреннейшего братства

Здесь дань сугубая припасена.

А после… Вы в монастыре бывали?..

Мы рождество такое разведем,

Что все угодники не ожидали…

Так не грустите ж, братцы, ни о чем!

Коли угодно… можно богомолку…

А за труды… Пожертвуйте на храм».

Блестят глаза. Тайком и втихомолку

Клобук приник к внимательным ушам.

Но мы идем в молчании суровом.

И рядом с нами в гулкой темноте

Нас раздражает непристойным словом

Служитель умершего на кресте.
IV
В лицо пахнуло ладаном и воском.

Бормочет иерей, и хор гремит.

Кадило, вздрагивая дробью жесткой,

Пред богомолками круги чертит.

И бабий визг и рокотанье хора

Церковная нам выплеснула пасть.

В чаду от ладана колючим взором

Ощерилась монашеская страсть.

…Довольно будет пьянства и разгула

В ночи, приветствующей рождество.

А здесь дрожит от дьяконского гула

В коробке застекленной божество.

Здесь Вифлеему тропари поются,

Здесь иерей бормочет кондаки.

Но рясы между богомолок вьются,

Но черные клонятся клобуки,

А сердце там — за ужином обильным,

Среди бутылок и широких блюд…

Благослови же ладаном кадильным

Монашествующих желудков труд.

Горит вино в бутылках золотое,

Балык севрюжий светит белизной…

Мы собрались в игуменском покое

Случайной и шумливою толпой.

Здесь не кутья разваренной пшеницей

В глубоких чашках тяготит столы.

Здесь четвертей широкая станица

В стекле сокрыла сумрак пьяной мглы.

И сладострастною повиты ленью,

Монахи сгрудились вокруг столов,

Чтобы отведать вкупе приношенья

Обманутых молитвой мужиков.

Пускай они встречают свой сочельник

Разваренной капустой и пшеном,

А здесь монах — распутник и

бездельник —

Привык свой ужин поливать вином.

И вот пошла уже за чашей чаша…

Не могут более монахи ждать.

Сейчас, сейчас завьется и запляшет

Распаренная богомолок рать.

И вот, огромен, тяжек и бездумен,

В рождественском сиянье желтых свеч

Приподымается седой игумен,

И пьяную он начинает речь:

«Святые братия! Я должен ныне

Вам рассказать, как родился Христос,

Как отроком скитался он в пустыне

И как утер он фарисеям нос.

Новозаветным вы не верьте бредням,

Что женщина без мужа родила…

Марию приютил Иосиф бедный,

Когда любовь Марии расцвела.

Она к колодцу вечером ходила

С кувшином за студеною водой.

В ней воспаленная играла сила,

Когда к ней путник вышел молодой.

Мария в благодати расцветает,

Мария долго жаждала любви.

…Уже дитя под сердцем закипает,

И материнская тоска в крови.

И он родился, как и все детишки,

Когда окончился законный срок.

С тех пор пошли знакомые делишки.

Народ дурачил всяк, кто только мог.

Он, может быть, был мудрецом и

богом,

Но только здесь заметить должен я,



Что за глухим флорищенским порогом

Для вас игумен — бог и судия.

Гуляйте ж, братия, во славу божью!

Эй, богомолки, начинайте пляс…

Свои уста не осквернил я ложью,

Вполне правдоподобен мой рассказ».

Что было дальше, рассказать нам

трудно.


Мы плюнули с досады и ушли.

От пьяной похоти, от пляски блудной

Разгульный чад в мозгу мы унесли.
VI
Опять в матрацы мы упали. Пухом

Туман глаза усталые застлал.

А пьяный гул еще тревожил ухо

И до заутрени не затихал.

И вот пришел и стал у изголовья

Необычайный и чудесный сон.

…Нет пустыни. Протяжный и суровый

Под облаками распластался звон…

То звон труда, звон молота стального

Промчался закипающей струей,

И скопища народа трудового

Прошли взволнованною чередой.

И видел я, как падали короны,

Как шел пожар, как рушились

дворцы,

Как размалеванные в лоск иконы



В костер бросали с громом кузнецы.

И рождество вставало огневое

Могучего всемирного труда…

И видел я крещенье боевое,

Как поднялись в неколебимом строе

Готовые к сраженью города.


1923.
Россия
От угодничьих нищенских ликов,

От каждений, псалмов и свечей

В мир вошла ты тревоги и кликов,

В пробужденную удаль степей.

Спотыкаясь о заячьи норы,

То в снегу, то в горячей пыли

Видишь только вороньи просторы,

Волчьи свадьбы да ельник вдали.

Притомились широкие плечи —

Тяжек был навалившийся гнет,

Но в степях колокольное вече,

Как заря, над тобою встает.

О кукушка былинная! Ныне,

Позабыв заповедную тишь,

Над вороньей и волчьей пустыней

Ты, как ясная лебедь, летишь.

Видишь ты, как, трудом пробужденный

Для крестьянской запашки ржаной,

Сам Микула в рубахе посконной

Целину подымает сохой.

Как, конем управляя косматым,

Он поемные будит луга,

А навстречу в шеломе крылатом

Возвращается с бою Вольга.

И. разлившись звездой по раздолью,

Словно воды, разбившие лед,

Богатырская древняя воля

Над Советскою Русью встает.

Как, свободным потворствуя чарам,

С богатырской коммуною в лад

О серпе и о молоте яром

Самогудные гусли гудят.


1921,
Октябрь
Неведомо, о чем кричали ночью

Ушастые нахохленные совы,

Заржавленной листвы сухие клочья

В пустую темень ветер мчал суровый,

И волчья осень по сырым задворкам

Скулила жалобно, дрожмя дрожала.

Где круто вымешанным хлебом,

горько


Гудя, труба печная полыхала.

И дни червивые и ночи злые

Листвой кружились над землей

убогой,


Там, где могилы стыли полевые,

Где нищий крест схилился над

дорогой.

Шатался ливень, реял над избою,

Плевал на стекла, голосил устало,

И жизнь картофельною шелухою,

Гниющая, под лавкою лежала.

Вставай! Вставай! Сидел ты

сиднем много!

Иль кровь по жилам потекла водою,

Иль вековая тяготит берлога,

Или топор тебе не удержать рукою?

Уж предрассветные запели песни

На тынах, по сараям и оврагам.

Вставай! Родные обойди деревья

Тяжеловесным и широким шагом.

И встал Октябрь. Нагольную овчину

Накинул он и за кушак широкий

На камне выпрямленный нож

задвинул.

И в путь пошел, дождливый и

жестокий.

В дожди и ветры, в орудийном гуле

Ты шел вперед, веселый и корявый,

Вокруг тебя пчелой звенели пули,

Горели нивы, пажити, дубравы!

Ты шел вперед, колокола встречали

По городам тебя распевным хором,,

Твой шаг заслышав,

бешеные ржали

Степные кони по пустым просторам.

Твой шаг заслышав, туже и упрямей

Ладонь винтовку верную сжимала,

Тебе навстречу дикими путями

Орда голодная, крича, вставала!

Вперед, вперед! Свершился час

урочный,

Все задрожало перед новым клиром.

Когда, поднявшись над страной

полночной,

Октябрьский пламень загудел

над миром.


1922.
Моряки
Эти волны нам не надоели,

Плавали — поплаваем еще,

Нам недаром ураганы пели,

Солнце опаляло горячо.

Якорь подымается. Раздолен

Сизых волн раскатистый размах,

Чайки хлопьями летят по воле,.»

Ветер путается в парусах.

Напоенным горечью морскою

Не узнать спокойствия нигде,

Наше дело — руль сжимать рукою,

На соленой ночевать воде.

Вечером, когда утихнет ветер,

В тучах заполощется звезда,

При мерцающем фонарном свете

На корме мы сходимся всегда.

Отдыхаем под весенней мглою;

В кубрик прячемся и спим, пока

Не разбудит утренней порою

Боцмана корявая рука.

Знаем мы, страна теперь за нами,;

Труд спокойный в городах идет.

Что ж еще? Проносится волнами

Свежий ветер и в ушах поет.

Дети в школы ежедневно ходят,

Жены учатся; чего ж еще?

Свежий ветер кружится и бродит,

Солнце обжигает горячо.

Эти волны нам не надоели,

Плавали — поплаваем еще;

Нам недаром ураганы пели,

Солнце опаляло горячо.


1924.
Газетчик и рабочий
В редакции и шум и гам,

Трещат машинки, дым клубится,

Над грозной грудой телеграмм

Редактор мечется и злится.

В редакцию со всех сторон

Доносятся сквозь непогоду

И рев гудков, и лязг, и звон,

И гул, и звяканье заводов.

Горит в газете трудовой

Огонь рабочего напора

От боевой передовой

До беглой подписи рабкора.

Газеты мечутся кругом,

И для газет преграды нету:

На судне, в гуле заводском

Идет рабочая газета,

Литейщик, отдых дав рукам,

Перебегает по строкам,

Матрос рукою загрубелой

От бурь и долгих непогод

В час отдыха у шлюпки белой

«Моряк» родимый развернет.

У топок, средь огня и жара,

Его читают кочегары,

На рубке, что глядит в туман.

Над ним склонился капитан.

Для «Моряка» преграды нету,

Он может бурю побороть;

Читай рабочую газету:

Она и кровь твоя и плоть

Мы ныне устремляем взоры

К вам, чей удел — свободный труд,

И дружно от станков рабкоры

В газету красную идут.

Нас не пугает сумрак ночи

И злых врагов подпольный яд,

Теперь газетчик и рабочий

Всю злую сволочь победят!

1924..
Рассказ
В. КАРПИНСКИЙ

Член КПСС с 1898 года


Владимир Ильич на отдыхе
Дело было давненько, лет этак около шестидесяти тому назад. Я жил тогда в Женеве, работал в партийной газете. К вечеру нередко выезжал за город на велосипеде по дороге к горе Салев.

И вот однажды вижу впереди себя велосипедиста, чем-то знакомого. Нажимаю на педали посильнее.

«Ба, да это Владимир Ильич!»

Что у Ленина есть велосипед и что он ездит на нем на работу в Женевскую публичную библиотеку, это я знал. Но никак не ожидал встретить его на велосипеде за городом. Быстро догоняю его.

— Здравствуйте, Владимир Ильич!

— А-а, здравствуйте, товарищ Калинин,— ответил он, называя меня по литературному псевдониму.

— Куда путь держите, Владимир Ильич!

— Да к Салеву, конечно. Куда же еще!

— Да куда угодно! Давайте хотя бы свернем на проселок.

— Где!


— А хотя бы вот тут!

И я нырнул между кустами по проселку вниз. Владимир Ильич — за мной. Через несколько минут мы ¦ были на берегу светлой, говорливой горной речки Арв, струившейся по камням.

— Это Арв!! — удивился Владимир Ильич.— Совсем непохожа на ту мутную речку, что в городе! А здесь она бежит прямо с гор.

Мы с наслаждением растянулись на зеленой мураве и долго молчали, наслаждаясь прохладой и мелодичным звоном горной речки… Потом Владимир Ильич тихо сказал:

— Совсем как у нас, где-нибудь у Волги под Казанью!

— Или как у нас, где-нибудь у Суры под Пензой! — в тон ему сказал я.

— Вы пензяк! — оживился Владимир Ильич.

— Да, Владимир Ильич, пензяк. Родился там и учился во второй пензенской гимназии. Там же организовал социал-демократическую ячейку из учащихся.

— Вот оно что… В Пензе у меня жили родственники…

И он стал расспрашивать меня про Пензу. Поздно вечером мы вернулись в Женеву.

После этой встречи я задумал непременно вытянуть Владимира Ильича на более длительную прогулку. Долго он отнекивался занятостью. Но наконец согласился.

И вот ранним утром я легонько стучу в ставню окна дома в предместье Женевы, где жили тогда «Ильичи» — так мы называли Владимира Ильича и Надежду Константиновну.

— Сейчас-сейчас! — послышался за окном голос Надежды Константиновны. Она открыла ставню.

— Здравствуйте, Вячеслав! Владимир Ильич сейчас идет.

Вот он, в дорожном костюме, с велосипедом, с рюкзаком за плечами.

— Смотри, будь осторожен, Володя! — напутствовала Надежда Константиновна.

— Не беспокойся, не беспокойся за меня, Надю-ша! Не в первый раз еду.

Мы сели на велосипеды. Я помахал Надежде Константиновне рукой.

— На Большой мост! — спросил Владимир Ильич.

— Нет, это был бы большой крюк! — пошутил я.— Ниже на реке есть другой мост, у электростанции. Через него мы и переедем на ту сторону Роны.

По дороге я сказал Владимиру Ильичу, что нам придется спускаться к электростанции по очень крутой дороге вдоль берега и что на мост дорога поворачивает под прямым углом. Надо быть очень осторожным при спуске и все время крепко нажимать на тормоза.

Для большей убедительности я рассказал, как тормозят здешние крестьяне телегу на таких крутых спусках. К телеге прикреплен на цепи особый железный снаряд в виде лодочки. При спуске с крутой горы эту лодочку подкладывают под заднее колесо. Это колесо становится неподвижным и надежно тормозит телегу.

— Ловко придумано! — сказал мой спутник.

Но, как только мы подъехали к спуску, он со всей убыстрившейся скоростью пустился вниз. Я — за ним. Кричу ему истошным голосом:

— Тормозите! Тормозите!

Владимир Ильич пытался затормозить, даже тормоза завизжали! Но было уже поздно. На повороте он ударился правым боком о железную решетку моста. Из задке-го кармашка велосипеда выскочила от удара масленка и упала в воду.

Все это произошло мгновенно, на моих глазах, и я ничем помочь не мог!

Подскочил к Владимиру Ильичу, спрашиваю, заикаясь:

— Вла-ди-мир… Ильич… больно!

С трудом он отвечает:

— Да-да… конечно… но… к-кажется… не очень…

У меня отлегло от сердца… «Хорошо еще,— подумал я,— что удар пришелся о решетку, а не о железный столб ограды!»

— Владимир Ильич, попробуем слезть с машины. Возьмите меня левой рукой за шею… Так… Держитесь правой рукой за руль. Попытайтесь перекинуть правую ногу через седло…

… Владимир Ильич с трудом, с гримасой боли, слез с машины.

— Кажется, нечего,., Стоять могу… Попробую пройтись…

Он взял машину за руль, и мы медленно сделали несколько шагов по мосту.

— Только вот что: Надежде Константиновне об этом ни гу-гу!

— Конечно, конечно! Что вы, Владимир Ильич! Мы постояли еще немного и пошли по мосту посмотреть электростанцию.

Нас охотно пропустили на осмотр машинного зала. Только спросили:

— Русские!

— Да.

— Большевики! Меньшевики!



— Большевики.

— Очень хорошо!

Нас пригласили в большой зал, где гудели машины. Там было уже много народу. Инженер сказал:

— К нам в гости прибыли товарищи из России, большевики.

В зале раздались дружные аплодисменты и возгласы:

— Привет большевикам!

Владимир Ильич просиял и сам в ответ зааплодировал.

— Скоро ли будет революция в России! — спросили из зала.

— Скоро! — крикнул Ленин и попросил слова.

— Товарищи! — сказал он.— У вас в Швейцарии политическая свобода, а у нас в России царское самодержавие. Но мы скоро свергнем царскую власть!

Снова раздались еще более дружные аплодисменты.

— А потом! — послышался вопрос.

— А потом мы будем бороться за социализм! (Аплодисменты.) И еще посмотрим, кто построит его быстрее: вы или мы!

— Браво, Ленин! Браво! Ура!

Мы дружески простились со швейцарскими товарищами. Владимир Ильич был очень доволен этой встречей, особенно вопросом: «А потом!»

Поехали дальше по правому берегу Роны. Но река скоро ушла от нас куда-то влево, на восток. А справа тянулись невысокие лесистые горы — Юра.

Мы долго ехали рядом, наслаждаясь природой, перекидываясь изредка несколькими словами.

Но вот сквозь редкие кусты и деревья с левой стороны дороги Владимир Ильич увидел далеко на востоке сверкавшую на солнце длинную полосу воды.

— Озеро! — спросил он.

— Нет, Владимир Ильич, это Рона, Едем и едем дальше…

— Смотрите,— говорит Владимир Ильич,— за кустами вода!.. Да как много!.. Целая река!

— Это Рона пожаловала сюда. Наблюдайте внимательно за ней. Она покажет нам свои фокусы.

— Какие!

— Увидите сами.

Катим дальше все по той же дороге. Вдруг наблюдательный Владимир Ильич говорит:

— Смотрите, смотрите: за кустами у берега все чаще и чаще попадаются большие камни. Да вон он» торчат из воды к дальше, дальше по реке. Что за история такая!.. Нет, вы смотрите, смотрите, что только делается!- Камней становится все больше и больше, а воды все меньше да меньше!

Через некоторое время Владимир Ильич останавливается и долго, с изумлением глядит на совершенно сухое каменное ложе исчезнувшей реки…

Затем он срезает с куста длинный прут, спускается на дно сухого русла и внимательно исследует щели между камнями, проталкивая туда прут. Затем выходит на берег и сообщает мне:

— Воды нет нигде!

— Вот это чудесное явление природы и называется «Perte du Rhone» — «Пропажа Роны».

— Да, да… Была река, и нет ее… пропала! Владимир Ильич задумался… Потом вдруг сказал оживленно:

— Но позвольте, позвольте! А что сказано в учебниках географии: Рона впадает в Средиземное море, как и Волга — в Каспийское! Так это или не так!

Он смотрел на меня, насмешливо улыбаясь.

— Владимир Ильич, проедем еще немного — и все будет ясно!

— Едем, едем! Что с вами поделаешь! Проезжаем еще несколько километров. И вот на сухом каменном ложе реки что-то блеснуло в одном, в другом месте… еще и еще, повсюду… Владимир Ильич оживился.

— А-а! Вон оно что!!! — кричит он радостно.— Красавица Рона побывала в гостях у подземного великана и теперь возвращается к нам на солнышко. Ур-ра!

Мы остановились у придорожного ресторанчика. Взяли великолепный швейцарский «поташ» — суп из всевозможных овощей — и бутылку пива, развернули припасы Надежды Константиновны. Пообедали с большим аппетитом. Поехали обратно.

Я предложил заехать в лес и отдохнуть. Владимир Ильич охотно согласился. Мы поднялись по тропинке, забрались в чащу, растянулись на траве и заснули под пение птиц.

Хорошо отдохнувши, отправились в обратный путь…

Теперь мы мало разговаривали. Помнится, Владимир Ильич рассказал мне об интересном проекте снабжения Парижа водой из Женевского озера. Для этого надо было пробить туннель сквозь невысокие Юрские горы и проложить водопровод до столицы Франции, парижане получили бы в изобилии чистейшую горную воду. Но этот проект сорвали парижские капиталисты, снабжавшие город плохой водой, да и той в недостатке '.

Мы вернулись в Женеву еще засветло. Надежда Константиновна сидела у раскрытого окна, читала книгу.

Владимир Ильич молодецки соскочил с машины.

— Ну, Наденька, какую же чудесную прогулку мы совершили! Чудесную в буквальном смысле слова! Мы видели подлинное чудо природы! Хватит на весь вечер рассказывать! Скажи спасибо Вячеславу!

— Хорошо, хорошо, герой! Ты входи-ка да вводи своего коня. Чай, устал страсть как!

— Нисколечко! Мы отдыхали в лесу!

Я простился с самыми близкими моему сердцу людьми и уехал.


1 Ныне Париж снабжается водой из ближайших рек, соответствующим образом очищенной.
Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ
Стихотворение «Маяковский в Париже» написано «с натуры». В начале этого года поэт Андрей Вознесенский был в Париже и как-то на асфальте одного из мостов вдруг увидел огромный портрет Маяковского.

Уличный художник нарисовал поэта прямо на мостовой… Рядом была изображена обложка известной книжки Маяковского «Про это» с портретом Л. Брик.

А вокруг на мостовой, на многих языках мира художник написал «спасибо». Так он предусмотрительно благодарил разноязычных уличных прохожих за те монетки, которые они кидали ему как плату за его труд…

Вот эта неожиданная парижская «встреча» с Маяковским и послужила поэту поводом для публикуемого стихотворения.


Маяковский в Париже
Лиля Брик на мосту лежит,

разутюженная машинами,

под подошвами, под резинами,

как монетка, зрачок блестит!


Пешеходы кидают мзду…

И, как рана,

Маяковский, щемяще ранний,

как игральная карта в рамке,

намалеван на том мосту.
Каково вам, поэт с любимой?

Это надо ж — рвануть судьбой,

чтобы ликом,

как Хиросимой,

отпечататься в мостовой!
По груди Вашей толпы торопятся,


Каталог: archive
archive -> Отчет по рынку катодных блоков 05 мая 2011 года г. Москва
archive -> -
archive -> Техническое задание На право заключения договора на поставку питьевой воды для гуп вцкп «Жилищное хозяйство» основные требования
archive -> 2(49) 2015 Апрель Июнь
archive -> 1(48) 2015 Январь Март
archive -> Гумеров Р. А., Рудов А. А., Потемкин И. И. Аспирант
archive -> Суффиксы существительных как средство выражения модификационного значения субъективной оценки в русском и белорусском языках
archive -> Ономасиологический подход к описанию частных значений несовершенного вида русского глагола


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   19


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница