Статья написана по просьбе „юности



страница10/19
Дата31.07.2016
Размер3.21 Mb.
ТипСтатья
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   19

Он обернулся и увидел, как зашевелились красные оттопыренные уши Спиркина, как поднялось с подушки мраморное лицо, как обрадованно захлопали короткие ресницы.

— Букварь! Бродяга! Явился! Где ж ты был? Спиркин соскочил с кровати, сунул ноги в зеленые штаны и, подтягивая их, сообщил:

— А мы уж тут переволновались. К Зойке бегали. И она волновалась. Ты бы хоть предупредил. Я с трудом, но заснул. А Виталий, видишь, совсем не ложился…

Виталий, как будто его вывели из себя слова Спиркина, как будто они уличили его в чем-то постыдном, захлопнул книгу, встал, и его баскетбольные ноги четко прошагали к двери.

Спиркин покосился на Букваря и пожал плечами.


44
Букварь, ты, говорят, ездил в Абакан?

— Да, Зойк, ездил.

— Иди, пообщаемся.

— Я, Зойк, на одну минуту. Нам нужно на дальний объект.

— Ну, валяй, проваливай. У меня тоже одна минута. Мне Ольга все рассказала.

— Что все?

— Все. Про соленый арбуз.

— А-а… Он оказался вкусным, ты не знаешь?

— Она хвалила.

— Ну ладно. Я тебя найду после работы.

— Попробуй. Если меня не найдут другие. Да, Букварь, знаешь, мои парни сделали мне гимнастический обруч. Шикарный. Я уже кручу. Хочешь, я тебя обучу хула-хупу?

— Какие парни?

— Ну вот, какие? Мои. Что у меня мало парней? Вагон и маленькая тачка! Только махни флажком! Ну, я пошла.

— Я тебя найду.

— Вот уж я тебя не понимаю!

— А я из маленькой тачки.

Точеные коричневые ноги оттопали за угол приземистого склада. Брюкам серо-синего комбинезона, обуженным и укороченным, ничего не стоило показаться на пляже. Они прошуршали, проявили тугие бедра, научившиеся крутить алюминиевый обруч.

Букварь почесал нос и пошел на дальний объект. Дорога на дальний объект проходила совсем не у столовой, а Букварь оказался у столовой. Из хлопающей двери вываливались последние парни и девчата, вываливались добрые и молчаливые, как и полагается после принятия пищи.

Букварь ждал Ольгу. Он уже привык ждать ее здесь и смотреть на хлопающую дверь, обитую рыжим заменителем кожи.

Ольга вышла с девчатами, и была среди них Даша. Букварь видел Ольгу три секунды, и потом она ушла за желтый облезлый бок столовой, недокормленный штукатуркой.

Ольга Букваря не заметила, как не замечала и раньше в эти утренние секунды. Букварь стоял под елью и думал о том, что сейчас на работе во всем и во всех будет видеть Ольгу и будет вспоминать, как она шла из столовой и как смеялась, рассказывая что-то Даше. Он увидит снова ее медового цвета глаза, ее пальцы, тонкие и длинные. И он станет ждать завтрашнего утра, чтобы опять прийти к столовой и снова молча стоять под елью.

«Надо будет сегодня же поговорить с Зойкой,— подумал Букварь.— Надо сказать ей обо всем честно…»

Он шагал, щуря глаза от солнца, расстегивая на ходу рубашку. Он вспомнил, что три раза уже давал себе обещание поговорить с Зойкой и вот теперь опять обещает. Он снова потер нос и понял, что и сегодня разговор не состоится. «А может, он и вовсе не нужен?..»

Может, и вовсе не нужен такой разговор. Потому что… Потому что Букварь понимает: после него конец их дружбе, конец их вечерним прогулкам, конец толкотне танцев и Зойкиным взглядам, теплым и смешливым. Конец отношениям, без которых ему трудно представить теперь свою жизнь и о причинах которых он старался не думать…

Спиркин работал по пояс голый, и на его коричневых, отполированных плечах висела желтая стружка. Виталий курил, насвистывал иногда ломаные мелодии, небрежно таскал пилу, волочил ее по свеже-настланным доскам и не замечал Букваря.

«Зойке стоит рассказать о вчерашнем,— подумал Букварь.— О Шушенском и Абакане». Потом он представил, как Зойка будет слушать его,. зевать, вертеть головой и как скажет она на самом интересном месте: «Да, ты знаешь, вчера такой детектив показывали!..»

Виталий не замечал Букваря и во время обеда и во время ужина. Они сидели за одним столом, но Букварь значил для Виталия, видимо, не больше, чем солонка или треснувшая банка с перцем. Глаза у Виталия были печальные и словно бы жалели мир, людей, имевших несчастье заселить его, капусту, попавшую в щи, и корову, чье мясо варилось в котлах столовой.

На занятия к Макогону Виталий опять не пошел, и Букварь не стал уговаривать его. Он сидел рядом со Спиркиным, слушал все внимательно, с интересом и водил глазами за указкой Макагона. Указка эта была родной сестрой шушенской указки, двигавшейся в руках Марьи Григорьевны. Детство свое они, наверное, провели в одном детском саду, на одном дереве и о многом успели переговорить своими листьями.

Зойки у крыльца не было, и Букварь поплелся к женскому общежитию. Он увидел издали Зойку, крутившую обруч, и мальчишек, глазевших на нее.

— Вот видишь! — сказала Зойка.

Обруч, серебристый и легкий, летал у Зойкиной талии. Он был счастлив. Если бы он мог звучать, он бы фыркал и смеялся от удовольствия. Он крутился вокруг рыжей кофты и, когда уставал, спускался к бедрам. Ему нравилось облетать бедра, танцующие, обтянутые брюками, короткими и узкими. Он взлетал, отдышавшись, вверх и мелькал у рыжей кофты. Он не имел к Зойке никакого отношения. Он жил и летал сам по себе. Зойка стояла небрежно, без всякого напряжения, согнув руки в локтях и покачиваясь чуть-чуть. Лицо ее светилось и говорило: «Теперь-то вы видите, какая я красивая и изящная. Теперь-то вы понимаете, какое у меня красивое и гибкое тело. А вы говорите, Брижжит Бардо! А вы говорите, Ленка Перфилова с разъезда Щетинкина!..»

Мальчишки стояли, огорошенные полетом серебристого обруча, смотрели на Зойку заискивающе и не отпускали по ее адресу едких, неуважительных словечек.

— Хочешь попробовать? — спросила Зойка.

— Давай,— сказал Букварь.

Обруч сделал нервное, падающее движение, рванулся на колени Букваря и, не обратив внимания на неуклюжие ноги, судорожно пытавшиеся задержать его, свалился на землю. Букварь попробовал приручить обруч еще раз и еще, и для мальчишек наступили веселые секунды.

— Он же инвалид! У него в кармане пенсионная книжка!

— Дядь, ты инвалид?

— Просто ему нужен обруч с бочки!

— Инвалид, инвалид, у него живот болит!..

— Ладно вы, зародыши! — цыкнула Зойка.— Катитесь подальше. Собирайте металлолом. Пейте перед обедом рыбий жир. Это же мастер спорта по боксу. Не может же он сразу научиться такой ерунде!

— Да,— подтвердил Букварь,— сразу не научишься.

— Пойдем, Букварь, прошвырнемся.

— Ага,— сказал Букварь,— пойдем. Можно к стадиону.

Серебристый обруч успокоился и устроился на рыжем плече. Он покачивался легко и красиво, приспособившись к Зойкиным движениям. Она шла своей обычной, танцующей походкой, и все на улицах, улыбаясь, смотрели на Зойку. Танцевали Зойкины руки, бедра, ноги, плечи, грудь, глаза, и алюминиевый обруч тоже танцевал, покачиваясь. И в этом танце Зойкиного тела не было ничего пошлого, постыдного, все было легко и красиво, женственно, подчинено какому-то ликующему ритму, заставлявшему прохожих и Букваря любоваться Зойкой и улыбаться ей. Зойкины глаза светились, пухлые губы двигались, словно пели что-то радостное, брызжущее: «Посмотрите на меня. Вы теперь понимаете, как здорово смотреть на меня? Вы чувствуете, что такое красота и радость? Улыбнитесь. Я хсчу, чтобы все улыбались…»

— Наверное,— сказал Букварь,— у меня ничего не получится с этим обручем.

— Ну уж конечно. Это так просто!

— Тебе просто. Ты крутишь, как жонглер.

— Как я, ты, конечно, не сможешь. Я же все-таки выросла в цирке. А вообще научиться легко.

— В цирке?

— Как будто ты ничего не знаешь!

— Как будто я что-то знаю!

— Разве я тебе ничего не рассказывала?

— Ничего. Про ателье рассказывала.

— Ну вот. А я думала, что рассказывала. Я выросла в цирке. Отец и мать — алле гоп! — акробаты. Я тоже прыгала. Кульбит, сальто—и на плечах у папаши. «Какая маленькая девочка и уже так кувыркается!» «Теперь улыбнись зрителям. Направо, налево». Трещит барабан, и прожекторы слепят глаза. «Какая маленькая девочка…»

— А чего ты прикатила сюда?

— Знаешь, у меня была веселая семейка. Отец — бездарность, зубами цеплялся за цирк, халтурил, пил, подличал и вообще… И мать… Что их связывало? Все на лжи… Грим и фальшивые улыбки… Я не выдержала… Сбежала… Это было два года назад. Мне тогда было семнадцать… Ну ладно, хватит. Какой симпатичный парень!

— Что за парень?

— Прошел только что. Видишь, обернулся?

— Так себе. Знаю я его.

— Вот и стадион. Там есть за воротами рощица и поляна.

За футбольными воротами повсюду были жизнерадостные кустики, зеленела травка и щебетали птицы. Все как и полагается на природе. Стадион был пустой и тихий.

— Держи обруч,— сказала Зойка.— Пробуй.

— Нет. Ничего не получается. Я бездарный.

— Просто ты жалеешь свой живот. Ты напрягай мышцы живота и спины. Самое главное — почувствовать движение. Нет, не так! Давай сюда, я покажу.

Может быть, обруч был живым существом и начинал веселиться, как только оказывался у рыжей кофты. Обруч с удовольствием крутился вокруг тугих бедер и не жалеющего себя живота. Зойкины глаза светились снова, радовались солнцу и единственному зрителю. Зойкины губы шевелились, вспомнив подходящую песню: «…A он предлагал мне франки и жемчугов стакан, чтоб я ему, мерзавцу, выдала секретного завода план…»

Букварь уселся на скамейке, потому что так удобнее было смотреть на Зойку и на обруч. Букварь улыбался Зойке, ее глазам и старательному серебристому обручу, «…мы этого голубчика отправим в Кеге-бе…» Неожиданно обруч вздрогнул и упал устало к Зойкиным туфлям. И Зойка сказала устало:

— Как-то все по-дурацки получается…

— Привет тебе! У тебя здорово получается!

— Я не про обруч. Я про нас с тобой.

— А-а…— сказал Букварь. Он помрачнел и решил, что после Зойкиных слов глупо сидеть и разговаривать сидя. Он поднялся неуклюже и долго отряхивал брюки, словно это было сейчас очень важно.

— Я люблю тебя,— сказала Зойка.— А ты любишь Ольгу.

«Ну вот,— подумал Букварь.— Вот и все».

— Ты знаешь про Ольгу? — Голос его стал глухим и чужим.

— Знаю.


— Ну вот,— сказал Букварь.

Он тер нос, и ему казалось, что он трет его уже год.

— Я без тебя не могу,— сказала Зойка.— Не могу — и все.

Глаза у нее блестели, и ресницы прыгали быстро.

— Ты сам не понимаешь, что ты для меня значишь… Я такого не встречала никогда… Понимаешь?..

Обруч почему-то оказался в руках у Букваря, и рукам нашлось занятие, и обруч начал покатываться по траве.

— Я, знаешь, невезучая на людей.— Зойка попробовала улыбнуться.— Все я каких-то видела… Я тогда сбежала из цирка и попала в ателье мод в Саратове… «У вас отличная фигура, у вас природная грация, вы так чувствуете ритм…» У меня тогда была на самом деле отличная фигура, ты не думай, это я теперь располнела… Знаешь, раньше были времена, а теперь — моменты…

— Ты не прибедняйся…

— Мне нравилось быть манекенщицей… Все тобой любуются, каждый твой шаг подает джаз, и ударник улыбается тебе из-за барабана… Ударник этот был с усиками, Федей его звали. Я тебе о нем говорила?

— Нет. Не говорила.

— Он был первым… «Заяц, ты лучше всех на этой лабе. У тебя такие ноги… Ну что ты! Что ты, маленькая, что ли! Вот еще коньяк…» Я с ним жила… Шлялись в веселые компании… Парни и девицы всюду были одинаковые… Я поверила, что все люди такие. Это было для меня оправданием… Хохотала, плясала то, что называли «роком» и «твистом», пила… Потом были еще… И все же не выдержала и сбежала сюда. Без путевки. Я не комсомолка… А тут снова… Словно я кусок меда… Все эти парни хотели от меня только одного… Во всех я узнавала Федю, того, с усиками… «Значит, и здесь… Значит, все такие…» И вдруг ты! Ты! Понимаешь, что ты для меня значишь? Понимаешь, что я теперь смотрю на людей и они мне кажутся похожими на тебя? Ты и мне привез соленый арбуз. Люди такие! Такие! И я должна быть такой… И без этого смешного и наивного Букваря я не могу…

— Зойка, Зойка…

— Не говори так… С жалостью!

Все слова, вертевшиеся в голове Букваря, были теми самыми «жалкими» словами, которые он приготовил несколько дней назад. «Я думаю, что мы останемся друзьями…» Эти слова он вычитал в какой-то книжке в седьмом классе, а в девятом зимним вечером продекламировал их девчонке из своей школы, обиженно надувшей губы.

— А я люблю Ольгу, понимаешь, какое дело,— выдохнул Букварь.

— Я знаю. Я только не знаю, что делать мне. Я хотела уехать. От всех, от тебя. Постараться забыть все.

— Зойк, ты уж не уезжай…

— Я и не уеду… От себя не уедешь… От того, что я здесь сделала и пережила, не уедешь. И от тебя я не могу… Я не могу не видеть тебя, не говорить с тобой, не танцевать с тобой… Ты не думай, что я хочу завоевать, что ли, тебя, ты не думай так…

— Я и не думаю, Зойк, я понимаю… Хочешь, сегодня пойдем на танцы?

— Сегодня не надо. Лучше завтра.

— Ну, завтра. Хотя завтра мы едем за шпалами.

— Ну, послезавтра.

— Ага. Держи свой обруч. Он тебе очень идет.

— Держу.


— Я так и не научился его крутить. Я же говорил, что я бездарный…
45
За шпалами отправились через два дня. Машины караваном растянулись по Артемовскому тракту, считая булыжники резиновыми боками шин. Солнце подскакивало на ухабах и грело Букварю коричневые руки, плечи и грудь, чернило их теплой краской. Букварь валялся в кузове, как на пляже, раскинув руки и закрыв глаза.

Машины степенно проехали деревянной окраиной хакасской столицы и застыли, усталые, в тополиной роще у бурой абаканской воды. Около рощи была база строительства с залежами металлических конструкций, рельсов и шпал.

Сапоги попрыгали на рыжую землю и не спеша зашагали за черными толстокожими ботинками Макогона. Макогон шел, засунув руки в карманы, вытянув длинную шею, и был похож на старого гусака, ведущего голодный выводок на продовольственную операцию.

Контора базы расправлялась с бумажками в древнем зеленом вагончике, и Макогон стремительно вышел из его двери, потряхивая зажатым в руке голубым листком, засиженным, как потолок в кухне мухами, аккуратными цифрами и индексами. — Туда,— сказал Макогон.

Рука его с голубым листком показала на черные горы шпал, и в этот момент Макогон из старого гусака превратился в величественного полководца эпохи Отечественной войны 1812 года.

Потом он снова вытянул шею и быстро начал обходить черное пахучее царство шпал. Он вышагивал молча, иногда улыбался, резко наклонялся и прощупывал быстрыми пальцами шпалу, чертыхался и вдруг останавливался, удивленный, стоял, любуясь черными, жирными бревнами, словно перед ним были произведения искусства. Ребята шли за ним зачарованные, ничего не понимая, смотрели на Макогона, как на колдуна-самоучку, и завидовали ему, сознавая прекрасно, что пройдут годы, прежде чем они научатся вот так же заглядывать шпалам в душу.

— Эти, эти, эти,— показал Макогон.— Будем брать вот эти. И помните о креозоте.

Шпалы таскали к крану-подростку, таскали, несмотря на жару, в толстых рубашках с незасученными рукавами, не давали этому вонючему креозоту ошпаривать коричневую кожу.

Худенький кран-подросток хватал черные блестящие связки и старательно совал их в кузова курагинских машин.

— Ну и все,— сказал Макогон.— Через недельку еще заедем. А теперь отмойтесь и гуляйте. Купайтесь, кувыркайтесь, смотрите кино. Поедем .через три часа.

В кино у автостанции крутили «Человека-амфибию». Букварь замотал головой, и ему одному пришлось слоняться по Абакану.

Абакан пыхтел кирпичными трубами, глотал мороженое, ленивыми струями поливальных машин смывал с асфальта пыль, перемешанную с тополиным пухом, и тосковал голосом Козловского о карих очах.

Букварь походил по зеленым тоннелям парка, шлепнул зайца с розовыми ушами в трескотливом тире, выпил кружку минусинского пива и побрел не спеша к берегу Абакана.

У домика конторы своих не было. Абакан шевелился рядом, приглашал Букваря искупаться в бурой воде, подбрасывал с попутным ветром запахи пароходов, просмоленных лодок и густых шевелящихся водорослей. Букварь пошел по еле приметной тропинке и около штабеля рельсов увидел Николая.

— Букварь! — обрадовался Николай.— Привет, Букварь!

— Здравствуй, Николай! — сказал Букварь. Улыбка, ослепительная и искренняя, зажглась в ямке левой щеки Николая, захватила его красивое, мужественное лицо, засверкала на белых, ровных зубах и в теплой глубине больших черных глаз. Букварь усиленно старался придать своему лицу выражение холодное и неприязненное, о котором он думал сто раз, представляя себе встречу с Николаем, но у него ничего не получилось, и физиономия его расплылась, и он протянул Николаю руку.

— У тебя прямо гагаринская улыбка,— сказал Букварь.

— Ну, садись. Вот сюда, на рельсы.

— Они горячие, как сковородка. А ты чего здесь?

— Я из Аскиза. Мы сюда за инструментом подались.

— А-а,— сказал Букварь.— А мы вот за шпалами. Скоро укладку начнем.

— Я слышал. Вам хорошо.

На реке заревел пароход, и через секунду ему обиженно ответила писклявая самоходка.

— Я тебя дней двадцать не видел,— улыбнулся Николай.

— Да. Наверное, дней двадцать.

— Ну и как у вас там?

— Ничего. Вот укладку скоро начнем.

— Это я слыхал. А еще что-нибудь изменилось?

— Да нет. Все по-прежнему. Ничего не изменилось.

— И Мотовилов все сосет свой мундштук?

— Знаешь, я ведь Мотовилова давно не видел.

— А-а.


Пришлось делать паузу и слушать голоса реки.

— Значит, ничего не изменилось,— сказал Николай.

— А что могло за двадцать-то дней!.. Ничего. Вот только скалу эту, Тарелку,— помнишь ее? — собираются взорвать к чертовой матери… А так ничего.

— Тарелку взорвут? А я все мечтал слазить на нег снова. Как же не помню! Зря…

— Уже взрывчатку возят…

— Надо же! Хорошая скала была,— расстроился Николай.— А в Аскизе степь. Так, голые сопочки. Кушак у меня лежит. Я уж по скалам стосковался. Все мечтаю полазать. Конечно, Тарелка не такая уж блестящая скала, легкая очень, но на безрыбье ничего… Я без скал не могу…

— Да, ты прилично лазаешь… Но ее взрывают… Дороге она мешает…

Букварь говорил значительно, вкладывая в слова о Тарелке особый смысл, но Николай не понял этого особого смысла, он сокрушенно покачал головой и замолчал. Потом они говорили о футболе, о погоде, о снабжении, о новом кинофильме, улыбались, вспоминали какие-то смешные случаи и всякую ерунду, и Букварь подумал вдруг, что они ведут с Николаем разговор на длинных волнах.

Воздух забит тысячами передач, взволнованными и серьезными сообщениями, в мире напряженная обстановка, но ничего не стоит настроить приемник так, чтобы он выдавал спокойные объявления «Абакан-горсправки» или радужные вальсы Штрауса. Разговор с Николаем шел вовсе не на той волне, о которой сто раз думал Букварь, и он был не в состоянии покрутить ручку настройки, болтал всякую ерунду и даже улыбался, загипнотизированный улыбкой Николая.

— Он пробил с двух метров, понимаешь,— сказал Николай,— и они сделали аут.

— А мы ничего. Мы у минусинцев выиграли. Четыре один.

— Виталий забил?

— Виталий вообще не явился на игру.

— Он может.

— Первый раз, что ли!

— А у нас в Аскизе хороший клуб. Картины висят стоящие. Иногда артисты из Абакана приезжают.

— У нас только кино…

— Работа у меня интересная. Очень сложная, но мне здорово нравится. Устаем, правда…

— Ты снова бригадир?

— Ага,— кивнул Николай.— Мы сейчас за звание решили бороться… Начальник сказал: у вас все данные… И проценты и кодекс…

— Мы тоже начали… За звание… Нас тут недавно хвалили на собрании… Меня и Спиркина… И Зойку и Ольгу…— Букварь вдруг осекся, словно бы он нечаянно употребил запрещенное слово, и все же повторил: — Ольгу…

Имя это переключило волну, и исчезли вальсы Штрауса, объявления «Абакангорсправки»: на этой волне передавали теперь самую суть.

— Как Ольга? — спросил Николай.

— Все так же,— глухо сказал Букварь.

— Ольга не изменится…

— Она повзрослела…

— Ольга всегда будет ребенком,.. Я дурак… Я не понял этого сразу. Думал, что она тоже играет… Не надо было с ней… Она не такая, как все…

— Все такие,— нахмурился Букварь.

— Ты злишься на меня, потому что любишь Ольгу. Думаешь, я не видел? Ты всегда пытался скрыть это. Даже от самого себя.

— Очень все наблюдательные! — сказал Букварь.— Все с биноклями.

— Ладно, Букварь, ты уж не злись.— Рука Николая дружелюбно похлопала Букваря по плечу.

— Брось! — сказал Букварь.— Лучше расскажи, как ты можешь за звание… Какой же смысл! Ты ведь и тогда струсил, когда Кешка, ты сбежал…

— Чего я струсил?

— Сам знаешь, чего! Боялся, что у тебя начнется беспокойная жизнь! Что тебе испортят биографию!.. Мало ли чего ты боялся…

— Знаешь, Букварь, я человек тихий. Я не люблю всяких этих нервотрепок… Не люблю болтать, не умею… Вон Мишку Тихонова с бригадиров сняли из-за ерунды, из-за сплетен… И мне бы, чуть что, припомнили!.. И Ольгу, и Бульдозера, и Кешку…

— При чем тут Кешка?..

— Даже если и ни при чем… А в Аскизе я человек новый… Бригадиром сразу сделали, дали спокойно работать…

— Ты говоришь чушь!

— Главное — это работать. Работать так, чтобы руки звенели, а все остальное… Надо идти и идти, не влезать в волынки, а если споткнешься, лучше, чтоб этого никто не видел… Кому это приятно!

— Может, я тебя придумал вначале?..

— Ты еще ребенок, Букварь…

— А я и не хочу быть таким взрослым, как ты…

— Ну, тогда…

На левой щеке Николая снова начала разгораться улыбка, и снова она захватила все лицо, засияла, засверкала, словно говорила: «Брось ты, Букварь. Брось думать обо всей этой ерунде. Да, кое-что было. Но разве ты не чувствуешь, какой я обаятельный, смелый и добрый парень, как со мной хорошо! Разве ты не видишь этого? А все остальное ерунда! Ну улыбнись, Букварь, нажми клавиш и настройся на другую волну…»

Букварь стоял насупившийся, старался перебороть гипноз этой улыбки и думал о том, что сейчас он ударит Николая. Он не представлял себе разговора с Николаем без этого удара. Но теперь, когда рука его напряглась и пальцы сжались в кулак, он понял вдруг, что удар в челюсть ничего не решит и что спорить с Николаем ему придется долгие годы, спорить всей своей жизнью.

— Тут недалеко пиво,— сказал Николай,— пойдем сходим.

— Я недавно пил.

— Ну, как хочешь…

— Да,— вспомнил Букварь,— я тебе еще хотел сказать…

— Ну?


— У тебя шинель есть, ты бы срезал петлицы, они к ней не идут, старые…

Что-то еще было недосказано в их разговоре. Букварь это чувствовал, он старательно напрягал память и вдруг вспомнил старое прозвище Николая, заспешил, словно вытащил из мешка волшебную палочку, которая все могла поставить на свои места.

— Тату-Мату! Ты просто Тату-Мату! Я думал, ты настоящий человек, а ты Тату-Мату!

Букварь махнул рукой, пошел к тропинке, успел увидеть, как разгорается улыбка на красивом, мужественном лице.


46
На все было отпущено три секунды, ну чуть больше, и Букварь ждал их. Он смотрел на обитую рыжим заменителем кожи дверь столовой и гладил рукой шершавую кору ели. Он привык к этим молчаливым секундам, они стали необходимы ему, и без них день был бы не день.

Рыжая дверь пропустила Ольгу и ее девчат и хлопнула раздраженно, устав, обалдев от своей нудной работы. Секунды растягивались в годы, но их не хватало. Ольга уходила к желтому углу, и угол должен был спрятать ее на целый день.

— Букварь,— вдруг, обернувшись, сказала Ольга,— ну-ка, подойди сюда.

Девчата прошли вперед, и Ольга оказалась рядом, одна, смеющаяся, снова похожая на Буратино, с теплыми смоляными волосами, до которых хотелось дотронуться.

— Ты меня заметила? — улыбнулся Букварь, и улыбка у него получилась виноватая.

— Я тебя видела здесь каждый день.

— Каждый день?..— расстроился Букварь.

— А ты думал?..

— Ага,— сказал Букварь,— а я думал…


Каталог: archive
archive -> Отчет по рынку катодных блоков 05 мая 2011 года г. Москва
archive -> -
archive -> Техническое задание На право заключения договора на поставку питьевой воды для гуп вцкп «Жилищное хозяйство» основные требования
archive -> 2(49) 2015 Апрель Июнь
archive -> 1(48) 2015 Январь Март
archive -> Гумеров Р. А., Рудов А. А., Потемкин И. И. Аспирант
archive -> Суффиксы существительных как средство выражения модификационного значения субъективной оценки в русском и белорусском языках
archive -> Ономасиологический подход к описанию частных значений несовершенного вида русского глагола


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   19


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница