Содержание от редактора история



страница14/21
Дата13.06.2016
Размер4.18 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   21

Библиографический список

  1. Грабельников, А.А. Работа журналиста в прессе: учеб. пособие / А.А. Грабельников. – М. : РИП-Холдинг, 2005. – С. 265.

  2. Мордовская, Е.И. Деловое издание в системе периодической печати. Типообразующие факторы, характер становления и развития: дис. … канд. филол. наук / Е.И. Мордовская. – М., 1998. – С. 18.

  3. Кажикин, А.А. Типология отечественной региональной прессы рубежа XX-XXI веков: На примере печатной периодики Воронежской области: дис. … канд. филол. наук / А.А.Кажикин. – Воронеж, 2004. – С. 176.

  4. История русской журналистики XVIII-XIX веков: учебник / Л.П. Громова, М.М. Ковалева, А.И. Станько, Ю.В. Стенник [и др.]; под ред. Л.П. Громовой. – 2-е изд., испр. и доп. – СПб. : изд-во СПб. ун-та, 2005. – С. 442-443.

  5. Печать в старом Ставрополе // Любимый город. – 1997. – № 2 (январь). – С. 2.

  6. История русской журналистики XVIII-XIX веков: учебник / Л.П. Громова, М.М. Ковалева, А.И. Станько, Ю.В. Стенник [и др.]; под ред. Л.П. Громовой. – 2-е изд., испр. и доп. – СПб. : изд-во СПб. ун-та, 2005. – С. 581.

  7. Треплев (Смирнов), А.В. «В хлебном городе» / А.В. Треплев (Смирнов) // Есть на Волге утес – Куйбышев, 1917. – С. 69-75.



В ПОИСКАХ АУДИТОРИИ:

ИЗ ИСТОРИИ СТАНОВЛЕНИЯ РУССКОЙ МАССОВОЙ ЖУРНАЛИСТИКИ
Г.И. Щербакова
История изданий не прогрессивно-демократического направления почти не изучена, между тем их издательская практика любопытна и поучительна как для практика, так и для ученого. Аудитория оппозиционных изданий формируется проще, особенно в условиях, когда оппозиция только складывается, не распадаясь на идеологические потоки, увлеченные разными социально-политическими программами. Издания нейтральной идейной окраски, старающиеся удержаться и от официального направления, и от оппозиционного, вынуждены обращаться к аморфной читательской массе, и приемов, организующих ее внимание, может быть много. Сведения о том, как разные издания строили свою редакционную политику, в какие времена и на чем делали акцент, собирая или теряя аудиторию, может быть полезным уроком для современного практика или полем для обобщений для ученого.

Среди изданий, которые во многих учебниках чуть ли не брезгливо относились к консервативно-охранительному направлению, были два, имеющие длинную и любопытную историю: журнал «Сын Отечества» и газета «Русский инвалид». Журнал «Сын Отечества» появился в Петербурге в 1812 г. на волне патриотического подъема, охватившего русское общество во время войны с Наполеоном. Н.И. Греч, создатель журнала, вспоминал, что его «сумасшедшая» идея была поддержана сначала С.С. Уваровым, товарищем министра народного просвещения, а затем и царской семьей, которая оказала начинающему журналисту финансовую поддержку в 1000 руб. (т. е. два годовых жалования рядового чиновника). В каждом номере «Сына Отечества» публиковались воззвания и статьи, укреплявшие дух патриотизма, гордости за героические традиции России. Образ противника рисовался в сатирической окраске, что подчеркивалось публикацией политических карикатур художника Венецианова. Потребность в оперативности обусловила еженедельную периодичность. Журнал отличало разнообразие жанров: помимо сводок с театра войны здесь печатались художественные произведения, главным образом, военно-патриотической тематики. Журнал был тепло принят русской литературной общественностью и читателями. Идейно-тематическая направленность журнала оказалась настолько продуктивной, что через полгода вызвала к жизни новое периодическое издание – газету «Русский инвалид», в чем Н.И. Греч увидел недобросовестную конкуренцию.

Первый номер газеты «Русский инвалид» вышел 1 февраля 1813 г. Она была основана П.П. Памианом-Пезаровиусом с благотворительной целью: «Русский инвалид» не только передавал свой доход в пользу раненых, но и выступал организатором многочисленных пожертвований в пользу героев Отечественной войны 1812 года. «Русскому инвалиду» была дарована привилегия первой публикации военных сводок, что обеспечило ему растущий интерес публики. Газета первое время выходила на шести полосах, форматом чуть большим, чем современный А4. На первых трех полосах располагались российские и иностранные известия, а последние три полосы носили название «Прибавлений», где помещались «Разные известия», сведения о пожертвованиях и «Отчеты о состоянии кассы журнала «Русский инвалид». После войны Пезаровиус расширил формат газеты: она приблизилась к современному А3, а ее тематический спектр стал более разнообразным: появились рубрики «Новости», «Устные известия», а также фельетоны и театральные рецензии, автором которых был известный в то время поэт И. Козлов.

Растущий успех «Русского инвалида» знаменовался также размещением конторы на Невском проспекте и сотрудничеством с известным издателем А. Плюшаром. Важен был сам факт, что газета печаталась в Сенатской типографии. Все это вызвало неудовольствие Н.И. Греча, который считал, что Пезаровиус воспользовался его идеей патриотического журнала, которую он воплотил на полгода раньше в «Сыне Отечества». Между изданиями началось соревнование в патриотизме и верноподданичестве, которое означало борьбу за покровительство власти и внимание публики.

«Сын Отечества» первоначально менее тяготел к официозу, нежели его конкурент, что и позволило «Русскому инвалиду» занять информационную нишу, находящуюся ближе к власти, а «Сыну Отечества» через год пришлось двигаться в ином направлении: редактор стал усиленно развивать в нем литературную составляющую. С 1814 г. журнал преимущественно становится литературным, что обусловило его взлет в преддекабристский период. Н.И. Греч вместе со всей образованной Россией был исполнен симпатии к реформаторским идеям, вот почему он предоставил страницы своего издания будущим декабристам и их единомышленникам. В Петербурге – столице империи – рождались проекты нового развития России. Их опорной точкой стала тема народного героизма, на базе которой развивались более радикальные идеи. Примером такого расширения смысла можно считать статью Ф. Глинки «Рассуждения о необходимости иметь историю Отечественной войны в 1812 году» [СО, 1816, № 4], где автор подчеркивал обязанность историков осмыслять победу в войне как результат совокупных усилий всего народа.

Другим направлением публицистики была тема народа и власти; с программными статьями по ней выступил профессор Царскосельского лицея Куницын. В одной из них анализировалась взаимосвязь экономики государства с правовым и материальным положением крестьян, другая была посвящена конституции как институту ограничения привилегий одних и охраны прав других социальных слоев. Статьи Куницына были написаны под сильным влиянием Н.И. Тургенева, петербургского аристократа и мецената, исповедовавшего радикальные идеи.

Еще одним признаком оппозиционности журнала являлась его ориентация на романтизм как эстетику, декларировавшую свободу личности, призыв к избавлению от культа условностей. Все ведущие романтики, «родившиеся на брегах Невы», были постоянными авторами журнала: А. Грибоедов, А. Дельвиг, П. Катенин, В. Кюхельбекер, П. Плетнев, будущий ректор Петербургского университета, и А.С. Пушкин.

Два издания с одинаковой направленностью плохо уживались на тесном информационном поле, каждое стремилось найти свою нишу, стать интересным своей читательской группе. С 1816 г. газета Пезаровиуса стала именоваться «Русский инвалид или военные ведомости», ее логотип украсился виньеткой, символизирующей переход издания в ведение Комитета о раненых. Объем газеты уменьшился до 4 полос, но зато периодичность стала ежедневной, кроме понедельника. В «Русском инвалиде» печатались распоряжения императора, а в рубрике «Российская военная история» – биографии известных военачальников, отличившихся воинов и рецензии на книги военных историков. В середине 1822 года появляется рубрика «Заграничные известия», что было связано с назначением нового редактора: в последней декаде марта в газете было напечатано объявление, где сообщалось, что с «высочайшего соизволения Коллежский советник Войеков принял издательство и признал за полезное сделать в газете перемены». Новый редактор, взявший «Русский инвалид» в аренду, особо подчеркнул, что в газете будут помещаться следующие статьи: «Высочайшие приказы по армиям и флотам, которые более ни в каких ведомостях помещаться не будут». Кроме того, Войеков обещал печатать топографические, статистические и исторические описания разных частей России и других государств, новости литературные, в том числе небольшие лучшие стихотворения и прозаические произведения, библиографию, особенно книг по военному искусству, новости наук, искусств и художеств, исторические анекдоты и путешествия. Очевидно, что новый редактор сделал попытку «объять необъятное» и выйти за рамки ранее заявленного типа издания. Но увеличение конкуренции (с 1825 г. стали выходить издания со столь же широкой программой: «Московский телеграф» и «Северная пчела») и запрет на публикацию политических и заграничных известий не дали реализоваться планам А.Ф. Войекова, чье издание ввязалось в затяжную, основанную на личных счетах, войну почти со всеми крупными литераторами, что окончательно отвратило публику.

Н.И. Греч тоже вынужден был скорректировать редакционную политику, опасаясь за журнал из-за резкого поворота Александра I вправо в 1818 году. Из прежних приоритетов на страницах «Сына Отечества» сохранилась лишь приверженность романтизму. С 1825 г. соредактором стал Ф.В. Булгарин, добившийся в 1829 г. соединения «Сына Отечества» со своим «Северным архивом». Этот союз негативно сказался на репутации журнала «Сына Отечества». Про Греча можно сказать, что он всегда к кому-нибудь присоединялся, но в данном случае он стал неразличим на фоне колоритной эпатажности компаньона настолько, что их стали воспринимать как «грачей-разбойников». Вплоть до 1845 г. журнал старался выжить, о чем говорит лихорадочная смена периодичности: в 1825-1828 гг. – 2 раза в месяц, в 1829-1836 гг. – еженедельно, в 1837 – 2 раза в месяц, в 1838-1840 – ежемесячно, в 1841 – еженедельно, в 1842-1844 гг. – ежемесячно. О том же говорит смена редакторов: Н. Греч, Ф. Булгарин, Н. Полевой, О. Сенковский, К. Масальский. В журнальных обозрениях начала 1840-х годов В.Г. Белинский лишь изредка упоминал «Сына Отечества», почитая его за «литературного мертвеца». С 1852 г. журнал под редакцией К. Масальского выходил нерегулярно, а с 1854 – прекратил свое существование.

После смерти Войекова в 1840 г. редактором «Русского инвалида» опять становится Пезаровиус. Он оставляет претензии на универсальность издания, тем более что спектр русской журналистики, в том числе специализированной, постоянно расширяется. Символично даже то, что он перевел контору с Невского проспекта, т. е. из центральной и престижной части столицы, разместив ее у Полицейского моста в магазине книготорговца Ю.А. Юнгмейстера, где она оставалась почти 20 лет. Пезаровиус старался поддерживать невысокую цену на издание – 15 рублей (тогда как у Войекова ранее было 35 руб., а у Ф.В. Булгарина в «Северной пчеле» – 40 руб.), издавая ежедневную газету объемом в 4 страницы. Более половины нижней части трех первых страниц занимал «подвал», где печатались «Журнальные заметки», «Смесь» и «Библиография», в основной части размещались «Высочайшие приказы» (о назначениях и переводах, наградах и увольнениях), а также «Внутренние» и «Иностранные известия».

Помещая столь разнородную информацию на страницах газеты, редактор пытался в одной упряжке соединить «коня и трепетную лань», однако при поддержке военного министерства газета дожила до бурных 1860-х гг. Этот период общественного подъема и государственного реформирования вызвал к жизни немало новых изданий и придал силы старым. В 1861 г. «Русский инвалид» значительно изменился, стал другим его логотип: на смену суровому рубленому шрифту пришла славянская вязь, формат увеличился до А2, что говорило о заявке на публицистику, во всем содержании были видны симпатии к демократическим преобразованиям. В первой половине 1861 г. газета дает публицистические отклики на отмену крепостного права, и в их числе – выступления известного ученого и журналиста, бывшего крепостного, М. Погодина. Тогда же газета с сочувствием пишет о смерти Т. Шевченко и об учреждении «Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым». Многие фельетоны посвящаются критике сословного чванства; в качестве положительных героев изображаются разночинцы, студенты, «люди с идеями». 1 сентября 1861 г. печатается объявление об изменении формата газеты при сохранении цены, о новом составе редакции и ее переезде на угол Невского проспекта и Адмиралтейской площади, недалеко от Генерального штаба.

Под редакцией Н. Писаревского «Русский инвалид» получил новый подзаголовок: «Газета военная, политическая, литературная и ученая», что отражало стремление усилить общественное значение издания и вполне соответствовало либеральным настроениям как в правительстве в целом, так и в Генштабе. Но полученные привилегии редакция использует осторожно, одной из первых применяя принцип разделения факта и мнения, для осуществления чего при «Русском инвалиде» была учреждена газета «Современное слово», в которую была почти полностью выведена собственно публицистика, а в «Русском инвалиде» осталась фактическая составляющая: «Высочайшие приказы» по разным военным ведомствам, затем «Заграничная военная хроника» и «Казенные объявления», и это при том, что газета получила право печатать частные объявления. Попытка совместить две тактики оказалась неудачной, вернее, несвоевременной: во второй половине 1862 г. правительство перехватило у общества инициативу, а начавшееся польское восстание придало другое направление патриотическим настроениям (на смену самокритике пришло недоверие к вольнодумцам, подталкивающим империю к развалу).



С отстранением Н. Писаревского для «Русского инвалида» настали другие времена: газета-спутник закрылась, демократическим настроениям был прекращен доступ на страницы издания, которое получило новый подзаголовок – «официальная газета военного министерства», а с 1869 года стало просто «Газетой военной». В логотип вернулся рубленый шрифт подстать сухому официозу изложения. Газета изменила периодичность: она выходила уже не ежедневно, а 3 раза в неделю: в воскресенье, вторник, четверг, но ее объем увеличился до 8 страниц, хотя это происходило за счет уменьшения формата до А3. Газета выходила в «связке» с «Военным сборником», подписка на два издания сразу сулила значительные (до 50 %) скидки, что означало серьезное намерение Военного министерства усилить пропагандистскую работу в армии. У «Русского инвалида» уже не было намерений расширять аудиторию за счет материалов, интересных для других слоев общества, окончательно установился тип издания – специализированная газета, имеющая четкую целевую аудиторию. Цельность программы была видна в системе рубрик, где уже не нашлось места ни литературным или театральным новостям, ни публицистике, а преобладали информационные заметки, официальные сообщения, сведения телеграфных агентств, отчеты, приказы, инструкции. Подробно освещались «Высочайшие указы по Военному ведомству», внутренняя политика, последствия международных событий для русской армии. Например, печатались известия об открытии Суэцкого канала и его военном значении, о проекте Женевского договора о помощи раненым и т. д. Только на последней, восьмой странице, размещаются объявления о продаже книг или подписке на другие журналы. Этот тип газета сохранила и после отсоединения от «Военного сборника» в 1869 г. вплоть до самой революции 1917 г.

Новая страница в истории «Сына Отечества» также началась с восхождения на престол Александра II, с 1856 г. Хотя требования к журналистике смягчились, все еще трудно было добиться разрешения на новое издание, вот почему А.В. Старчевский вспомнил о впавшем в «летаргический сон» журнале. Адальберт Викентьевич Старчевский, историк по образованию, уже 8 лет исполнял обязанности помощника редактора «Библиотеки для чтения». Стремясь к самостоятельной деятельности, он уговорил К. Масальского уступить ему права на «Сына Отечества». В воспоминаниях Н.И. Греча говорится, что К. Масальский испытывал почти те же сомнения, как и гоголевские помещики в ответ на предложение продать «мертвые души», но его материальные обстоятельства были настолько стеснены, что он рискнул пойти на сделку и с удивлением узнал, что его права на бренд еще действенны. Став хозяином «Сына Отечества», А.В. Старчевский сумел применить на практике знания, полученные у О.И. Сенковского, не ограничивая себя «устарелыми» моральными эстетическими взглядами учителя, а также воспользовался его связями. Объявление в первом номере обновленного «Сына Отечества» извещало, что «контора журнала находится в Санкт-Петербурге при книжном магазине Придворного книгопродавца А. Смирдина», то есть в центральной части Невского проспекта – престижном и многолюдном месте. Успеху издания содействовала и рационально высчитанная ценовая политика: А.В. Старчевский снизил стоимость подписки более чем в 10 раз по сравнению с однотипными изданиями: «подписная цена за год 4 р. сер. По Петербургу, с доставкою на дом – 5 р. сер.». Редактор сделал издание доступным средним слоям населения, среди которых стало много грамотных людей, интересующихся положением дел в предреформенной России. Компромиссным был и тип издания: сохраняя старое звание журнала, «Сын Отечества» на самом деле превратился в газету. День выхода тоже был выбран удачно – воскресенье, день, свободный от службы, что гарантировало изданию внимание разных слоев аудитории и перспективы обсуждения в семейном и дружеском кругу. И это должно было подогревать интерес публики. Содержание было разнообразным, что также было рассчитано на широкие круги. Наряду с постоянными рубриками были и сменные. Если постоянные демонстрировали приоритеты редакции («Внутренние известия», «Иностранные известия», «Провинциальная хроника», «Библиографические известия», «Словесность»), то сменные рубрики акцентировали новости, а их название передавало отношение редакции. А.В. Старчевский пошел на смелый ход: не имея спецкоров и собкоров, он стал перепечатывать самые острые и важные новости из других газет: «Северной пчелы», «Санкт-Петербургских ведомостей», «Русского инвалида», предлагая читателю своеобразный дайджест самых интересных публикаций из недоступных по цене или содержательному уровню изданий. Этот прием насторожил редакторов-конкурентов, но первым стал защищать свои представления об авторском праве Ф. Булгарин, имевший большой опыт журнальных войн. Он ввязался в драку, когда увидел, что в «подвале» первой полосы появились «Листки Барона Брамбеуса», где стал печатать свои фельетоны О.И. Сенковский. Последний всегда остро чувствовал духовные запросы аудитории, а его креативность как редактора была абсолютно признанной и потому опасной для конкурентов. Попытка Булгарина высмеять журналиста успеха не имела, а журнальная склока лишь придала известности молодому изданию.

«Сын Отечества» динамично увеличивал свою аудиторию: за 1856-1857 гг. тираж составил 6 тысяч, к концу 1858 г. – 8 тысяч, в 1860-1861 г. еще удвоился и продолжал расти; самым высоким показателем стал тираж в 26 тысяч. В 1862 г. А.В. Старчевский перевел газету на ежедневный формат. В программной статье, опубликованной в «Русском инвалиде»(28.08.1861), он заявил, что темпы развития общества в связи с производимыми реформами таковы, что еженедельные газеты не успевают освещать картину действительности и поневоле должны уступить место ежедневным. Кроме того, он утверждал, что большинство ежедневных газет придерживаются старой информационной модели и не все их внимание «обращено на Россию, когда приводится в исполнение великий крестьянский вопрос». А.В. Старчевский предложил читателю новую модель: в будние дни газета будет носить информационный, а в воскресенье – аналитический и культурно-просветительский характер. Впервые в истории периодической печати редактор пообещал, что «выход газеты не будет прекращаться и в праздничные дни». А.В. Старчевский продолжал лидировать по дешевизне подписки: «Сын Отечества» выходил в будни объемом 1 п. л., в воскресенье – 3 п. л., «таким образом, читатель получал в год вместо 160 п. л. – 470 п. л., т. е. в три раза больше за 6 руб. сер. по Петербургу и 7 руб. по России».

Формат газеты был чуть больше современного А3, полоса делилась на три колонки. Объем статей был большим, рассчитанным не на просматривание, а на внимательное чтение. Полосы выглядели скучновато, зато на последней странице печатались карикатуры, без которых уже не мыслилась общественно-политическая газета.

«Сын Отечества» выбрал своей целевой аудиторией средний класс, обычно отличающийся политическим и эстетическим консерватизмом. Газета была далеко не оппозиционным изданием, это видно по негативным отзывам в 1863 г. на публикацию в «Современнике» романа Чернышевского «Что делать?». Установка на согласие с правительственной политикой видна и на протяжении 1863-1864 гг., во время польского восстания. Почти каждый номер начинался с материалов из Польши и Литвы, что показывает, какое значение редакция придавала этим событиям. Оценка действий польских повстанцев выдержана в имперском духе. «Сын Отечества» сочувственно отзывается о выступлениях «Московских ведомостей» М.Н. Каткова по польскому вопросу; были случаи перепечатки оттуда статей. Подводя итог своей журналистской деятельности в период реформ, А.В. Старчевский писал, что «Сын Отечества» стремился к полноте сообщаемых фактов, не забегал вперед, не имел претензий быть предсказателем», старался выдержать баланс между событиями разного масштаба и, наряду с информацией об идущих в стране преобразованиях, рассказывал об их влиянии на быт людей, уделял много внимания реформе образования. Ориентацию на массового читателя А.В. Старческий стремился сохранить на всем протяжении своего редакторства, даже перестав быть издателем «Сына отечества».

А.В. Старчевский был одним из первых петербургских медиа-предпринимателей. Будучи учеником О.И. Сенковского, он в некоторых отношениях повторил и его судьбу. Долго и упорно сколачивая капитал на собственное дело, скитаясь по убогим квартиркам, он за пять лет издания «Сына Отечества» становится владельцем дома в центральной части Петербурга и местом нахождения конторы указывает собственный дом, сначала «у Почтамтского висячего моста на набережной реки Мойки, 48», затем «у Почтамтского моста в Прачечном переулке, 4». Одни из современников помнят его «блестящим богатым барином» (П. Быков), другие (С.Н. Шубинский) – постаревшим, нуждающимся журналистом, распродающим автографы знаменитых корреспондентов. Его архив в Пушкинском Доме содержит кипы долговых расписок, вызовов в полицию за неуплату долгов, квитанций от ростовщиков – все приметы литературного быта, знакомые современному читателю по романам Достоевского.

Российская печать к концу XIX в. представляла широко разветвленную тематическую и типологическую систему, и закрепление за «Русским инвалидом» постоянной информационной ниши – среднего и высшего военного состава – было целесообразным и оправданным, только однажды название места издания изменилось: со времени вступления России в мировую войну в 1914 г. редакция печатала Петроград вместо Петербург.

Хлеб издателя периодической прессы всегда был нелегким, труд огромным и далеко не всегда стабильно вознаграждаемым, а надежды на прибыль часто таяли из-за переменчивости общественных настроений. Даже высокотиражные издания искали либо правительственных субсидий (как «Русский инвалид»), либо покровительства мецената (что ожидало «Сына Отечества», которое за векселя А.В. Старчевский отдал богатому мукомольному фабриканту, отказавшись со временем и от редактуры). Надежнее было изучение запросов публики, потому что только так журналистика могла обрести свое место в общественной жизни страны, но на пути к успехам независимых газет лежало усвоение опыта разных изданий, в том числе «Русского инвалида» и «Сына Отечества».
Библиографический список


  1. Лисовский, Н.М. Периодическая печать в России (1703-1903) / Н.М. Лисовский // Литературный вестник. – 1903.

  2. Литературно-библиографический сборник / под ред. Л.К Ильинского // Труды комиссии по описанию журналов XIX в. – Пг., 1918.

  3. Русская периодическая печать: 1702-1884 гг. / под ред. А. Дементьева, А. Западова, М. Черепахова. – М., 1984.

  4. История отечественной журналистики XVIII-XIX вв. / под ред. Л.П. Громовой. – СПб., 2005.

  5. Греч, Н.И. Записки моей жизни / Н.И. Греч. – СПб, 1886.

  6. Старчевский, А.В. Воспоминания старого литератора / А.В. Старчевский // Исторический вестник. – 1888. – № 10; 1889. – № 9-10.




ИНОСТРАННЫЕ

ЯЗЫКИ

УДК 811.112.2.09



ОСОБЕННОСТИ ТЕМАТИКИ И ФОРМЫ

НЕМЕЦКИХ ЭКСПРЕССИОНИСТСКИХ СОНЕТОВ
Т.Н. Андреюшкина
В статье рассматриваются такие темы экспрессионистской лирики, как тема «большого города», «безумного времени», одиночества, мотивы смерти и упадка, свойственные рубежу века. К анализу привлекаются стихотворения Г. Гейма, Г. Тракля, Т. Дойблера, Ф. Верфеля, П. Цеха и др. Относительно строгая форма сонетов соблюдается немногими сонетистами. Часто экспрессионисты отказываются от рифмы, сонетного размера, пишут свободным стихом. В статье отмечено также значение экспрессионизма для развития современной немецкой поэзии.
В немецком экспрессионизме особое место было отведено сонету. «Доля сонета в общем объеме экспрессионистской лирики так велика, что не считаться с ним невозможно» [4, с. 423]. Экспрессионистский стиль возникает в противовес импрессионизму и отличается от него предчувствием мировых катаклизмов. В этом новом, «динамичном, гротескном, агрессивном стиле» (Пауль Раабе) была создана лирика большого города. Желание экспрессионистов жить здесь и сейчас соединялось со стремлением к революционным изменениям в мире. Одновременно в этой лирике усиливаются мотивы смерти и упадка, свойственные рубежу века, вызванные предчувствием предстоящих потрясений.

Настроение общества начала ХХ в. выразил В. Клемм в своем знаменитом сонете «Мое время». Как врач, Клемм констатирует состояние безумия, охватившее время, в которое он жил. Цивилизация не принесла его поколению расцвета искусства, науки и общества, поэт пророчески предвещает «охоту на книги, как на ведьм», которая развернется во время прихода нацизма к власти. Говоря о «сворачивании души до ничтожных комплексов» как о главной потере времени, Клемм предвещает гибель этого мира. Этот сонет нашел отклик во второй половине века в сонете К. Мекеля «Справа и слева» (Rechts und links) из его цикла тенсон «Глупость подставляет нас под нож», написанных с Ф. фон Терне. Название этого сонета восходит к предпоследней строке сонета Клемма. Тема времени в целом будет неоднократно повторяться в немецкой сонетистике.




Meine Zeit

Мое время

Gesang und Riesenstädte, Traumlawinen,

Verblaßte Länder, Pole ohne Ruhm,

Die sündigen Weiber, Not und Heldentum Gespensterbrauen, Sturm auf Eisenschienen.


Города-исполины, лавины во сне,

Поблекшие земли, полюса без славы,

Грешные женщины, нужда и геройство,

Видения призраков и бум на железных дорогах.



In Wolkenfernen trommeln die Propeller.

Völker zerfließen. Bücher werden Hexen.

Die Seele schrumpft zu winzigen Komplexen.

Tot ist die Kunst. Die Stunden kreisen schneller.



В облаках – шум пропеллеров. Народы

Распадаются. Охота на книги, как на ведьм.

Душа сжимается до комка комплексов.

Искусство умерло. Время несется все быстрее.



O meine Zeit! So namenlos zerrissen,

So ohne Stern, so daseinsarm im Wissen

Wie du, will keine, keine mir erscheinen.


Мое время! Без имени, полное сомнений,

Без путеводной звезды, его бытие и знания

Жалки. Было ли еще такое когда-нибудь?


Noch hob ihr Haupt so hoch niemals die Sphinx!

Du aber siehst am Wege rechts und links

Furchtlos vor Qual des Wahnsinns Abgrund weinen!

[14, 40]


Сфинкс так высоко не поднимал главы,

Но ты, шагая через пропасть, бесстрастно

Глядишь на безумные мучения в аду.

[Перевод автора]


Выразителем настроений первой половины ХХ в. явился также Теодор Дойблер (1786-1934), сонеты которого воспринимались как предвещания оракула. Таковы его сонеты раздела «Жемчужины Венеции» из сборника «Северный свет» (1910), «Звездный путь» (1915), «Гимн Италии» (1916), «Аттические сонеты» (1924) и «Песни о Греции». Характерной чертой поэзии Дойблера является ее звуковая сторона, поэтическое звучание. Он пишет по-немецки как итальянец, так как родился в Италии. О том, что стихи нужно в первую очередь слушать, он пишет в сонете «Сущность песни». Этим он напоминает Клеменса Брентано, по происхождению наполовину итальянца, музыкальная поэзия которого завораживает. Не случайно один из любимых мотивов Дойблера – странствие (сонеты «Воспоминание», «Язычество»), столь любимое романтиками. В «Гимне Сицилии» звучат мифологические мотивы. «Ода Флоренции» и «Какаду» показывают склонность Дойблера к гротеску, изображению призраков. Содержание этих сонетов противоречит выверенной лирической форме, контрастирует со строгой композицией. Односложные слова создают своеобразный ритм стаккато. Сонет «Одиночество» метафорически изображает послевоенную ситуацию, время разочарования, разобщенности, утраты чувства единства со своим поколением.




Einsam

Одиночество

Ich rufe! Echolos sind alle meine Stimmen.

Das ist ein alter, lauteleerer Wald.

Ich atme ja, doch gar nichts regt sich oder hallt.

Ich lebe, denn ich kann noch lauschen und ergrimmen.




Я зову! Мой голос не отдается эхом

В старом, беззвучном лесу.

Я дышу, но на мое дыханье ничто не отзовется.

Я жив и все еще внимаю звукам и страданью.




Ist das kein Wald? Ist das ein Traumerglimmen?

Ist das der Herbst, der schweigsam weiter wallt?

Das war ein Wald! Ein Wald voll alter Urgewalt.

Dann kam ein Brand, den sah ich immer näher klimmen.




Это не лес? Лишь тлеющие угли снов?

В странствие собралась безмолвно осень?

Это был лес! Полный древней мощи.

Потом пожар, я видел его приближенье.




Erinnern kann ich mich, erinnern, bloß erinnern.

Mein Wald war tot. Ich lispelte zu fremden Linden,

Und eine Quelle sprudelte in meinem Innern.


Воспоминания, одни воспоминания.

Мой лес мертв. Я шептался с чужими липами,

И источник клокотал в моей груди.


Nun starr ich in den Traum, das starre Waldgespenst.

Mein Schweigen, ach, ist aber gar nicht unbegrenzt.

Ich kann in keinem Wald das Echo-Schweigen finden.

[14, 63]


И вот, застывший лесной призрак, я остаюсь

Во сне. Мое молчание тоже ограничено.

Ни в чьем лесу мне не услышать эхо моего молчанья.

[Перевод автора]


Одним из значительных поэтов экспрессионизма был Георг Гейм (1887-1912), проживший очень короткую жизнь. Предшественниками Гейма были, по мнению самого поэта, Й.К. Гюнтер, Я.М.Р. Ленц, Ф. Гёльдерлин, Г. Клейст, К.Д. Граббе, Г. Бюхнер, Н. Ленау. Это поэты драматической судьбы. Гейм признавался, что нуждается в сильных внешних переживаниях, его лирический герой желал бы быть свидетелем баррикадных боев, революций, войн. Сборники его стихотворений «Вечный день» и «Umbrae vitae» были созданы за два года и появились в 1912 году. Все стихотворные циклы Гейма содержат сонеты. Он относится к поэтам, которые не нарушают строгой формы сонета. В его раннем сборнике «Вечный день» не так много сонетов, но в других они занимают значительное место. Цикл «Марафон» представляет нашему взору поля битв, заканчиваясь показом процессии, движущейся в Аид. Гомеровский мифологизм дополняется здесь точностью деталей. В «Горе св. Жана» мы становимся свидетелями событий французской революции и гибели ее выдающихся деятелей, находившихся по разные стороны борьбы. В сонете о Людовике XVI выбрана нехарактерная для сонета тема – казнь французского короля. Другая особенность этого сонета – специфический ритм, свойственный экспрессионистской лирике: строка состоит из двух-трех предложений, либо из предложения с несколькими обособлениями, что делает ритм рубленым, толчкообразным.




Louis Capet

Луи Капет

Die Trommeln schallen am Schafott im Kreis,

Das wie ein Sarg steht, schwarz mit Tuch verschlagen.

Drauf steht der Block. Dabei der offene Schragen

Für seinen Leib. Das Fallbeil glitzert weiß.



Стук барабанов вкруг эшафота.

Эшафот крыт черным, как гроб.

На нем машина. Доски разомкнуты,

Чтобы вдвинуть шею. Вверху острие.




Von allen Dächern flattern rot Standarten.

Die Rufer schrein der Fensterplätze Preis.

Im Winter ist es. Doch dem Volke wird heiß,

Es drängt sich murrend vor. Man läßt es warten.



Все крыши в зеваках. Красные флаги.

Выкрикивают цены за места у окон.

Зима, но люди в поту.

Ждут и ворчат, стискиваясь теснее.




Da hört man Lärm. Er steigt. Das Schreien braust.

Auf seinem Karren kommt Capet, bedreckt,

Mit Kot beworfen und das Haar zerzaust.


Издали шум. Все ближе. Толпа ревет.

С повозки сходит Капет, забросанный

Грязью, с растрепанной головой.


Man schleift ihn schnell herauf. Er wird gestreckt.

Der Kopf liegt auf dem Block. Das Fallbeil saust.

Blut speit sein Hals, der fest im Loche steckt.

[13, 157]



Его подтаскивают. Его вытягивают.

Голова в отверстии. Просвистела сталь.

И шея из доски отплевывается кровью.

(Перевод М.Л. Гаспарова)

[1, 32]

«Согласно с законами его поэтики, оба терцета или один последний содержат в его сонетах «перевертыш» – образ «второй действительности», неясно мерцавшей на протяжении всего стихотворения, изменение перспективы, иной горизонт, перемену точки зрения, перелом в субъектно-объектных отношениях», - отмечает Н.С. Павлова [3, с. 346]. Как и в сонете «Голод», мертвое тело, словно живое, «отплевывается кровью». Столкновение нескольких точек зрения в сонетах Гейма («Робеспьер», «Россия», «Ночь», «Савонарола», «Война», «Пилат» и др.) придает им балладный характер.

Мотив смерти объединяет циклы «Весна» и стихотворения о Берлине. Социальный пафос соединен в них с языком кабаре. Гейм часто изображает отталкивающе-ужасные картины действительности, техника изображения остается всюду прежней: краткие высказывания, следующие одно за другим, использование самых необходимых определений и ярких красок. Поэт пытается запечатлеть момент, свидетелем которого он стал, что напоминает «Криминальные сонеты» его единомышленников по перу. Гейм относится к поэтам, которые, в целом, не нарушают строгой формы сонета. В катренах им часто используется более двух рифм, а в терцетах только две. Все это должно было поэтически обуздать бурный поток образов и картин.

Сонеты Георга Тракля (1887-1914) немногочисленны, но знамениты. Его первый сборник «Стихотворения» (1913) содержит только пять сонетов, среди них – «Сон зла» и «Падение». Издание следующего года «Себастьян во сне» добавило еще один сонет – «Афра». Шесть опубликованных сонетов дополняются девятью неопубликованными из его наследия. Некоторые из них имеют два-три варианта. Сонет «Ужас» описывает состояние лирического «я», увидевшего в зеркале Каина, своего убийцу. Прием, показывающий двойника в зеркале, будет применяться поэтами конца ХХ в., например, Т. Розенлёхером, П. Майвальдом, Б. Келер.

Среди сонетов Тракля следует выделить традиционные и экспериментальные, причем последние исследователями к сонетам не причислялись. К первым следует отнести «Распад» (abba cddc efe fef) (во второй редакции «Осень»), «На родине» (abba abba cdd cee), «Осенний вечер» (abba abba cdd cdd), «Афру» (abab cdcd efg efg), третье стихотворение цикла «Три сна» (abab cdcd efe gfg), «О тихих днях» (abab cdcd eef ggf), «Сумерки» – 1 (abba abba cdc dcd), – 2 (abab cdcd efe gfg), «Мрак» (abba cddc eef eef), «Благоговение» (abab cdcd eff egg), «Шабаш» (abba cddc eff egg), «Сказку» (abba abba cdd cee), «Декабрь» (во второй редакции «Декабрьский сонет») (abba abba cdd cee), третье стихотворение из цикла «У стен» (abab abab cdd cee), «Видение зла» (abba abba cdd ccd) (1-я, 2-я и 3-я редакции), безрифменный сонет «Мимо стен» (в 1-ой редакции – «В темноте»). Как мы видим, повторяющимся элементом рифмовок в катренах являются охватный способ рифмовки на 2 или 4 рифмы и перекрестный способ на 4 рифмы. Терцеты отличаются большим разнообразием компоновки, хотя ограничиваются двумя-тремя рифмами. Как пример традиционного сонета приведем сонет «Распад», в котором благодаря смене настроения и рифм явственно различаются две части: октава и секстет.


Verfall

Распад

Am Abend, wenn die Glocken Frieden läuten,

Folg ich der Vögel wundervollen Flügen,

Die lang geschart, gleich frommen Pilgerzügen,

Entschwinden in den herbstlich klaren Weiten.




По вечерам, под благовеста звоны

Смотрю на птиц таинственные стаи.

Они, в прозрачных далях исчезая,

Как богомольцы, тянутся колонной.




Hinwandelnd durch den dämmervollen Garten

Träum ich nach ihren helleren Geschicken

Und fühl der Stunden Weiser kaum mehr rücken.

So folg ich über Wolken ihren Fahrten.




В мечтах о них брожу тенистым садом,

О светлой участи их вижу сны я.

Остановились стрелки часовые,

Я с птицами за облаками рядом.




Da macht ein Hauch mich von Verfall erzittern.

Die Amsel klagt in den entlaubten Zweigen.

Es schwankt der rote Wein an rostigen Gittern,


Но ветром пробирает дрожь распада,

Дрозд жалобно поет на голой ветке,

Рыж виноград над ржавою оградой,


Indes wie blasser Kinder Todesreigen

Um dunkle Brunnenränder, die verwittern,

Im Wind sich fröstelnd blaue Astern neigen.

[17, S. 35]



И сумерками скрыт колодец ветхий.

В нем детских мертвых теней мириады.

И зябнущие астры льнут к беседке…

(Перевод К. Богатырева)

[7, 557]

К группе экспериментальных сонетов, на наш взгляд, относятся безрифменный сонет «Фён» (катрен, терцет, 1-стишие, 2 терцета), первое стихотворение из «Стихотворных комплексов» (секстет, 2 катрена), «Вечерняя песня» (состоящая из 6 строф, сгруппированных как 2-, 3-, 2-, 2-, 3-, 2-стишия), «Грезы» (3 редакция: два катрена, 2-стишие, катрен), третье стихотворения из «Себастьяна во сне» (2 терцета, 2 катрена). «Вечерняя песня» – один из интереснейших примеров новаторской формы сонета-вариации.




Abendlied

Вечерняя песня

Am Abend, wenn wir auf dunklen Pfaden gehn,

Erscheinen unsere bleichen Gestalten vor uns.




Вечерами, когда мы идем по темным тропинкам,

Перед нами возникают наши бледные образы.




Wenn uns dürstet,

Trinken wir die weißen Wasser des Teichs,

Die Süße unserer traurigen Kindheit.


Мучимые жаждой,

Из белых вод пруда мы пьем

Сладость нашего печального детства.


Erstorbene ruhen wir unterm Hollundergebüsch,

Schaun den grauen Möven zu.




Усопшие, мы покоимся под кустом бузины,

И следим за серыми чайками.




Frühlingsgewölke steigen über die finstere Stadt,

Die der Mönche edlere Zeiten schweigt.




Весенние облака плывут над мрачным городом,

Славные времена монахов ушли в безмолвие.




Da ich deine schmalen Hände nahm

Schlugst du leise die runden Augen auf,

Dieses ist lange her.


Когда я взял твои тонкие руки,

Ты тихо открыла удивленные глаза,

Это было так давно.


Doch wenn dunkler Wohllaut die Seele heimsucht,

Erscheinst du Weiße in des Freundes herbstlicher Landschaft.

[17, 38]


Когда темные звуки преследуют душу, в белом

Ты возникаешь в осеннем пейзаже своего друга.

[Перевод автора]

О сонете здесь напоминают два терцета, связанные между собой мотивом воспоминания о детстве и двумя короткими строчками в них (первой в первом и последней во втором терцетах), а также преобладающий пятистопный ямб и хорей, чередующийся с амфибрахием. Стихотворение близко по настроению жалобной, или элегической песне. «Вечерняя песня» построена как зеркальное отражение первых трех строф в последующих. В первых семи строках лирическое «мы» изображается в образах «вечных странников», третье двустишие – пограничная зона между двумя зеркально отражающимися частями стихотворения. В нем образы облаков, города и монахов из дальних времен объективируют повествование, чтобы затем сконцентрировать его на образах «я» и «ты», отношения между которыми относятся к далекому прошлому и настоящему, разбуженному поэтическими звуками.

Другое немаловажное стихотворение в этом ряду – «Фён», представляет собой другую вариацию сонета:


Föhn

Фён

Blinde Klage im Wind, mondene Wintertage,

Kindheit, leise verhallen die Schritte an schwarzer Hecke,

Langes Abendgeläut.

Leise kommt die weiße Nacht gezogen,




Слепое стенание на ветру, лунные зимние

Дни, детство, легкий отзвук шагов у черной

Изгороди, долгий вечерний звон.

Тихо надвигается белая ночь,




Verwandelt in purpurne Träume Schmerz und Plage

Des steinigen Lebens,

Dass nimmer der dornige Stachel ablasse vom verwesenden Leib.


Превращая в пурпурные сны муки и боль

Застывшей жизни, и колючий терновник

Вечно ранит бренное тело.


Tief im Schlummer aufseufzt die bange Seele,

Глубоко во сне вздохнет боязливая душа,


Tief der Wind in zerbrochenen Bäumen,

Und es schwankt die Klagegestalt

Der Mutter durch den einsamen Wald


Глубоко проникает ветер в разрушенные

Деревья и скорбящий образ матери

Мечется в одиноком лесу этой молчаливой


Dieser schweigenden Trauer; Nächte,

Erfüllt von Tränen, feurigen Engeln.

Silbern zerschellt an kahler Mauer ein kindlich Gerippe.

[17, 67-68]



Печали; ночи, полные слез, огненных

Ангелов. Серебристый звук издает у голой

Стены рассыпающийся детский скелет.

[Перевод автора]


Строфическую структуру этого сонета, состоящую из катрена, трех терцетов и одностишия, легко трансформировать в обычную сонетную композицию из двух катренов и двух терцетов, поскольку 8-я строка в поэтиках всегда рассматривалась как мост между двумя частями сонета и могла быть короче других, выделяясь даже графически. У Тракля она выделяется не только графически, но и строфически и синтаксически, будучи связанной с секстетом и, деля сонет, как и в «Вечерней песне», на две части из семи строк. Тем самым восьмая строка в «Фёне» оказывается пограничной. Она связана с предшествующими ей строфами, показывая прием обособления, но еще крепче она связана с секстетом, прежде всего, синтаксически, являясь частью одного из двух его предложений и благодаря анафорическому повтору. Н.Т. Рымарь указывает на то, что каждая новая строфа и даже строка в этом стихотворении образует новую ступень трансформации смысла: «Этот семантический механизм границы особенно важен для языка искусства, в особенности словесного: метафоризм и смысловой объем, глубина и многогобразие смысловых отношений в образе во многом обусловливаются актом изоляции слов и понятий, конкретизирующих, завершающих и одновременно развоплощающих их, порождающих потенциально бесконечный процесс умножения значений» [6, с. 33].

Как и «Вечерняя песня», «Фён» передает настроение печали, тоски, боли утраты, но здесь нет лирического «я». Читатель словно следует за ветром, наполненным звуками жалоб, церковного звона, шагов, вздохов: так образы зимнего пейзажа сменяются образами смерти. В тексте преобладают аллитерации, хотя есть и рифмы (Tage Plage, die Klagegestalt den einsamen Wald). Метрически строки выстроены здесь более контрастно, чем в традиционном сонете: четыре строки с шестью ударениями утяжеляют размер и напоминают гекзаметр, особенно первая строка с цезурой посередине стиха. Образ ветра получает в тексте посреднический характер: он становится свидетелем жизни и смерти, включает в себя звуки объективного мира и снов, холодной улицы, камней, деревьев и душевных страданий матери. Ветер уподобляется песне или поэзии, потому что полон разнообразных звуков, имитирующих реальность. О музыкальности, лежащей в структуре лирики Тракля, верно пишет Вальтер Метлагль: «На самом деле эта форма глубинного воздействия стихов Тракля обязана своим появлением, как это ни парадоксально, законам музыкального построения, как бы лишенным образности и превращенным Траклем в формообразующие принципы своей поэзии» [2, с. 10]. Поэтому такое большое значение приобретают в его сонетах структурные вариации.

Группу усеченных сонетов составляют стихотворения «В старой книге» (два терцета и два 2-стишия), «В темноте» (один терцет и два катрена), четвертое стихотворение из цикла «Сад сестры» (2 терцета, один катрен), «Час печали» (один катрен, 3 терцета), «У болота» (катрен, 2 терцета).

Группа расширенных сонетов состоит из «Детства» (2 обрамляющих катрена и 3 внутренних терцета), «Жалобной песни» (16 строк), «Вблизи смерти» (в 1-ой редакции: катрен, два терцета, катрен, 2-стишие), «Декабрь» (в 1-ой 1-ой редакции – «У болота»: катрен, 4 терцета, 2-стишие), «Сон путника» (в 1-ой редакции – «Путник»: 2 терцета, катрен, 1-2 терцета, 2-стишие).

Другие стихотворения Тракля отмечены вниманием к различным стихотворным формам: среди них встречаются рондель, октава, терцеты, близкие к сонету. Любимые строфы поэта – сонетные: катрен и терцет; чаще всего встречающиеся у него формы стихотворений – три или четыре катрена или терцета.

Относительно строгая форма сонетов, как у Гейма и Тракля, соблюдалась немногими сонетистами. Часто экспрессионисты отказываются от рифмы, пишут свободным стихом. Г.-Ю. Шлютер различает в экспрессионистских сонетах 4 типа отношений к «стандартному» метру: строгий, небрежный, разрушающий форму и создающий новую. Первые три ориентируются на 5-стопный ямб, последний от него отказывается [16, с. 127]. Поэты стремятся к вариативности, причем все типы отношений можно наблюдать уже в одном сонете. Примеры таких сонетов можно найти у Франца Верфеля («Сочувствие некоторым словам»), Й.Р. Бехера (нерифмованный двойной сонет «Тайный советник Б.»), Рудольфа Леонхарда (цикл «Голая жизнь») и др. Меньше отклонений от эндекасиллабо у Т. Дойблера и Э. Толлера.

Унаследованная от натурализма тема города выходит в экспрессионизме на передний план, ее можно встретить в сонетах Оскара Лерке («Голубой вечер в Берлине»), Георга Гейма («Город»), Пауля Больдта («На террасе кафе Йости», «Город»), Альфреда Вольфенштейна («Горожане») и др. П. Больдт (1885-1921), изучавший историю искусств, создает в своих сонетах удивительно живописные произведения. Его сборник стихов «Резвые кони!» (Junge Pferde! Junge Pferde! 1914) обращается к образу, чрезвычайно типичному и важному для экспрессионистской живописи, в особенности, известному по живописи Ф. Марка. Больдт по-экспрессиoнистски, отдельными яркими мазками рисует картину вечернего города: каждое его предложение дает законченный, очень насыщенный образ или деталь картины с преобладанием кроваво-красного, голубого и черного цвета. Его метафоры, чаще всего персонификации, неожиданны и многозначительны.




Stadt

Город

Unsere Stadt ist garnicht absolut.

In die roten, gefleckten Wolkenmassen

Sinken die Häuser abends wie zerlassen.

Voller Detail. Straßen und Lampenflut.




Наш город совсем не совершенен.

В красные, пятнистые массы облаков

Вечером, расплываясь, опускаются дома.

Видны детали. Улицы и поток огней.




Bekundetes Cafe voll Köpfen kocht.

Im Rock aus Schrei steht Liftfaßsäule steif.

Wind fliegt vorbei als dunkler Pferdeschweif.

Und Hurenlächeln brennt am Kleiderdocht.




Оживленное кафе кипит от посетителей.

Афиши кричат на онемевшей тумбе. Ветер

Пролетает мимо, как темный лошадиный хвост.

И пламя платьев вспыхивает со смехом вместе.




Tagestrottoir beschreiten Dunkel Träger.

Kleider mit alten flecken roten Munds.

Antlitz, auf Hirn gefaltet, friert blutlos.



На тротуаре появляются мужчины в темном.

На одежде – старые следы от накрашенных губ.

Лица, с морщинами на лбу, холодны и бескровны.


Ach: nahten reicherblutig Wälder uns

Der Stadt entschritten! Und wärmend und bloß

Himmel der Farbige, der blaue Neger.

[9, 242]


Ах, если бы леса живые укрыли нас,

Минуя город, и согрело б небо

В красках, голубой негр.

[Перевод автора]


«Голубой вечер в Берлине» Оскара Лерке (1884-1941), одного из мастеров пейзажной лирики, – стихотворение, в котором сливаются краски природы и города, человеческой жизни и природной стихии. Небо уподобляется воде, а вода – жизни. Человек – песчинка в руках неведомого разума и воли, он – игрушка в руках воды (природы) и неба (божественного разума). И все творения человека – лишь отражение существующих предметов и форм в природе, кажущаяся гармония человека и природы хрупка, и человек защищен, только находясь во власти высшего разума.




Blauer Abend in Berlin

Голубой вечер в Берлине

Der Himmel fließt in steinernen Kanälen;

Denn zu Kanälen steilrecht ausgehauen

Sind alle Straßen, voll vom Himmelblauen;

Und Kuppeln gleichen Bojen, Schlote Pfählen




Небо плывет в каменных каналах;

К ним стрелой ведут все улицы,

Заполненные небесной голубизной;

Купола напоминают буи, трубы – сваи




Im Wasser. Schwarze Essendämpfe schwelen

Und sind wie Wasserpflanzen anzuschauen.

Die Leben, die sich ganz am Grunde stauen,

Beginnen sacht vom Himmel zu erzählen,




В воде. Черный дым труб курится

И в воде похож на водоросли.

Жизнь, застоявшаяся на самом дне,

Начинает рассказывать о небе,




Gemengt,entwirrt nach blauen Melodien.

Wie eines Wassers Bodensatz und Tand

Regt sie des Wassers Wille und Verstand


То спутываясь, то расправляясь в такт

Голубым мелодиям. Как осадок и мишура,

Она направляет волю и разум воды,


Im Dünen, Kommen, Gehen, Gleiten, Ziehen.

Die Menschen sind wie grober bunter Sand

Im linden Spiel der großen Wellenhand.

[11, 611]



Поднимаясь, двигаясь, опускаясь и скользя.

Люди – словно грубый пестрый песок,

На мягко играющей, большой руке волны.

[Перевод автора]


Особо хочется отметить разнообразие рифмовки терцетов в экспрессионистских сонетах: ссс ddd (в сонетах Гейма); cdd cdd (в сонете Лерке); cde deс (в сонете Больдта); cde ecd (в сонетах Вольфенштeйна) и др. Одиночество – основная тема сонета А. Вольфенштейна (1888-1945) «Горожане» (1914), которая контрастирует со скученностью людей в большом городе. Теснота города, изображаемая в октаве, сменяется криком об одиночестве лирического героя в терцетах.




Städter

Горожане

Nah wie Löcher eines Siebes stehn

Fenster beieinander, drängend fassen

Häuser sich so dicht an, daß die Straßen

Grau geschwollen wie Gewürgte sehn.




Близко, как дыры в сите, расположились

Окна, дома, теснясь, схватились мертвой

Хваткой друг за друга, так что улицы,

Почернев, выглядят, как удушенные.




Ineinander dicht hineingehakt

Sitzen in den Trams die zwei Fassaden

Leute, wo die Blicke eng ausladen

Und Begierde ineinander ragt.




Так же тесно сидят

В трамваях в два ряда

Люди, которым трудно спрятать

Друг от друга взгляды и желания.




Unsre Wände sind so dünn wie Haut,

Daß ein jeder teilnimmt, wenn ich weine,

Flüstern dringt hinüber wie Gegröhle:


Наши стены тонки, как кожа,

Так что каждый слышит, когда я плачу,

и шепот проникает сквозь стены, как крик.


Und wie stumm in abgeschloßner Höhle

Unberührt und ungeschaut

Steht doch jeder fern und fühlt: alleine.

[14, 45-46]



И молча, словно в запертой пещере,

Без дружеского взгляда и участия, сидит

Каждый сам по себе и чувствует, как одинок.

[Перевод автора]





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   21


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница