Шахнаме (Абулькасим Фирдоуси)



страница6/13
Дата14.07.2016
Размер2.52 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
Там сидя, два царя совет держали тайный
И спрашивали все: “Не прибыл ли посол?”
И тотчас же вошел дворцовых дел правитель,
Перед лицо царей посланца их ведя.
Они велели дать и для него сиденье
И стали спрашивать о шахе молодом;
Желали получить известие о многом:
О троне и венце владыки всех царей
И о самом царе, о войске Феридуна
И витязях его и об его стране;
О положении кругов небесной сферы,
Благоприятен ли их Менучехру ход;
Какая знать при нем и кто дестуром служит,
Как велика казна и кто хранит ее.
Посланец отвечал: “Кто царский двор увидит,
Не станет тот смотреть на светлую весну:
То - райская весна, цветущая красою,
Из амбры там земля, из золота кирпич.
Высокий свод небес - чертогов царских крыша,
И рай возвышенный - смеющийся их вид;
Нет ни одной горы чертогов этих выше,
Ни сада не найдешь обширней их двора.
Когда я подъезжал к высоким тем палатам,
Вершина их вела с звездами разговор.
По обе стороны слоны и львы стояли,
И трону целый свет подножием служил.
На спинах у слонов сиденья золотые,
Ошейники на львах из камней дорогих;
И барабанщики стояли пред слонами,
И звуки трубные неслись со всех сторон.
Казалось, что весь двор колеблется от звуков
И что сама земля шлет звуки к небесам.
И вот направился я к славному владыке
И трон из бирюзы высокий увидал.
На троне восседал сам царь, луне подобный,
С венцом из яхонтов блестящих на челе.
Как роза он лицом, как камфора цвет кудрей,
Душа в нем высока, язык красноречив,
Пред ним в сердцах людей и страх и упованье:
Сказал бы ты, Джемшид среди нас ожил вновь.
А справа от царя, как кипарис высокий
И с Тахмурасом схож, что дивов обуздал,
Сидел внук Менучехр; тебе бы показалось,
Что сердце и душа для падишаха он.
Там был кузнец Каве, высоких свойств исполнен,
И перед ним стоял в боях отважный сын,
Которого зовут Карен победоносный;
То - деятельный вождь и сокрушитель войск.
Был царь Йемена Серв, дестур у падишаха,
И славный был Гершасп, сокровищ царских страж.
Бесчисленны врата казнохранилищ царских,

Богатств таких никто на свете не видал.


Стояло вкруг дворца двумя рядами войско,
Все в шлемах золотых, с златою булавой.
А во главе его - герои-полководцы:
Кавеев сын Карен, в войне искусный муж,
Воинственный Шируй, льву хищному подобный,
И богатырь Шапур, могучий, смелый слон.
Как на спины слонов привяжут барабаны,
То воздух станет черн от пыли, как эбен;
Долиною гора, горой долина станет,
Коль это множество придет на нас войной.
У всех на сердце месть, нахмурены их брови,
И лишь одно у них желание войны”.
Так передал царям посланец все, что видел,
И Феридуновы слова пересказал.
И сжалися тоской сердца двоих злодеев,
И темной синевой покрылись лица их.
Сидели, думали и так и сяк судили,
Но изо всех речей не вышло ничего.
И Тур сказал тогда властительному Сельму:
“Придется нам забыть веселье и покой.
Не надо ждать того, чтоб заострились зубы
У львенка этого, чтоб он отважен стал.
Как доблестным не быть царевичу такому,
Кому наставником был сам Аферидун?
Как скоро с дедом внук в намереньях согласны,
Отныне будут нам все беды угрожать.
Так станем же теперь к войне приготовляться;
И следует спешить, откладывать нельзя”.
И всадников своих повсюду разослали,
Китай и Запад им доставили войска.
По всем их областям распространились слухи,
И множество людей отвсюду к ним стеклось.
Хоть счету не было войскам обоих братьев,
А все же их звезда уж меркнуть начала.
Направились в Иран два войска из Турана,
Под бронями себя и шлемами укрыв,
С слонами ярыми, с военным всем снарядом.
Горели злобою сердца двоих убийц.
Когда известие дошло до Феридуна,
Что вражеская рать Джихун уж перешла,
Он тотчас повелел, чтоб Менучехр царевич,
Границу перейдя, вел в степь свои войска.
Видавший много царь сказал такую притчу:
“Коль будет юноша достоинством высок,
Нежданно попадет ему козуля в сети,
Хоть сзади леопард, а ловчий впереди.
Коль терпелив, умен, искусен, осторожен,
Он льва свирепого в свою поймает сеть.
Но где бы человек, злодейство совершивший,
В исходе дня себе спасенья ни искал,
Я б и туда за ним спешил для наказанья,
Чтоб занести над ним пылающий клинок”.
Ответил Менучехр: “О, государь высокий!
Кто на тебя пойдет с намерением злым?
Лишь тот, кому судьба погибель замышляет,
Кто беззащитен стал и телом и душой.
Румийской бронею я стан свой опояшу
И не сниму с себя, узла не развяжу.
Свершая месть свою, врагов с полей сраженья
До солнца самого развею прахом я.
Средь них я никого за мужа не считаю:
Осмелятся ль они вступить со мною в бой?”.
Затем он приказал Карену войнолюбцу
Границу перейти и в степи путь держать,
И сам вне города шатер раскинул царский
И знамя царское в равнине развернул.
По долам и горам бурлило словно море,
Когда за полком полк тут двигались войска.
От пыли поднятой так светлый день затмился,
Что солнце самое казалося темно;
И шум и крик такой от войска поднимались,
Что, с острым слухом кто, и тот был как глухой.
В равнине слышалось коней арабских ржанье,
Покрывшее собой литавров громкий звук.
От стана витязей тянулись на две мили
Рядами с двух сторон огромные слоны;
И шестьдесят из них сиденья золотые,
В каменьях дорогих, имели на спине;
А на трехстах слонах навьючены припасы,
А триста остальных на бой снаряжены:
И были эти все под бронями укрыты;
Виднелись из-под лат одни глаза у них.
Палатку царскую затем убрали с места
И рать из Теммише направилася в степь.
Начальствовал над ней Карен, пылавший местью,
И было всадников всех триста тысяч в ней,
Все именитые, все бронями покрыты,
Всяк с тяжкой булавой; пошли они в поход,
Отваги полные, подобны львам свирепым
И за Иреджа все готовые отметить;
За знаменем Каве вослед они стремились,
Булатные мечи сжимая в кулаке.
Царевич Менучехр с Кареном слоновидным,
Через Нарвенский лес вступив в простор степей,
Тут смотр произвели, объехали все войско
И привели его в порядок боевой.
Он левое крыло Гершаспу предоставил,
А правое вели Кобад и Сам герой.
В ряды построилось все войско на равнине
И в центре войска был сам Менучехр и Серв.
Он как луна сиял среди огромной рати
Иль солнцем ярким был, что светит над горой.
Карен был главный вождь, а Сам был первый витязь.
Уж воины мечи из ножен извлекли,
И поскакал Кобад разведчиком пред войском,
Казалось, эта рать разубрана невестой,
С бойцами, словно львы, при грохоте литавр.
АТелиманов сын в засаду стал, храбрец.
А Тур и Сельм, меж тем, известье получили,
Что изготовились иранцы с ними в бой,
Что, выйдя из лесу, построились в равнине
И пеной кровь сердец покрыла губы их.
Убийцы тотчас же с своим огромным войском,
Пылая злобою, направились вперед
И войско привели на поле битвы, море
И области Алан оставив позади.
Внезапно тут Кобад разведчик появился;
Завидевши его, как ветер мчится Тур
И говорит ему: “Отправься к Менучехру
И так скажи ему: царевич без отца!
Ведь только дочь одна родилась от Иреджа,
Тебе ль принадлежат венец и трон с кольцом?”
“Добро, - ответил тот, - я передам известье,
Как сказано тобой, и имя, что ты дал.
Но ежели бы ты обдумал это лучше
И с сердцем бы твой ум в совете тайном был,
Ты понял бы тогда, что дело не по силам,
И побоялся бы так грубо говорить.
Дивиться нечему, когда бы сами звери
Над вашей участью рыдали день и ночь:
Ведь от лесов Нарвен до самого Китая
Все полно всадников, пылающих враждой.
Когда Кавеев стяг появится пред вами
И заблестят вокруг булатные мечи,
Охватит ужас вас, пронзит ваш мозг и сердце
И вам не отличить долин от гор тогда”.
Услышав эту речь счастливого Кобада,
Смутился храбрый Тур и молча ускакал.
Кобад пересказал, вернувшись к Менучехру,
Что передать велел войнолюбивый Тур.
А Менучехр в ответ заметил, усмехаясь:
“Так может говорить лишь глупый человек.
Владыке двух миров хвала и прославленье!
Пред Ним открыто все, все тайны знает Он;
Он знает, что Иредж доводится мне дедом,
И в том свидетелем счастливый Феридун.
Теперь, когда вступить готовимся мы в битву,
Объявятся и род, и качества мои.
Клянусь могуществом Творца луны и солнца,
Что Туру докажу я мощь своей руки,
И так, что навсегда его сомкнутся вежды,
И голову его я войску покажу,
За славного отца свершу над ним отмщенье
И царство все его разрушу я в конец”.
Затем он приказал столы готовить к пиру,
Устроить музыку и принести вина.
Меж тем как светлый мир окутывался мраком,
Передовой отряд рассыпался в степи.
Пред войском стал Карен, отважный предводитель,
С ним Серв, Йеменский царь, совета славный муж;
И громкий голос тут раздался перед ратью:
“Вы, славные бойцы и львы своих царей!
Бой этот выдайте, бой против Аримана,
Кто в сердце злобный враг Создателю миров.
Стяните пояса и будьте духом бодры,
И да хранит вас всех Владыка мира Бог!
Кому же суждено погибнуть в этой битве,
Тот будет жить в раю, омыт от всех грехов,
А те, кто воинов китайских и румийских
Побьют и кровь прольют и покорят страну,
Те имя славное на век себе стяжают
И восхвалять всегда мобеды будут их,
Получат от царя престол и диадему,
Червонцы от вождя и счастье от Творца.
Как только ясный день, прорвавши мрак, забрезжит
И на две степени светило дня уйдет,
Свой богатырский стан тогда вы опояшьте,
Возьмите булавы, кабульские мечи,
И каждый пусть займет назначенное место,
И не должны одни других опережать”.
Военачальники и храбрые вельможи,
Передо львом-вождем сомкнувшись в тесный ряд,
Ответили ему: “Мы все рабы царевы,
Для шаха одного на свете мы живем.
Что повелит он нам, немедленно исполним
И землю превратим кинжалами в Джихун”.
И после этого они вернулись в ставки,
Вернулись с мыслями, как месть свою свершить.
Как только белый день с востока показался
И темной ночи стан согнулся перед ним,
Царевич Менучехр явился в центре войска;
Он в шлеме румском был, в броне, с мечом в руках.
И разом воины крик мощный испустили
И копья подняли, направив к облакам.
Кипел в сердцах их гнев и хмурились их брови,
Лицо земли ковром свивали под стопой.
В порядки должном шах свое устроил войско,
И правое крыло, и левое, и центр.
Судну на лоне вод земля была подобна,
Что, кажется, сейчас готово потонуть.
Вот, грянул барабан со спин слонов огромных
И будто Нил-река колыхнулась земля.
А впереди слонов литаврщики гремели
И пылом боевым кипели словно львы.
Подумать бы ты мог, что пиршества тут место:
Такой здесь шум стоял от труб и от рогов.
Вот, разом тронулись войска, горам подобны,
И сшиблись с двух сторон отдельные полки.
Равнина сделалась, как будто море крови,
Казалось, выросли тюльпаны из земли.
Могучие слоны ступали в кровь, и стали
Коралловым столбам подобны ноги их.
Был богатырь один, Шируй носивший имя,
Отличный храбростью и жадный к славе муж.
Средь турок выступил, скале уподобляясь,
И в страхе перед ним смутились храбрецы.
Когда Карен его среди врагов заметил,
Он руку протянул и меч вражды извлек.
Но заревел Шируй, как лев остервенелый,
Метнул копье храбрец, направив в стан его,
И в страхе перед ним Карена сердце сжалось
И смелый не стерпел, не выстоял тогда.
Потом и Сам герой, заметивши Шируя,
Громовый издал крик и мчится на него.
То видя, и Шируй, подобно леопарду,
На храбреца летит и с ним вступает в бой
И Саму булавой такой удар наносит
По голове, что тот стал желтым, словно дрок,
Героя шлем разбил и голову поранил.
Затем к мечу вражды он руку протянул,
И к войску своему тот и другой вернулись,
Два славных витязя, стремившиеся в бой.
Но вот опять Шируй как ветер появился
Перед рядами войск и Менучехра звал
Счастливого, крича: “Ваш витязь, полководец,
Которого зовут Гершасп властитель, где?
Коли решится он со мной на битву выйти,
Я броню алую надену на него.
В Иране только он соперник мне по силе,
Но нет и у него такой, как у меня.
Подобного мне нет в Иране и Туране,
И только богатырь - соперник мой в бою.
Я острие меча питаю львиной кровью
И палицу кормлю лишь мозгом храбрецов,
И если на вражду мой меч из ножен вынут,
Рекою крови он семь поясов зальет”.
Гершасп на этот зов в ту сторону помчался
И, подскакав к вождю из западных земель,
Ширую гордому он крикнул громогласно,
И поле дрогнуло от голоса его:
“Упрямый человек, упорная лисица!
Ты вызывал меня средь этих храбрецов?
Хоть в силе надо мной имеешь превосходство,
Но вот сейчас твой шлем заплачет по тебе”.
Шируй в ответ сказал: “Я тот Шируй, который
Срубил бы голову огромному слону”.
И, разогнав коня, понесся на Гершаспа;
Подумать можно бы, то двинулась гора.
А богатырь Гершасп, смотря спокойным взором,
Смеяться начал вдруг, как турка увидал.
Шируй сказал ему: “Могучий вождь! Не смейся
Перед лицом бойцов, на битву выходя”.
“Див в образе людском!” - Гершасп ему ответил,
“А почему ж в бою не посмеяться мне?
Ты сам ко мне пришел и вызвался на битву;
На эту-то борьбу и стало мне смешно”.
“Старик! - вскричал Шируй, - твое пропало счастье.
Иль уж насытился ты троном и венцом,
Что хочется тебе вступить со мною в битву?
Сейчас вон в ту реку отправлю я тебя”.
Услышав то, Гершасп сорвал с седельной луки
Большую палицу и сжал бока коню;
И этой палицей с бычачьей головою
Удар нанес бойцу и на землю поверг,
И тот в пыли, в крови с минуту бился в муках
И мозг весь выступил и залил шлем его;
И тут он на земле с душой расстался сладкой,
Как будто матерью и не был порожден.
Тогда все витязи отважные Турана
На победителя набросились толпой,
Но заревел Гершасп средь строя боевого,
И в страхе дрогнули и солнце, и луна.
То стрелы он метал, то острой саблей бился,
И страшный суд настал для гордых храбрецов.
Был в битве перевес вполне за Менучехром,
И целый свет к нему любовью полон был.
Бой шел, покуда ночь лица не показала
И солнце светлое не скрылося из глаз.
Судьба без перемен недолго остается:
То сладкий мед она, то желчью станет вся.
А Сельм и Тур в душе заботой волновались:
Склонили слух к тому, чтоб ночью вдруг напасть,
И вот, как день настал, на бой никто не вышел:
Решились выжидать два храбрые царя.
Сияющего дня прошла уж половина.
Горели злобою сердца двух храбрецов;
Совет между собой держали двое братьев
И тщетный замысел обдумывали все:
“Как только ночь придет, нечаянно нагрянем,
Равнину всю и степь мы кровью обольем”.
И вот, настала ночь и светлый день сокрылся,
И из конца в конец весь мир облекся тьмой.
На бой свои войска злодеи снарядили,
Желанием горя нечаянно напасть.
Когда лазутчики проведали об этом,
Стремглав помчалися, чтоб донести вождю,
И что прослышали, все Менучехру шаху
Сказали, чтобы рать держал наготове.
Их вести государь внимательно прослушал
И меры взял свои благоразумный муж.
Все войско. Менучехр Карену предоставил,
А сам могучий вождь в засаду стать хотел;
Из славных витязей повел он тридцать тысяч,
Решительных бойцов, владеющих мечом.
Он место увидал удобное к засаде
И всадников своих готовыми на бой.
Была глухая ночь, и с войском во сто тысяч
В ту пору вышел Тур, на бой стянувши стан,
Замыслив в ночь напасть и план свой исполняя,
И копья к облакам стремила рать его.
Но вот, как подошел, на месте видит войско,
И развивается блестящий стяг пред ним.
Увидел Тур тогда, что биться лишь осталось,
И клич он боевой средь войска испустил.
Тут пыль из-под копыт взвилася в воздух тучей
И яркой молнией сверкнул булат мечей.
Казалось, воздух весь вдруг пламенем объялся
И, как алмаз блестя, лицо земли сжигал.
Пронизывая мозг, звенел булат тяжелый
И к самым облакам огонь и ветр неслись.
Царевич Менучехр тут вышел из засады
И путь отрезан был для Тура с двух сторон.
Поводья натянув, он в бегство обратился
И крики ужаса средь войска раздались.
Стремительно за ним царевич вслед понесся,
Пылая мщением, могучего настиг
И грозным голосом кричал царю-злодею:
“Остановись, тиран, стремившийся на бой!
Ты так ли головы срубал невинным людям?
Не думал, что весь мир восстанет мстить тебе?”
И в тот же миг копьем пронзил он Тура в спину
И выпал из руки у Тура острый меч.
Как ветер быстр, с седла сорвал его царевич
И на землю поверг и смело суд свершил:
Он голову ему сейчас же прочь отрезал,
А тело хищникам оставил тут на пир
И в стан вернулся свой, на голову взирая:
То символ высоты и униженья был.
Письмо он написал к царю Аферидуну
О случаях войны хороших и дурных.
Сперва в нем помянул Создателя вселенной,
Благого Господа, Кто свят и справедлив:
“Хвала Царю миров! Он скорый наш помощник,
В напастях Он один нам руку подает,
Он указует путь и сердце утешает;
Всегда пребудет Он один и тот же в век.
Хвала и мощному владыке Феридуну,
Властителю венца с тяжелой булавой!
В нем правосудие, могущество и вера,
Ему принадлежат венец и царский трон;
Вся правда, подлинно, от счастия царева,
Всей славы и добра источник - трон его.
Турана я достиг, твоею мощью сильный.
Устроив рать свою, искали месть свершить;
В течение двух дней три тяжких битвы дали
И ночью и тогда, как солнца свет сиял.
Враги задумали ночное нападенье,
А мы, в засаду став, вполне отметили им.
Прослышал я, что Тур врасплох напасть замыслил
Что хитрости он путь в отчаяньи избрал.
Тогда в тылу его засаду я устроил
И воздух лишь в руках оставил у него.
Когда, покинув бой, он в бегство обратился,
Я по пятам его преследовал, настиг,
Копьем своим пробил насквозь его кольчугу,
Как бурный ветр, с седла сорвал его потом
И на землю поверг, как страшного дракона,
И головы лишил презренный труп его.
И вот теперь ее я к деду посылаю,
А Сельму, между тем, готовлю злой конец.
Так некогда сам Тур швырнул с пренебреженьем
Иреджа голову венчанную в ларец,
Не сжалился над ним, его не постыдился;
За то и даровал мне власть над ним Творец.
Я также у него исторг из тела душу
И скоро разорю страну его и дом”.
Все изложив в письме, он на верблюде быстром,
Как бурный ветр, к царю послал его с гонцом.
Но с краскою стыда отправился посланец,
С горячею слезой за старого царя:
Как Тура голову, властителя Китая,
Представить сможет он иранскому царю?
Ведь, если б даже сын от веры отступился,
То все же смерть его отцово сердце жжет.
Но тяжек Тура грех, не мог он быть отпущен,
А мстителем ему герой был молодой.
И с радостным лицом вошел посланец к шаху
И Тура голову поставил перед ним;
А царь Аферидун призвал на Менучехра
Благословение от Бога-Судии.
Дошло известие о битве той до Сельма,
О том, что мрак закрыл счастливую луну.
Была в тылу его возвышенная крепость,
Вознесшая верхи до голубых небес;
И в эту крепость Сельм задумал удалиться,
Затем что может рок унизить и вознесть.
Но Менучехр, узнав, при этом так подумал:
“Коль удалится Сельм, покинет поле битв,
Убежище найдет он в крепости Аланов;
Так следует теперь ему отрезать путь.
Коль поселится он в той крепости на море,
Никто не оторвет стопы его с корней.
Займет жилище он с вершиною до облак,
Искусством поднято оно из водной глубины.
Там много собрано сокровищ всевозможных,
И феникса крылом оно осенено.
Мне следует спешить исполнить этот замысл,
Узду и стремена я должен истереть”.
Обдумав, сообщил Карену эту тайну,
Которую пока держал он про себя.
Карен, как услыхал такую речь от шаха,
В ответ ему сказал: “Мой добрый государь!
Коль войско сильное угодно будет шаху
Из витязей своих мне, меньшему, отдать,
У Сельма отниму врата его защиты,
Откуда он найдет возможность воевать
И способ убежать. Для этого мне нужно
С собою царский стяг и перстень Тура взять.
Немедленно примусь за выполненье плана
В ту крепость на море войска свои ввести
И отправляюсь в путь сегодня ночью темной.
Но уст не открывай об этой тайне ты”.
Из славных витязей Карен избрал шесть тысяч
И были все они в боях закалены.
Когда же, как эбен, лик воздуха стал темен,
Литавры на слонов повесили они,
И славные бойцы, сгорая жаждой битвы,
К морскому берегу направили свой путь.
Вручил Карен войска Ширую, так сказавши:
“Я должен скрыть себя и вид иной принять.
Пойду к начальнику, как будто с порученьем,
И покажу ему я Турову печать;
А в крепость как войду, то подниму там знамя
И сталью синею меча потом блесну.
А вы внимательно на крепость все смотрите,
И только закричу, спешите мне помочь”.
Оставил войско он по близости от моря
С Шируем, львов борцом, а сам пустился в путь
И, к крепости придя, он с речью обратился
К ее начальнику и показал печать
И так сказал ему: “Явился я от Тура,
Не дав себе вздохнуть, как он мне приказал.
Иди, он мне велел, к начальнику твердыни,
Скажи, чтоб день и ночь покоя он не знал;
Ты ж помогай ему и в счастьи, и в напасти
И крепость охраняй и неусыпен будь.
Когда появится стяг шаха Менучехра,
Что против крепости с войсками он пошлет,
С единодушием и силой защищайтесь
И вражескую рать вы сможете разбить”.
Начальник крепости, услыша эти речи
И Турову печать на перстне увидав,
Тотчас велел открыть ворота крепостные:
Он видел явное, а тайны не проник.
Послушай, что сказал дихкан красноречивый:
“В сердцах зрит тайны тот, кто сердцем скрытен сам.
Служение Творцу да будет нашим делом
И да пребудет в нас об этом деле мысль!
И в счастье, и в беде о всем, что нужно делать,
Между собой должны советоваться мы”.
Начальник крепости с Кареном войнолюбцем
Немедленно пошли, чтоб стену осмотреть,
Один - замыслив зло, другой - простосердечен;
Был вождь готов на все, в то время как другой
Печатью близости отметил незнакомца
И предал без ума и крепость, и себя.
А вот что смелый тигр раз говорил тигренку:
“О, полный доблести, острокогтистый сын!
Надело трудное, не зная, не бросайся,
Обдумай, рассмотри с вершины до корней.
Приятные слова чужого человека,
Особенно тогда, когда война идет,
Внимательно ты взвесь, ловушки опасайся
И в каждом деле в глубь старайся заглянуть.
Смотри, как вождь один, хоть с разумом был острым,
Но в дело важное раз вникнуть пренебрег
И хитрости врага не принял во вниманье,
Твердыню крепкую поэтому сгубил”.
Как ночь сменилась днем, Карен войнолюбивый
Высоко поднял стяг, как будто диск луны,
И громко закричал, давая этим знаки
Ширую витязю и гордым храбрецам.
Лишь только увидал Шируй царево знамя,
Тотчас к богатырю помчался, захватил
Ворота крепости и внутрь ее ворвался
И возложил венец кровавый на вождей.
Карен был с одного, а лев с другого края,
Вверху огонь мечей, внизу пучина вод.
Как солнце поднялось к вершине небосвода,
Ни стражей не было, ни крепости следа;
Виднелся только дым, мешаясь с облаками,
Но не было твердынь, ни на море судов.
Стремилось пламя вверх и бурный ветр поднялся,
Был слышен крик бойцов и стоны и мольбы.
Когда ж светило дня спустилось сверху неба,
С пустыней гладкою сравнялась крепость та.
Врагов умерщвлено двенадцать тысяч было.
Еще над пламенем курился черный дым;
Мрачна, как цвет смолы, была поверхность моря;
Пустыня сделалась кровавою рекой.
Затем из этих мест Карен войнолюбивый
Отправился туда, где шах был Менучехр,
И юному царю пересказал, что сделал,
И в счастии войны какой был поворот.
Карена Менучехр осыпал похвалами:
“Будь верен навсегда коню и булаве!
Как только ты ушел, сюда явилось войско:
Какой-то новый вождь, пылающий враждой.
Заххака это внук, должно быть, и я слышал,
Что называется Какуй безбожный он.
И он напал на нас с стотысячною ратью
Из гордых всадников, прославленных бойцов.
Средь наших храбрецов он перебил уж многих,
Которые, как львы, сражалися в дни битв.
Теперь явилась мысль у Сельма снова биться,
Как помощь получил из Генг Дижгухта он.
И сказывают, он, Какуй, что див свирепый,
Бестрепетный в бою и с крепкою рукой.
С ним в битве встретиться пока тебе не случилось
И храбрых булавой не мерил я его.
Но коль на этот раз он вступит с нами в битву,
Испробую тогда, узнаю мощь его”.
“О государь! - Карен ответил Менучехру, -
Кто сможет выстоять в бою перед тобой?
Когда б противник твой был тигр, и у того бы
Вся шкура порвалась при мысли о борьбе.
И кто таков Какуй? И много ли он значит?
Кто в мире может быть соперником тебе?
Но с светлым разумом и бодростию в сердце
Теперь в опасности я меры все приму,
Чтоб после этого на нас из Генг Дижгухта
Какой-нибудь Какуй не смел пойти войной”.
В ответ ему сказал властитель знаменитый:
“Об этом случае ты сердце не тревожь.
Большой ты труд подъял в недавнем нападеньи,
Ты ратью предводил и мщение свершил.
И ныне мне настал черед идти на битву,
А ты уж отдохни, мой славный богатырь”.
Он это говорил, а между тем из стана
Вдруг звуки трубные и флейты раздались,
И барабан гремел, и кони пыль взбивали;
Стал воздух как смола и как эбен земля.
Сказал бы ты, что сталь душою обладает,
Что копья, булавы имеют свой язык.
Был слышен в схватке крик: “Держи! Хватай!” - и воздух
От стрел крылатых стал, как ворона крыло.
Убитый холодел, свой меч в руке сжимая,
И, как из темных туч, кровавый падал дождь.
Сказал бы ты, земля волной подняться хочет
И этою волной ударить в свод небес.
Вот, с криком боевым, Какуй военачальник
На поле битвы тут явился, словно див;
И тотчас Менучехр от войска отделился,
Индийский острый меч сжимая в кулаке;
И оба кликнули таким могучим кликом,
Что горы он потряс и ужаснул войска:
Подумать бы ты мог, то два слона свирепых;
Готова к бою длань и опоясан стан.
Какуй метнул копье, направив в пояс шаха,
И с головы едва не спал румийский шлем,
А панцирь с поясом на шахе разорвался,
И поясницы часть сквозь сталь была видна.
Тут шах удар мечом нанес ему по шее
И броню всю разбил на теле у него.
До полдня так дрались борцы, покуда солнце,
Светящее на мир, над ними не взошло.
Между собой они схватились, словно тигры,
И с кровью их кругом смешалась вся земля.
Когда же солнце шло по небосводу дале,
Их схватка перешла последнего предел,
И стало уж царю на этот бой досадно:
Сжав бедрами коня, он длань свою напряг,
Какуя за пояс схватил с пренебреженьем
И, приподняв с седла слоновий этот стан,
На пыль горячую израненного бросил
И разрубил ему всю грудь своим мечом.
И так погиб араб от пыла боевого:
На злую участь он был матерью рожден!
Когда он был убит, то рушилась опора
Владыки Запада и план он изменил:
Отмщенья жаждавший оставил мысль о мести
И бегству предался и в крепость поспешил;
Когда же подошел к глубокому он морю,
То не увидел там и признака судов.
Меж тем и Менучехр, с своею ратью вместе,
Пылающий враждой, пустился быстро в путь.
Убитых, раненых в степи валялось столько,
Что затруднен был путь спешившему царю.
О мщеньи думая и полный гнева, несся
На белом скакуне начальник молодой.
Он броню снял с коня и все быстрее мчался
И погонял его средь пыли боевой.
Вот шаха румского уж близко настигает
И крикнул тут ему: “Бессовестный злодей!
Ты брата своего убил из-за короны
И получил ее, зачем же так бежишь?
Сегодня я тебе принес венец с престолом:
Уж дерево царей дало свои плоды.
Не убегай же прочь пред царскою короной!
Ведь сделал Феридун и новый трон тебе.
Ты дерево садил, и плод оно приносит,
И на груди своей найдешь ты этот плод:
Коль это терние, ты сам его посеял;
Коль шелковая ткань, ты сам ее соткал”.
И гнал он все коня, крича такие речи.
Вот Сельма наконец совсем уже настиг
И тотчас же мечом его ударил в шею,
И царский стан его он надвое рассек;
Велел, чтоб голову от тела отделили
И подняли ее высоко на копье.
В оцепенении все войско оставалось
Пред силою бойца и мощью рук его.
А войско Сельмово подобно было стаду,
Погодой снежною разогнанному врозь:
Толпами, без дорог оно пустилось в бегство
И разбрелось в степях, в пещерах и горах.
Среди него был муж с умом и сердцем чистым,
Речами кроткими исполнены уста;
И стали все просить, чтоб к Менучехру шаху
Он шел немедленно, был войска языком
И так сказал царю: “Мы малые все люди,
Лишь волею твоей мы ходим по земле.
И вот одни из нас стадами обладают,
У некоторых есть посевы и дома.
В теперешней войне была не наша воля:
Один приказ царя заставил нас идти;
Как воины, на бой должны идти мы были,
А не охотою, не по вражде пришли.
И ныне мы рабы покорные владыки;
Пред волею его склонились головой.
Коль мыслит отомстить и кровь пролить желает,
Мы не имеем сил ему противостать.
И вот мы все, вожди, предстали перед шахом,
Мы, неповинные, к нему явились все.
Он волен поступить по своему хотенью:
Невинных наших душ он полный властелин”.
Такую речь держал тот муж благоразумный
И с удивлением герой ему внимал.
“Желанье сильное свое прославить имя, -
В ответ он так сказал, - я повергаю в прах.
Пусть все, что следует не Божьими путями,
А Аримановым и зла путем идет,
Пусть это с глаз моих исчезнет, удалится
И пусть лишь див один подвластен будет злу!
А вы врагами ль мне останетесь, как были,
Друзьями ль станете, союзниками мне,
Но так как нам помог Господь, побед даятель,
С невинным пощажен и тот, кто виноват.
День правды наступил, неправда миновала,
Ни одному главе не снимут головы.
Стремитесь все к любви, искусств предайтесь делу,
Оружие войны сложите прочь с себя.
Живите с разумом, держитесь чистой веры,
Остерегайтесь зла, отбросьте неприязнь;
И где бы ни была страна родная ваша,
Туран или Китай иль Румская земля,
Пусть всякое добро уделом вашим будет,
В душевной ясности проходит ваша жизнь”.
Тогда вельможи все хвалу воздали шаху,
Столь справедливому и славному царю.
А из шатра его послышался тут голос:
“Богатыри мои, советники к добру!
Ни капли с этих пор не проливайте крови:
Злодеев счастие разрушилось в конец”.
И после этого все воины Китая
Смиренно головы склонили до земли.
Оружие свое, военные снаряды
К Пешенга сыну все спешили принести;
Толпа их за толпой являлась к Менучехру
И целою горой свалили перед ним
Кольчуги, шишаки и конские кирасы,
Индийские мечи и палицы свои.
А Менучехр герой к ним с лаской обращался
И по достоинству им степень назначал.
Затем гонца герой отправил к Феридуну
И шаха Запада он голову вручил
Ему и написал письмо при этом к деду -
Все о сражениях и хитростях войны.
В нем Всемогущему хвалу воздал сначала.
А после помянул и славного царя:
“Подателю побед, Владыке мира слава!
Он силы нам дает и доблести и мощь;
Все благо, как и зло, в Его могучей воле,
Для всех страданий есть лекарство у Него.
Да изливает Он добро на Феридуна,
На неусыпного и мудрого царя,
Который путы зла всесильно разрывает,
В ком мудрость Божества с величием живут!
Китайским всадникам мы ныне отомстили,
В засаду заманив к погибели их душ,
И силою царя обоим тем злодеям,
Запятнанным в крови несчастного отца,
Отмщения мечом мы головы отсекли,
Булатом мы от них омыли лик земли.
Примчусь вослед письму я со быстротою ветра
И все перескажу, что здесь произошло”.
Затем Шируя он послал в морскую крепость
(То многоопытный, воинственный был муж)
И дал ему наказ: “Пересмотри богатства
Внимательно ты там, что нужно, все устрой
И этою казной навьючь слонов ретивых
И к царскому двору в порядке привези”.
Потом он приказал у входа царской ставки
Бить в медный барабан и в трубы затрубить
И рать свою повел от крепости китайской,
К Аферидуну вел от моря в глубь степей.
Когда он к Теммише, к столице, приближался,
Нетерпеливо дед с ним видеться желал.
И вот послышался звук труб у врат дворцовых
И с места тронулась иранская вся рать.
Украсили слонов, им на спины поставив,
По приказанию счастливого царя,
Сиденья с бирюзой, качалки золотые,
С камнями разными, с китайскою парчой.
Блестели знамена разнообразных видов,
И в красном, в голубом и в желтом был народ.
Как туча темная, от берегов Гилянских,
В движеньи медленном достигла рать Сари.
Все в поясах златых, с щитами золотыми,
Их седла в золоте, а стремя - серебро;
Сокровища, слоны и все богатство с ними:
Для встречи витязя украсились они.
Уж близко находясь от Менучехра с войском,
Царь Феридун сошел и шествовал пешком.
Гилянские бойцы его сопровождали,
Могучие, как львы, в цепях все золотых,
С кудрями черными; а позади иранцы,
Как львы свирепые, за шахом шли своим.
Пред войском, впереди вели слонов со львами,
А позади слонов шли храбрые бойцы.
Как только царский стяг стал виден в отдаленьи,
Рать Менучехрова построилась в ряды
И спешился с коня военачальник юный,
Отросток молодой, несущий новый плод.
К земле склонясь челом, призвал благословленье
На Феридунов трон и перстень и венец.
А дед, сказав ему, чтоб на коня садился,
Расцеловал его и руку пожимал.
Потом, взойдя патрон, гонца отправил к Саму,
Чтоб Сам, Найрема сын, пришел к нему скорей.
А тот незадолго из Индустана прибыл:
Он зван был воевать с страною колдунов;
И много золота привез с собой, сокровищ,
Гораздо более, чем шах его просил:
Он тысяч тысячи червонцев и каменьев
Привез, что перечесть не смог бы счетчик их.
Явился к шаху Сам и старого владыку
И юного царя приветствовал герой.
А властелин земли, богатыря увидев,
С почетом посадил его перед собой.
“Тебе, - ему сказал, - я внука поручаю,
Затем что скоро мне из мира уходить.
Помощником его ты будь во всяком деле
И так руководи, чтоб доблестным он был”.
И тут сейчас же взял он руку шаха мира
И в руку положил всех стран богатыря
И так сказал потом, поднявши взоры к небу:
“О Боже праведный, о Судия прямой!
Ты о себе изрек: Я Судия правдивый,
Помощник в бедствии тому, кто терпит зло.
Ты правду мне свою оказывал и помощь,
Ты даровал венец и царский перстень мне.
Желания мои Ты все исполнил, Боже,
Пересели меня отныне в мир иной!
Я боле не хочу, чтоб оставалась дольше
Еще моя душа в жилище тесном сем”.
Тут к царскому двору Шируй военачальник
Явился и привез в порядке всю казну,
И войску Феридун богатства эти роздал.
Как Михра месяца осталося два дня,
Он повеленье дал, чтоб Менучехр властитель
В Тиаре восседал на троне золотом,
Венчал своей рукой и много дал советов
И волю объявил последнюю ему.

 

О КОНЧИНЕ ФЕРИДУНА



Когда свершилось то, прошло и счастье шаха,
На царском дереве повянула листва.
Сложил он свой венец и с трона удалился.
Поставив головы трех шахов пред собой,
Слезами горькими все время обливался
И тяжким бременем казалась жизнь ему.
С стенаньем жалобным и плачем непрестанным
Такие речи вел покрытый славой царь:
“Уходят дни мои, омрачены сынами,
Что сердце тешили и сердце мне сожгли.
Погибли жалостно они передо мною
В кровавом мщении, на счастие врагам.
Так злые склонности и действия дурные
На молодых людей несчастия влекут.
Не слушались меня, моих приказов дети,
И помрачился свет для юношей троих”.
С слезами на щеках, с кровавой раной в сердце,
Он жил, покуда срок ему не наступил,
И умер Феридун, но имя остается,
Хоть много времени прошло с его поры,
И славой доброты и честности всецело,
От всех утрат, мой сын, воспользовался он.
На деда возложив корону Кейянидов,
И красным поясом его стянувши стан,
Гробницу Менучехр из золота с лазурью,
Как принято царям, велел соорудить,
И поместили в ней престол слоновой кости,
А над престолом тем повесили венец.
Ходили люди все прощаться с Феридуном,
Как требуют того обычай и закон;
А после над царем закрыли дверь гробницы,
И благородный муж ушел из мира слез.
А Менучехр семь дней печалью сокрушался
И слезы проливал и побледнел в лице.
Неделю пробыл царь в великом сокрушенье;
Весь город, рынки все скорбели вместе с ним.
С начала до конца, о мир, ты ложь и ветер,
И мудрый человек тобой не обольщен.
Пестуешь всех людей ты с ласковостью равной,
На краткую ли то, на долгую ли жизнь;
Когда ж дары свои отнять у них захочешь,
Что за нужда тебе, земля то иль коралл?
А ты, о человек, будь царь иль подчиненный,
Как скоро мир пресек дыхание твое,
Исчезнут, словно сон, вся скорбь твоя и радость,
Ты душу не питай надеждой вечно жить.
Блажен, кто по себе добро оставил в память,
Будь это раб простой иль царства властелин!

 

РУСТАМ И СУХРАБ



(перевод В. Державина)

 

Теперь я о Сухрабе и Рустаме


Вам расскажу правдивыми устами.
Когда палящий вихрь пески взметет
И плод незрелый на землю собьет, –
Он прав или не прав в своем деянье?
Зло иль добро – его именованье?
Ты правый суд зовешь, но где же он?
Что – беззаконье, если смерть – закон?
Что разум твой о тайне смерти знает?
Познанья путь завеса преграждает.
Стремится мысль к вратам заветным тем…
Но дверь не открывалась ни пред кем.
Не ведает живущий, что найдет он
Там, где покой навеки обретет он.
Но здесь – дыханье смертного конца
Не отличает старца от юнца.

Здесь место отправленья в путь далекий


Влачимых смертью на аркане рока.
И это есть закон. Твой вопль и крик
К чему, когда закон тебя настиг?
Будь юношей, будь старцем седовласым –
Со всеми равен ты пред смертным часом.
Но если в сердце правды свет горит.
Тебя в молчанье мудрость озарит.
И если здесь верпа твоя дорога,
Нет тайны для тебя в деяньях бога.
Счастлив, кто людям доброе несет,
Чье имя славой доброй процветет!
Здесь расскажу я про отца и сына,
Как в битву два вступили исполина.
Рассказ о них, омытый влагой глаз,
Печалью сердце наполняет в нас.

 

Нападение Сухраба на Белый Замок



(перевод В. Державина)

 

На рубеже Ирана возведен


Был замок. “Белым замком” звался он.
Хаджир – начальник стражи, славный воин –
Был храбр, силен, водить войска достоин.
И от Ирана был поставлен там
Правителем премудрый Гуждахам.
Имел он дочь. И не было ей равной, –
Всем хороша, но зла и своенравна.
Когда Сухраб пришел, нарушив мир,
Его увидел со стены Хаджир.
На быстром скакуне – любимце брани –
С копьем Хаджир явился на майдане.
Блистая в снаряженье боевом,
К войскам Турана он воззвал, как гром:
“У вас найдется ль воин искушенный,
В единоборстве конном закаленный?
Эй, кто у вас могуч, неустрашим?
Пусть выйдет, я хочу сразиться с ним!”
Один, другой и третий сбиты были,
Перед Хаджиром устоять не в силе.
Когда Хаджира увидал в бою,
Сухраб решил изведать мощь свою.
Он как стрела помчался грозовая,
Над полем вихри пыли подымая.
И весело Хаджиру крикнул он:
“Один ты вышел, гневом распален?
На что надеешься? Куда стремишься?
Или драконьей пасти не боишься?
И кто ты, предстоящий мне в бою,
Скажи, чтоб смерть оплакивать твою?”
И отвечал ему Хаджир: “Довольно!
Сам здесь падешь ты жертвою невольной.
Себе я равных в битве не встречал,
Лев от меня уходит, как шакал.

Знай – я Хаджир. О юноша незрелый,


Я отсеку главу твою от тела
И Кей-Кавусу в дар ее пошлю.
Я труп твой под копыта повалю”.
Сухраб в ответ Хаджиру рассмеялся
И за копье свое стальное взялся.
И сшиблись, и в поднявшейся пыли
Едва друг друга различить могли
Как молния, летящая по тучам,
Летел Сухраб на скакуне могучем.
Хаджир ударил, но огромный щит
Сухраба все же не был им пробит.
Тут на врага Сухраб занес десницу,
Копьем его ударил в поясницу.
Упал Хаджир, как будто бы с седла
Его внезапно буря сорвала;
Упал, как глыба горного обвала
Так, что душа его затрепетала.
Сошел Сухраб, коленом придавил
Хаджиру грудь, кинжал свой обнажил
Хаджир, увидя – льву попал он в когти,
Молил пощады, опершись на локти.
Могучий пощадил его Сухраб,
И в плен был взят Хаджир им, словно раб.
Связал он побежденного арканом,
Велел ему предстать перед Хуманом.
Хуман все видел. Был он потрясен
Тем, что Хаджир так быстро побежден.
Со стен за поединком наблюдали.
И в крепости вопили и рыдали,
Что пал с коня и в плен попал Хаджир –
Воитель, славой наполнявший мир.

 

Поединок Сухраба с Гурдафарид



(перевод В. Державина)

 

Дочь Гуждахамова Гурдафарид,


Увидев, что Хаджир бесславно сбит,
От горя в исступленье застонала
И яростью и гневом запылала.
Хоть юной девушкой была она,
Как витязя, влекла ее война.
Грозна в бою, чужда душою мира,
Увидя поражение Хаджира,
Она такой вдруг ощутила стыд,
Что потемнели лепестки ланит.
Воительница медлить не хотела,
Кольчугу, налокотники надела
И, косы уложивши над челом,
Их под булатный спрятала шелом
Как грозный всадник, дева красовалась
На скакуне; как вихрь, она помчалась,
И пыль над степью облаком взвила,
И так к войскам Турана воззвала:
“Кто в верховом бою у вас искусен?
Кто вождь у вас? Смелей выходит пусть он!
Пусть доведется испытать киту
Моих ударов мощь и быстроту!”
Смотри: никто из воинов Турана
Не вышел с ней на бой в простор майдана
Ее Сухраб увидел издали,
Как в облаке, летящую в пыли.
Сказал он: “Вот еще онагр несется!...
В петлю мою сейчас он попадется!”
Кольчугу он и чинский шлем надел,
Навстречу ей, как ветер, полетел.
Гурдафарид свой лук тугой схватила
И молнией стрелу в него пустила.
Когда стрелу пускала в высоту,
Она орла сбивала на лету.
Хоть стрелы вихрем с тетивы летели,
Они задеть Сухраба не сумели,
Их отражал Сухраба щит стальной
Позорным он почел подобный бой,
Сказал он: "Хватит! Кровь должна пролиться!”
И на врага помчался, словно птица.
Увидев – жаждой битвы он горит.–
Оставила свой лук Гурдафарид
И поскакала, по полю петляя,
Копьем своим Сухрабу угрожая.
Великим гневом возгорел Сухраб,
Бой сразу кончить захотел Сухраб.
Он мчался, издавая львиный рык,
И, как Азаргушасп, ее настиг,
Копьем ударил в стягивавший туго
Кушак, разорвалась ее кольчуга, –
И словно бы чоуганом – не копьем,
Как мяч, ее он вскинул над седлом
Гурдафарид рукой в седло вцепилась,
Другой рукой за меч свой ухватилась.
И разрубила пополам копье,
И плотно села на седло свое,
И вихрем улетела в туче праха.
Ловка была она, не знала страха.
Сухраб за нею вслед погнал коня;
Он гневом омрачил сиянье дня.
Вот он настиг. И за ее спиною
Привстал и шлем сорвал с нее рукою.
Взметнулись косы, по ветру виясь,
От шлема тяжкого освободясь.
И понял витязь, полон изумленья,
Что с женщиною вышел он в сраженье.
Сказал: “Подобных девушек Иран
Сегодня шлет на боевой майдан!…
Их витязи, когда коней пускают,
Над степью пыль до облак подымают.
Но коль в Иране девы таковы,
То каковы у них мужчины-львы?”
Тут он аркан свой черный вслед метнул ей
И стан петлею туго захлестнул ей.
Сказал ей: “Луноликая, смирись
И не пытайся от меня спастись!
Хоть много дичи мне ловить случалось,
Такая лань впервые мне попалась!”
Увидев, что беда ей предстоит,
Открыла вдруг лицо Гурдафарид
И молвила: “Не надо многих слов,
Ты – лев могучий среди храбрецов!
Подумай: с той и с этой стороны
На бой наш взгляды войск обращены...
Теперь с лицом открытым я предстала,
И разнотолков, знай, пойдет немало,
Что, мол, Сухраб до неба напылил –
В единоборство с женщиной вступил.

Копьем тяжелым с девушкою бился


Перед мужами – и не устыдился!
Я не хочу, чтобы из-за меня
Шла о Сухрабе славном болтовня.
Мир заключим, чтоб завязать язык их...
Ведь мудрость, знаешь сам, удел великих.
Теперь мой замок и мои войска –
Твои! Как клятва, речь моя крепка.
И крепость и сокровища Хаджира –
Твои. Зачем нам битва после мира?”
Сухраб, на лик прекрасный брося взгляд,
В цвету весны увидел райский сад.
Ее красой душа его пленилась,
И в сердце, как в ларце, печаль укрылась.
Ответил он: “Тебя я отпущу,
Но помни: я обмана не прощу
Не уповай на стены крепостные,
Они не выше неба, не стальные.
С землей сровняю эти стены я,
И нет против меня у вас копья”
Гурдафарид вперед – крылатым лётом –
Коня послала к крепостным воротам.
Сухраб за нею рысью ехал вслед,
Он верил, что ему преграды нет.
Тут крепости ворота заскрипели
И пропустить Гурдафарид успели.
И вновь захлопнулись и заперлись.
У осажденных слез ручьи лились.
В подавленных сердцах кипело горе,
Тонуло все в постигшем их позоре.
К Гурдафарид, со всею свитой, сам
Седобородый вышел Гуждахам,
Сказал: “О с благородным сердцем львица,
О дочь моя! Тобой Иран гордится!
Страдали мы, неравный видя бой,
Но не бесславен был поступок твой.
Ты выхода искала в честной битве,
Но враг силен. Внял бог моей молитве, –
В обмане ты спасенье обрела
И невредима от врага ушла”.
Гурдафарид в ответ лишь засмеялась
И на стене высокой показалась.
Увидела Сухраба за стеной
И молвила: “Что ждешь ты, витязь мой?
Иль ожидать напрасно – твой обычай?
Увы, навек расстался ты с добычей!”
Сказал Сухраб: “О пери, пред тобой
Клянусь луной, и солнцем, и судьбой, –
Разрушу крепость! Выхода иного
Не вижу я. Тебя возьму я снова.
Как ты раскаешься в своих словах,
Когда в моих окажешься руках!
Как сожалеть ты будешь, что сначала
Ты не исполнила, что обещала!”
Гурдафарид ответила, смеясь:
“Я сожалею, о мой юный князь!
Неужто, витязь мой, не знал ты ране,
Что тюрки брать не могут жен в Иране?
Что ж, значит, я тебе не суждена!
Но не печалься, то судьбы вина...
Но сам ты не из тюркского народа,
В тебе видна иранская порода.
С такою мощью, с красотой твоей
Ты был бы выше всех богатырей.
Но ведь когда узнает шах Ирана,
Что юный лев повел войска Турана –
Подымется Рустам из Сеистана,
Не устоишь ты против Тахамтана!
Беда тебе! Из войска твоего
В живых он не оставит никого.
Мне жаль, что этот стан и эти плечи
Поникнут и падут во прахе сечи.
Повиновался б лучше ты судьбе,
Вернулся бы скорей в Туран к себе.
А ты на мощь свою лишь уповаешь,
Как глупый бык, бока свои терзаешь!”
Сухраб, внимая, от стыда сгорал.
Что замок трудно взять, он это знал.
Невдалеке от крепости стояло
Село и над собой беды не знало.
Сухраб пошел и разорил село,
По локоть руки окунул во зло.
Сказал потом: “Ночь наступает, поздно...
Пора нам отдохнуть от сечи грозной.
А завтра здесь неслыханная быль
Свершится. Мы развеем стены в пыль”.
И, повернув коня, погнал безмолвно,
Вернулся в стан, печалью смутной полный.

 

Сухраб расспрашивает Хаджира о предводителях Иранского войска



(перевод В. Державина)

 

Как только солнце щит свой золотой


Приподняло над горною грядой,
Сухраб – в величье мощи, в блеске власти
Сел на коня-любимца темной масти.
Индийским препоясанный мечом,
Блистая царским шлемом над челом,
С арканом на луке седла крутого.
Он выехал – нахмуренный сурово –
На некий холм, чтобы издалека
Все осмотреть иранские войска.
Он привести велел к себе Хаджира,
Сказал ему: “Среди явлений мира
Стреле не подобает кривизна,
Кривая, – в цель не попадет она.
Во всем всегда правдивым будь со мною,
И милостивым буду я с тобою.
Что б ни спросил я – правду говори,
Не изворачивайся, не хитри.
*       *       *
Хаджир ему сказал: “На все правдиво
Отвечу, что ни спросит царь счастливый,
Все расскажу я, что известно мне;
Душою чужд я лжи и кривизне.
Я жил и говорил всегда правдиво,
Поверь, что нет во мне и мысли лживой.
Душа достойных правдою сильна,
Мне ненавистны ложь и кривизна”.
Сказал Сухраб: “Средь вражеского стана
Ты мне укажешь витязей Ирана, –
Богатырей могучих и вельмож –
Гударза, Туса, Гива назовешь.
Покажешь мне Бахрама и Рустама,
Что ни спрошу, – на все ответишь прямо,
Но знай – за ложь сурова будет месть.
Утратишь все – и голову и честь!
Чей там шатер стоит, парчой блистая,
Полами холм высокий осеняя?
Сто боевых слонов пред ним. Смотри –
Синеет бирюзовый трон внутри.
Над ним сверкает желтое, как пламя,
Серпом луны украшенное знамя.
Чья эта ставка, что простерлась вширь
Так царственно? Кто этот богатырь?
Хаджир ответил: “Это шах великий,
Богатырей, слонов и войск владыка”.
Спросил Сухраб: “Там, справа, на крыле,
Толпится много войска в пыльной мгле,
Слоны ревут... Чей это там просторный
Средь гущи войск шатер раскинут черный?
Палаток белых ряд вокруг него,
Слоны и львы стоят вокруг него.
Над ним – слоном украшенное знамя,
Гонцы блестят расшитыми плащами.
На их конях попоны в серебре,
Кто отдыхает в черном том шатре?”
Хаджир ответил: “Со слоном на стяге,
Тус — предводитель войска, муж отваги.
Он родич падишаха, духом горд,
В бою, как слон, неустрашим и тверд”.
*       *       *
Сухраб спросил: “А чей там тешит взор
Из шелка изумрудного шатер?
Как трон, у входа золотое ложе,
Пред ним стоят иранские вельможи.
Звезда Кавы над тем шатром горит.
На троне в блеске царственном сидит
Могучий витязь. Средь мужей Ирана
Ни у кого нет плеч таких и стана.
Сидит – а выше на голову он
Стоящих, чьей толпой он окружен.
Конь перед ним едва ему по плечи,
Где ж конь такому витязю для сечи?
Я думаю, он на стезе войны
Неудержимей яростной волны.
Вокруг его шатра стоят слоны
Индийские, на бой снаряжены.
Я думаю, среди всего Ирана
Нет для него копья и нет аркана.
На знамени его – дракон и льва
Из золота литая голова.
Его я слышу голос, словно гром,
Кто этот воин? Расскажи о нем!”

И вся душа Сухрабова хотела


Услышать: “То Рустам – железнотелый!..”
Но иначе судил коварный мир, –
Трусливо правду утаил Хаджир.
Он думал: “Если все скажу я прямо,
Лев этот юный истребит Рустама.
Я скрою правду. Может быть, тогда
Иран минует страшная беда...”
Сказал Хаджир: “Приехал к нам из Чина
Посол, предстал к престолу властелина”.
“А как зовут его?” – Сухраб спросил,
Хаджир в ответ: “Я имя позабыл”.
Сухраб, чело нахмуривши сурово:
“Как звать его?” – спросил Хаджира снова.
Хаджир ответил: “О владыка львов,
О покровитель тигров и слонов!
Когда предстал он падишаха взору,
Я в Белый замок уезжал в ту пору.
Посла я видел, имя же его
До слуха не достигло моего”
Сухрабу сердце сжала скорбь тисками,
Хотел он слово слышать о Рустаме.
И хоть отец в сиянии венца
Сидел пред ним – он не узнал отца.
Он жаждал слов: “Рустам перед тобою!”
Иное было суждено судьбою.
*       *       *
“Ты не правдив со мной, – Сухраб сказал, –
Ведь ты Рустама мне не указал.
С войсками все иранские владыки
Здесь на виду, а где ж Рустам великий?
Как может в тайне оставаться тот,
Кого Иран защитником зовет?
Ведь если шах Ирана скажет слово
И тучей встанет воинство Хосрова,
Но даст он знака в бой вступить войскам,
Пока не встанет впереди Рустам!”
И вновь открыл Хаджир уста ответа:
“Рустам могучий здесь, конечно, где-то.
Или в Забуле, у себя в горах,
Теперь ведь время пировать в садах”.
Сказал Сухраб: “А поведет их кто же?
Нет, это на Рустама не похоже.
Подумай сам: все вышли воевать,
А вождь Рустам уехал пировать?”
*       *       *
Хаджир ему ответил: “Если сам
Захочет боя исполин Рустам,
Противоборца ищет он такого,
Что ломит палицей хребет слоновый.
Ты видел бы, каков он — Тахамтан, –
Его драконью шею, плечи, стан.
Ты видел бы, как демоны и дивы
Бегут, когда идет Рустам счастливый.
Он палицей скалу рассыплет в прах,
Он на войска один наводит страх.
Кто ни искал с Рустамом поединка,
Растоптан был могучим, как былинка.
А пыль из-под копыт его коня,
Как туча, заслоняет солнце дня.
Ведь он владеет силой ста могучих,
Велик он, как утес, чье темя в тучах.
Когда душой он в битве разъярен,
Бегут пред ним и тигр, и лев, и слон.
Гора не устоит пред ним. Пустыня –
У ног его покорная рабыня.
От Рума по Китайский океан
Прославлен в мире воин Тахамтан
О юный шах, я искренен с тобой, –
С Рустамом грозным ты не рвись на бой”.
*       *       *
Смолк, отвернулся от него угрюмо,
И загрустил Сухраб, объятый думой.
Хаджир подумал: “Если я скажу
Всю правду и Рустама покажу
Туранцу юному с могучей выей,
Тогда он соберет войска большие.
И в бой погонит своего коня –
Он навсегда затмит нам солнце дня.
Могучий телом, яростный, упрямый –
Боюсь, что уничтожит он Рустама”.

 

Второй бой Рустама с Сухрабом



(перевод В. Державина)

 

Лишь, грифу ночи разорвавши горло,


Над миром солнце крылья распростерло,
Встал с ложа сна могучий Тахамтан,
Надел кольчугу, тигровый кафтан.
И, кушаком железным осененный,
Сел на коня, как на спину дракона.
Сухраб сидел беспечно за столом
С красавицами, с музыкой, с вином.
Сказал Хуману: “Этот лев Ирана,
Что выйдет в бой со мною утром рано,
Он равен ростом мне. Как я – силен,
В бою, как я, не знает страха он.
Так станом, шеей схожи меж собой мы,
Как будто в форме вылиты одной мы.
Внушил приязнь он сердцу моему.
И я вражды не чувствую к нему.
Все признаки, что мать мне называла,
Я вижу в нем. Душа моя вспылала, –
Поистине – он, как Рустам, на вид.
Уж не отец ли мой мне предстоит?
Томлюсь я тяжкой мукой и не знаю –
Не на отца ли руку подымаю?
Как буду жить я? Как перед творцом
Предстану с черным от греха лицом?
Нет, и под страхом смертного конца
Не подыму я руку на отца!
Иль светлый дух навек во мне затмится,
И мир весь от Сухраба отвратится.
Злодеем буду в мире наречен,
На вечные мученья обречен.
Душа в бою становится суровей,
Но зло, а не добро в пролитье крови”.
И отвечал Хуман: “За жизнь свою
Рустама прежде я встречал в бою.
Ты слышал ли, как пахлаван Ирана
Твердыню сокрушил Мазандерана?
А этот старый муж? Хоть с Рахшем схож
Могучий конь его – не Рахш он все ж”.
Весь мир уснул. Свалила всех усталость,
Лишь стража на стенах перекликалась.
Сухраб-завоеватель той порой
Встал с трона, удалился на покой.
Когда же солнце встало над землей,
Он поднялся от сна на новый бой.
Кольчугою стальной облек он плечи,
Надел доспехи, взял оружье сечи.
Витал он мыслью в поле боевом,
И сердце радостью кипело в нем.
И прискакал он в степь, щитом сверкая,
Своей тяжелой палицей играя.
Рустам был там. Как ночь, он мрачен был
Сухраб его с улыбкою спросил:
“Как отдыхал ты ночью, лев могучий?
Что ты угрюм, как сумрачная туча?
Скажи мне правду, витязь, каково
Теперь желанье сердца твоего?
Отбросим прочь мечи свои и стрелы
И спешимся, мой ратоборец смелый.
Здесь за беседой посидим вдвоем,
С лица и сердца смоем хмурь вином.
Потом пойдем к иранскому владыке
И перед ним дадим обет великий.
Кто б на тебя ни вышел – мы на бой
Пойдем и вместе победим с тобой.
К тебе мое невольно сердце склонно,
Кто ты такой, я думаю смущенно, –
Из рода славных ты богатырей?
О родословной расскажи своей.

Кто ты? – вопрос я многим задавал,


Но здесь тебя никто мне не назвал.
Но если вышел ты со мной на бой,
Ты имя мне теперь свое открой.
Не ты ли сын богатыря Дастана,
Рустам великий из Забулистана?”
“О славы ищущий!— сказал Рустам. –
Такие речи не пристали нам.
Вчера мы разошлись и дали слово,
Что рано утром бой начнем мы снова
Зачем напрасно время нам тянуть?
Не тщись меня ты лестью обмануть.
Ты молод – я зато седоголовый
Я опоясался на бой суровый.
Так выходи. И будет пусть конец
Такой, какой предначертал творец”.
*       *       *
И вот бойцы, уже не тратя слов.
Сошли с железнотелых скакунов.
И пешие – на бой в открытом поле –
Сошлись они, полны душевной боли.
Как львы, схватились яростно. И вновь
По их телам струились пот и кровь.
И вот Сухраб, как слон от крови пьяный,
Всей мощью рук взялся за Тахамтана.
Он за кушак схватил его, рванул,
Сказал бы ты, что гору он свернул
Как лютый зверь, он на Рустама прянул,
И вскинул вверх его, и наземь грянул
Свалил он льва среди богатырей
И сел на грудь всей тяжестью своей,
К земле Рустама грузно придавивши,
Как лев, самца-онагра закогтивший.
Поверг спиной Рустама в прах земли,
И было все лицо его в пыли...
И вырвал из ножен кинжал блестящий,
И уж занес его рукой разящей.
Рустам сказал: “Послушай! Тайна есть, –
Ее открыть велят мне долг и честь.
О покоритель львов, о тигр Турана,
Искусен ты в метании аркана.
Искусством ты и силой наделен,
Но древний есть у нас один закон.
И от него нельзя нам отступиться,
Иначе светоч мира омрачится.
Вот слушай: “Кто благодаря судьбе
Врага повалит на землю в борьбе,
То есть такой закон для мужа чести, –
Не должен, и во имя правой мести,
Его булатом смертным он разить,
Хоть и сумел на землю повалить.
И только за исход второго боя
Венчается он славою героя.
И если дважды одолеет он,
То может убивать. Таков закон”.
Чтобы спастись от смерти неминучей,
Прибег к коварству Тахамтан могучий.
Хотел он из драконьих лап уйти
И голову от гибели спасти.
Сухраб свирепый, с богатырским телом
Был еще отрок с разумом незрелым.
Доверчиво он внял его словам –
Он думал, что не может лгать Рустам.
Хоть о таком обычае старинном
Он не слыхал, поверил он сединам
И, по величью сердца своего,
Рустама поднял, отпустил его.
*       *       *

 

Смерть Сухраба от руки Рустама



(перевод В. Державина)

 

Сойти с коней им время наступило,


Беда над головами их парила
И в рукопашной вновь они сошись,
За пояса всей силою взялись.
Сказал бы ты, что волей небосвода
Сухраб был связан, – мощный воевода
Рустам, стыдом за прошлое горя,
За плечи ухватил богатыря,
Согнул хребет ему со страшной силой
Судьба звезду Сухрабову затмила.
Рустам его на землю повалил,
Но знал, что удержать не хватит сил.
Мгновенно он кинжал свой обнажил
И сыну в левый бок его вонзил
И, тяжко тот вздохнув, перевернулся,
От зла и от добра он отвернулся
Сказал: “Я виноват в своей судьбе,
Ключ времени я отдал сам тебе
А ты – старик согбенный . И не дива,
Что ты убил меня так торопливо
Еще играют сверстники мои,
А я – на ложе смерти здесь – в крови
Мать от отца дала мне талисман,
Что ей Рустам оставил, Тахамтан.
Искал я долго своего отца, –
Умру, не увидав его лица
Отца мне видеть не дано судьбою.
Любовь к нему я унесу с собою.
О, жаль, что жизнь так рано прожита,
Что не исполнилась моя мечта!
А ты, хоть скройся рыбой в глубь морскую,
Иль темной тенью спрячься в тьму ночную,
Иль поднимись на небо, как звезда,
Знай, на земле ты проклят навсегда.
Нигде тебе от мести не укрыться,
Весть об убийстве по земле промчится.
Ведь кто-нибудь, узнав, что я убит,
Поедет и Рустаму сообщит,
Что страшное случилось злодеянье,
И ты за все получишь воздаянье!”

Когда Рустам услышал речь его,


Сознанье омрачилось у него.
Весь мир померк. Утративши надежду,
Он бился оземь, рвал свою одежду.
Потом упал – без памяти, без сил.
Очнулся и, вопя, в слезах спросил:
“Скажи, какой ты носишь знак Рустама?
О, пусть покроет вечный мрак Рустама!
Пусть истребится он! Я – тот Рустам,
Пусть плачет надо мной Дастани Сам”.
Кипела кровь его, ревел, рыдал он,
И волосы свои седые рвал он.
Когда таким Рустама увидал
Сухраб – на миг сознанье потерял.
Сказал потом: “Когда ты впрямь отец мой,
Что ж злобно так ускорил ты конец мой?
“Кто ты?” – я речь с тобою заводил,
Но я любви в тебе не пробудил.
Теперь иди кольчугу расстегни мне.
Отец, на тело светлое взгляни мне.
Здесь, у плеча, – печать и талисман,
Что матерью моею был мне дан.
Когда войной пошел я на Иран
И загремел походный барабан,
Мать вслед за мной к воротам поспешила
И этот талисман твой мне вручила.
“Носи, сказала, втайне! Лишь потом
Открой его, как встретишься с отцом”
Рустам свой знак на сыне увидал
И на себе кольчугу разодрал.
Сказал: “О сын, моей рукой убитый,
О храбрый лев мой, всюду знаменитый!”
Увы! – Рустам, стеная, говорил,
Рвал волосы и кровь, не слезы, лил.
Сказал Сухраб: “Крепись! Пускай ужасна
Моя судьба, что слезы лить напрасно?
Зачем ты убиваешь сам себя,
Что в этом для меня и для тебя?
Перевернулась бытия страница,
И, верно, было так должно случиться!.. ”
*       *       *

 

Плач Рустама над Сухрабом



(перевод В. Державина)

 

Рустам свои ланиты в кровь терзал,


Бил в грудь себя, седые кудри рвал.
Он, спешась, прахом темя осыпал,
Согнулся, будто вдвое старше стал.
Все знатные – в смятенье и в печали –
Вокруг него вопили и рыдали:
“О юноша, о сын богатыря,
Не знавший мира, светлый, как заря!
Подобных не рождали времена,
Не озаряли солнце и луна”.
Сказал Рустам: “О, грозная судьбина!
На склоне лет своих убил я сына...
Как дома мне предстать с моей бедой
Перед отцом, пред матерью седой?
Пусть мне они отрубят обе руки!
Умру, уйду от нестерпимой муки...
Я витязя великого убил.
Увы, не знал я, что он сын мне был.
Был Нариман и древний муж Нейрам,
Был воин Заль, и был могучий Сам;
Их слава наполняла круг вселенной.
Я сам был воин мира неизменный.
Но все мы – все ничтожны перед ним,
Перед Сухрабом дорогим моим!
Что я отвечу матери его?
Как я пошлю ей весть? Через кого?
Как объясню, что без вины убил я,
Что сам, увы, не ведал, что творил я?
Кто из отцов когда-либо свершил
Подобное? Свой мир я сокрушил!”
И принесли покров золототканый,
Покрыли юношу парчой багряной.
Мужи Рустама на гору пошли,
И сделали табут, и принесли.
Сложили труп на ложе гробовое
И понесли, рыдая, с поля боя.
Шел впереди несчастный Тахамтан.
В смятенье был, вопил забульский стан.
Богатыри рыдали пред кострами.
С посыпанными прахом головами.
Трон золотой взложили на костер.
И вновь Рустам над степью вопль простер:
“Такого всадника на ратном поле
Ни мир, ни звезды не увидят боле!
Увы, твой свет и мощь твоя ушли!
Увы, твой светлый дух от нас вдали!
Увы, покинул ты предел земли,
А души наши скорбью изошли!”
Он кровь из глаз, не слезы, проливал,
И вновь свои одежды разрывал.
И сели все богатыри Ирана
Вокруг рыдающего Тахамтана.

Утешить словом всяк его хотел,


Рустам же мукой страшною горел.
Свод гневный сонмы жребиев вращает,
Глупца от мудреца не отличает.
Всем равно во вселенной смерть грозит,
И шаха и раба она разит.
*       *       *
И встал Рустам, в поход свой поднял стан,
За гробом войско шло в Забулистан.
Вельможи перед гробом шли, стеная,
Без шлемов, темя прахом посыпая.
О тяжком горе услыхал Дастан,
И весь навстречу вышел Сеистан.
Поехали за дальние заставы, –
Встречали поезд горя, а не славы.
*       *       *
В разодранной одежде, в горе лютом,
Шел Тахамтан пешком перед табутом.
Шло войско, развязавши пояса,
От воплей их охрипли голоса.
Их лица от ударов посинели,
Одежд их клочья на плечах висели.
Великий стон и плач поднялись тут,
Как был поставлен на землю табут.
Смертельной мукой Тахамтан томился.
Рыдая, перед Залем он склонился.
Покров золототканый с гроба снял
И так отцу, рыдая, он сказал:
“Взгляни, кто предстоит в табуте нам!
Ведь это — будто новый всадник Сам!”
Настала мука горькая Дастану,
Рыдая, жаловался он Йездану:
“За что мне послан этот страшный час?
Зачем, о дети, пережил я вас?
Столь юный витязь пал. Войскам на диво,
Он был могуч... Померк венец счастливый.
Кто был прекрасней, доблестней его?
Кто благородней сердцем? Никого!”
И долго о Сухрабе вопрошал он,
Каков он был; и кровь с ресниц ронял он.
*       *       *
И он воздвиг гробницу из порфира,
Чтобы стояла до скончанья мира.
Устроил, сердце повергая в мрак,
Из дерева алоэ – саркофаг.
Забили гроб гвоздями золотыми,
Над миром пронеслось Сухраба имя…
И много дней над гробом сына там
Не ведал утешения Рустам.
Но наконец явилась неба милость,
Мук безысходных море умирилось.
Узнав, что в горе стонет Тахамтан,
Весь плакал и скорбел о нем Иран.

 

СКАЗАНИЕ О СИЯВУШЕ



 

Судаба влюбляется в Сиявуша



(перевод С. Липкина)

 

Сидел с отцом царевич молодой


Царица Судаба вошла в покой.
Она в глаза взглянула Саявушу,
И сразу страсть в ее вселилась душу.
Отправила к царевичу раба,
Сказать велела тайно Судаба:
“Свободно приходи ко мне отныне,
Я жду тебя на женской половине”.
Явился с этой вестью низкий муж.
Пришел в негодованье Сиявуш:
“Противно мне предательство такое,
Нельзя входить мне в женские покои!”
Спустилась на дворец ночная мгла,
К царю поспешно Судаба пришла,
Сказала так: “Владеющий страною,
Ты выше всех под солнцем и луною.
Твой сын да будет радостью земли, –
Нет ни вблизи подобных, ни вдали!
Прошу: пришли его в приют наш мирный,
К прелестным идолам твоей кумирни.
Мы воздадим ему такой почет,
Что древо поклоненья расцветет.
Он похвалы услышит и приветы,
Мы разбросаем в честь его монеты”.
Царь молвил: “Хороши твои слова,
В тебе любовь ста матерей жива”.
Царевича позвал, сказал: “Не в силах
Мы скрыть любовь и кровь, что льется в жилах,

Ты создан так, что, глядя на тебя,


Все люди тянутся к тебе, любя.
Сестер найдешь за пологом запретным,
Не Судабу, а мать с лицом приветным!
Ступай, затворниц посети приют,
И там тебе хваленья воздадут”.
Но сын, услышав это повеленье,
Смотрел на государя в изумленье.
Не испытать ли хочет властелин,
Что втайне от него задумал сын?
“Царь, – Сиявуш сказал, – тебе я внемлю.
Ты мне вручил престол, венец и землю.
К ученым, к мудрецам направь мой путь,
У них я научусь чему-нибудь.
А могут ли на женской половине
Пути к познанью указать мужчине?”
А царь: “Душа моя тобой горда.
Для разума опорой будь всегда!
Не надобно таить в уме дурное,
Убей печаль и радуйся в покое.
Ступай, на дочерей моих взгляни,
Быть может, счастье обретут они”.
Ответствовал царевич: “Утром рано
Пойду, как приказал мне царь Ирана.
Вот я теперь стою перед тобой,
Готов исполнить твой приказ любой”.

 

Сиявуш идет на женскую половину в третий раз



(перевод С. Липкина)

 

Воссев на трон, как только вышел шах,


В златом венце, с сережками в ушах,
Царевичу прийти велела снова,
Поведала ему такое слово:
“Тебе подарки сделал царь страны,
Парче, венцу, престолу – нет цены!
Тебе я в жены дочь отдать согласна...
Взгляни, как я в своем венце прекрасна!
Так почему не хочешь ты принять
Мою любовь, и страсть, и лик, и стать?
Семь лет тебя люблю я той любовью,
Что на моем лице пылает кровью.
Прошу немного сладости твоей:
Хотя бы день от младости твоей!
Отец тебе подарок дал бесценный,
А я тебе вручу венец вселенной

Но если страсть мою не утолишь,


Но если боль мою не исцелишь,
Не допущу тебя к державной власти,
Я превращу твой светлый день в ненастье!
А Сиявуш: “Не быть тому, чтоб в грязь
Я окунулся, страсти покорясь.
Чтоб я Кавуса обманул и предал,
Чтоб низости дорогу я изведал.
Жена царя, ты озаряешь всех,
Ты не должна такой содеять грех”.
Царица с гневом поднялась, обруша,
Проклятье, брань и злость на Сиявуша.
Сказала: “Сердце пред тобой светло
Раскрыла я, а ты задумал зло”.

 

Судаба обманывает Кавуса



(перевод С. Липкина)

 

 



Она разодрала ногтями щеки,
Разорвала одежды в час жестокий,
И до придворных донеслись мольбы,
И жалобы, и вопли Судабы.
Ушей царя достигли эти крики,
Оставил Кей-Кавус престол владыки,
Исполнен дум, покинул он престол,
На половину женскую прошел.
Сумятицу он во дворце увидел,
Кровь, слезы на ее лице увидел.
Не знал он, омраченный, что грешна
Его каменносердая жена.
Царица волосы рвала, рыдая,
Вопила перед ним, полунагая:
“Твой сын пришел ко мне к исходу дня,
В своих обьятьях крепко сжал меня.
Сказал: “Пылают плоть моя и разум,
Ужель мою любовь убьешь отказом?”
Он сбросил мой венец. О царь, гляди:
Одежду он сорвал с моей груди!”
Властитель погрузился в размышленья,
Желал узнать различные сужденья.
Он слуг своих, чьи преданны сердца
И ум высок, отправил из дворца.
Один сидел на троне властелина.
Потом позвал к себе жену и сына.
Спокойно, мудро начал говорить:
“Мой сын, ты должен тайну мне открыть.
Всю правду обнажи и покажи мне,
О том, что здесь случилось, расскажи мне”

Поведал Сиявуш о Судабе,


Всю правду изложил он о себе.
“Неправда! – вскрикнула царица гневно, –
Лишь я нужна ему, а не царевна!
“Мне, – он сказал, – не надобна казна,
Мне дочь твоя в супруги не нужна,
Лишь ты нужна мне, ты – моя отрада,
А без тебя мне ничего не надо!”
Я воспротивилась его любви,
И вот – он вырвал волосы мои”.
Подумал царь: “Что предприму теперь я?
К речам обоих нет во мне доверья.
Не торопясь, мы к истине придем:
Непрочен ум, охваченный огнем”.
Искал он средство, чтоб развеять муки,
Сперва обнюхал Сиявушу руки,
Обнюхал стан, и голову, и грудь, –
Ни в чем не мог он сына упрекнуть,
А Судаба благоухала пряным
Вином, душистым мускусом, шафраном.
Был сын от этих запахов далек,
И плоть его не охватил порок.
Кавус на Судабу взглянул с презреньем,
Душа его наполнилась мученьем.
Подумал он: “Поднять бы острый меч,
На мелкие куски ее рассечь!”
Увидел царь, что Сиявуш безгрешен.
И мудростью его он был утешен.

 

Судаба и чародейка прибегают к хитрости



(перевод С. Липкина)

 

Царица поняла, познав позор,


Что муж ее не любит с этих пор.
Но гнусного не оставляла дела,
Чтоб древо злобы вновь зазеленело.
В ее покоях женщина жила,
Полна обмана, колдовства и зла.
Она была беременна в то время,
Уже с трудом свое носила бремя.
Царица, с ней в союз вступив сперва,
Открылась ей, просила колдовства,
Дала ей за согласье много злата,
Сказала: “Тайну сохраняй ты свято.
Свари ты зелье, выкини скорей,
Но только тайны не открой моей.
Скажу царю: “Беременна была я,
От Ахримана – эта участь злая”.
И, Сиявуша в том грехе виня,
Скажу царю: “Он соблазнил меня”.
Тогда, быть может, своего добьюсь:
Возненавидит сына Кей-Кавус”.
Ответила колдунья: “Я готова
Исполнить каждый твой приказ и слово”.
Сварив, вкусила зелья в ту же ночь,
И семя Ахримана вышло прочь;
Но так как семя было колдовское,
То вышло не одно дитя, а двое.
Услышал государь и плач и стон,
Он задрожал, его покинул сон.
Спросил, – предстали слуги пред владыкой,
Поведали о горе луноликой.
От подозрений стал Кавус угрюм,
И долго он молчал, исполнен дум.
Так размышлял он: “Будет ли достойно,
Чтоб я отнесся к этому спокойно?”
Затем решил он: “Пусть ко мне придет
Прославленный в науке звездочет”.
Нашел в Иране, вызвал просвещенных,
Он усадил в своем дворце ученых.
Им рассказал властитель о войне
В Хамаваране, о своей жене

Поведал им о выкинутых детях,


Просил не разглашать рассказов этих.
Пошли, прочли страницы звездных книг,
И были астролябии при них.
Семь дней мобеды, втайне от царицы,
Исследовали звездные таблицы.
Затем сказали: “Не ищи вина
В той чаше, что отравою полна.
Та двойня, – мы раскрыли вероломство, –
Не шаха, не жены его потомство”.
Они сумели точно указать,
Кто близнецов злокозненная мать.
*       *       *
Владыке звездочет сказал: “Доколе
Терзаться будешь ты от скрытой боли?
Тебе любезен сын твой дорогой,
Но дорог и души твоей покой.
Возьмем другую сторону: царица
Заставила тебя в тоске томиться.
Мы правду одного из них найдем,
Подвергнув испытанию огнем.
Услышим небосвода приказанье:
Безгрешного минует наказанье”.
Жену и сына вызвал царь к себе,
Сказал он Сиявушу, Судабе:
“Вы оба причинили мне мученье.
Узнаю лишь тогда успокоенье,
Когда огонь преступника найдет
И заклеймит его из рода в род”.
Сказала Судаба: “Вот грех великий.
Я выкинула двух детей владыке.
Я эту правду повторю при всех.
Ужели есть на свете больший грех?
Ты сына испытай: в грехе виновен,
Не хочет он признаться, что греховен”.
Владыка задал юноше вопрос:
“А ты какое слово мне принес?”
Сказал царевич, не потупя взгляда:
“Теперь я презираю муки ада.
Гора огня? И гору я пройду,
А не пройду – к позору я приду!”

 

Сиявуш проходит сквозь огонь



(перевод С. Липкина)

 

Двумя горами высились поленья.


Где числа мы найдем для их счисленья?
Проехал бы с трудом один седок:
Так был проход меж ними неширок.
Велел Кавус, властитель непоборный,
Чтобы дрова облили нефтью черной.
Зажгли такое пламя двести слуг,
Что полночь в полдень превратилась вдруг.
Царевич, возвышаясь надо всеми,
К владыке в золотом подъехал шлеме
Он прискакал на вороном коне,
Пыль от его копыт взвилась к луне.
Улыбка на устах, бела одежда,
И разум ясен, и светла надежда.
Всего себя осыпал камфарой,
Как бы готовясь лечь в земле сырой.
Казалось, что вступает он, сверкая,
Не в пламя жгучее, а в кущи рая!
Почтительно к отцу подъехал он,
И спешился, и сотворил поклон.
Лицо Кавуса от стыда горело.
Сказал он слово мягко и несмело.
Ответил Сиявуш: “Не сожалей,
Что таково круговращенье дней.
Меня снедают стыд и подозренье.
Когда безгрешен я – найду спасенье,
А если грешен я – тогда конец:
Не пощадит преступника творец”.
Затем, входя в огонь многоязыкий,
Взмолился к вездесущему владыке:
“Дай мне пройти сквозь языки огня,
От злобы шаха защити меня!”
О милости прося творца благого,
Погнал быстрее вихря вороного.

В толпе людской тогда поднялся крик,


Сказал бы ты: весь мир в тоске поник.
Мир на царя смотрел, но с думой злою:
Уста полны речей, сердца – враждою.
Взметались к небу языки огня,
Не видно в них ни шлема, ни коня.
Вся степь ждала, что витязя увидит,
Рыдала: “Скоро ль из огня он выйдет?”
И вышел витязь, чья душа чиста.
Лицо румяно, радостны уста.
Он вышел из огня еще безгрешней, –
Был для него огонь, что ветер вешний.
Огня прошел он гору невредим, –
Все люди радовались вместе с ним.
Везде гремели радостные клики,
Возликовали малый и великий.
Передавалась весть из уст в уста
О том, что победила правота.
Невинный сын предстал пред очи шаха,
На нем – ни пепла, ни огня, ни праха.
Сошел с коня могучий царь земли,
Все воины его с коней сошли.
Приблизился царевич светлоликий.
Облобызал он землю пред владыкой.
“Ты благороден, юный мой храбрец,
Ты чист душой”, – сказал ему отец.
Он обнял сына и не скрыл смущенья,
За свой проступок попросил прощенья,
Прошествовал властитель во дворец
И возложил на голову венец.
Певцов и кравчих он позвал для пира,
Царевича ласкал властитель мира.
Три дня сидели, пили без забот,
И был открыт в сокровищницы вход.

 

ПОДВИГИ ИСФАНДИЯРА



 

Исфандиар убивает Дракона



(перевод В. Державина)

 

Вновь привели на пир Исфандиара


В цепях железных злобного Гургсара.
Три чаши царь налить ему велел,
Когда же Ахриман повеселел,
Спросил Гургсара пахлаван вселенной:
“Что завтра ждет меня? Скажи, презренный!”
Ответил тот: “О милосердный шах,
Пусть ненавистник твой падет во прах!
Не устрашась волков и львиной пасти,
Ты одолел великие напасти.
Но завтра ты предайся божьей власти,
Надейся на свою звезду и счастье.
Тебя беда такая завтра ждет,
Что все былые беды превзойдет.
Дракон дорогу дальше охраняет,
Он вдохом рыб из моря извлекает.
Огонь из пасти извергает он.
Скале подобен телом тот дракон.
И если ты отступишь, благодетель,
Позора в том не будет – бог свидетель.
Ведь если путь окружный изберешь,
Сам будешь цел и воинов спасешь!”
А шах: “Кругом ли, прямо ли пойду я,
Тебя в оковах всюду поведу я!
Увидишь сам – свирепый твой дракон
Моей десницей будет истреблен!”
Умелых плотников найти велел он,
К себе в шатер их привести велел он.
Повозку приказал соорудить,
На ней мечи и копья утвердить
Сундук железный с крышкою добротной
К повозке той приколотили плотно
Вот двух коней ретивых привели
И в тот возок диковинный впрягли.
Сел Руинтан в сундук, для испытанья,
Погнал коней, как по стезе ристанья,
И, радостный, он повернул назад,
Проверивши премудрый свой снаряд
Меж тем померкло небо, ночь настала,
Вселенная чернее зинджа стала,
В созвездии Овна взошла луна,
Вступил завоеватель в стремена,
Повел полки… И утро с небосклона
Блеснуло, и поникли тьмы знамена.
Броню и шлем Исфандиар надел,
Блюсти войска Пшутану повелел.
Опять играющих могучегривых
В повозку запрягли коней ретивых.
Сел царь в сундук, тугие взял бразды,
Погнал упряжку, не страшась беды.

Колес тяжелых гром дракон услышал,


И ржание, и лязг, и звон услышал.
Он поднялся, как черная скала.
И от него на солнце тень легла.
Кровавый взор горел безумьем гнева,
Дым вылетал из огненного зева.
И это страх, и это ужас был,
Когда он, как пещеру, пасть раскрыл
Не дрогнул дух могучий Руинтана,
Во всем он положился на Йездана.
Визжали кони, бились что есть сил.
Дракон коней могучих проглотил.
Он проглотил коней с повозкой вместе
И с сундуком, скрывавшим мужа чести.
И тут мечи дракону в пасть впились,
И волны черной крови полились.
Мечей из пасти изрыгнуть не мог он,
Теряя кровь, жестоко изнемог он.
И брюхом пал на землю он без сил.
Тут воин крышку сундука открыл,
Свод черепа дракону сокрушил он,
Мечом на волю выход прорубил он.
Мозг раскрошил ему Исфандиар.
Вставал от крови ядовитый пар,
Взор омрачая и тесня дыханье
И пал могучий воин без сознанья.
Когда Исфандиар упал во прах,
Пшутана охватил смертельный страх.
Со стоном, обливаяся слезами,
Он поспешил к нему с богатырями.
Все к месту боя полетели вскачь,
В смятенье подымая вопль и плач.
На темя шаха розовую воду
Струил Пшутан, взывая к небосводу
Исфандиар вздохнул, глаза открыв,
Сказал: “Не плачьте! Я здоров и жив”.
Но, задохнувшись, рухнул, как убитый,
От испарений крови ядовитой!
Как пьяный, будто предан забытью,
Он встал, шатаясь, и сошел к ручью.
В потоке с головы до ног омылся
И в чистые одежды облачился.
Колени пред Йезданом преклонил,
Создателя в слезах благодарил.
Он молвил: “Разве я убил дракона?
Ты мне помог, мой щит и оборона!”
И воинство в восторженном пылу
Творцу вселенной вознесло хвалу
Но горем омрачился дух Гургсара,
Узнав, что спас творец Исфандиара.

 

Исфандиар убивает Симурга



 (перевод В. Державина)

 

И преклонился пред лицом творца


Носитель славный фарра и венца.
В той чаще он шатер велел разбить
И скатерть золотую расстелить.
И старшему из стражников суровых
Сказал: “Веди заложника в оковах!”
Угрюмого, с поникшей головой
Гургсара царь увидел пред собой.
Вина велел открыть источник красный.
Три чаши выпил вновь Гургсар злосчастный.
Сказал Исфандиар: “Ну, кознодей,
Взгляни, что стало с ведьмою твоей!
Ты видишь – голова ее чернеет
На дереве? А ведь она умеет, –
Ты говорил мне, – светлый день затмить,
Пустыню может в море превратить.
Скажи: какое завтра чудо встречу,
С каким врагом готовиться на сечу?”
И встал Гургсар, отдав царю поклон,
И отвечал: “Эй, ярый в битве слон!
Бой предстоит тебе – былых труднее,
Врага ты встретишь всех иных грознее.
Увидишь гору в тучах и во мгле
И чудо-птицу на крутой скале
Симург та птица, а земной молвою
Наречена “Летающей горою”.
Слона увидит – закогтит слона,
Акул берет из волн морских она;
Возьмет добычу – унесет за тучи,
Что ведьма перед птицею могучей?!
По воле всемогущего творца,
Есть у Симурга сильных два птенца.
Когда они распахивают крылья,
Тускнеет солнце, мир лежит в бессилье
Опомнись, царь! Помысли о добре!
И не стремись к Симургу и горе!”
А царь: “Своей стрелой копьеподобной
Крыло к крылу пришью у птицы злобной!
И завтра утром сам увидишь ты,
Как я Симурга сброшу с высоты”.
Когда блистающее солнце скрылось
И ночь над миром темная сгустилась,
Исфандиар, раздумием объят,
Велел готовить боевой снаряд,
Повел войска в безвестные просторы.
А на рассвете показались горы
С вершиною заоблачной вдали.
И солнце обновило лик земли.
И царь Пшутану с войском быть велел,
А сам опять в сундук железный сел.

В повозке, ощетиненной мечами,


Лихими увлекаемый конями,
Вздымая тучу пыли, мчался он
Туда, где подымался горный склон.
Повозка стала под скалою дикой.
Единоборства воин ждал великий.
Когда Симург повозку увидал,
Карнаи, клики войска услыхал,
Он к небу взмыл, как туча грозовая,
Громадой крыльев солнце закрывая.
Как барс на олененка, скажешь ты,
Напал он на повозку с высоты.
И грудь Симурга те мечи пронзили,
И крови бурные ключи забили.
Изранил крылья исполин и стих,
Лишились мощи когти лап кривых.
Над склоном, от крови его багровым,
Птенцы взлетели с клекотом громовым.
Кружили с криком горестным, темня
Огромными крылами солнце дня.
Симург о те мечи себя изжалил,
Коней, сундук, повозку кровью залил.
Встал Руинтан, сидевший в сундуке,
Сверкающий булат в его руке.
С мечом на птицу дивную напал он,
И изрубил ее, и искромсал он.
И, отойдя, простерся на земле
Пред богом, что помог в добре и зле.
Он говорил: “О вечный, правосудный,
Ты дал мне мощь и доблесть в битве трудной!
Развеял злые чары на ветру,
Стезею правды вел меня к добру!”
И вот карнаи медные взревели,
Войска с Пшутаном к месту подоспели.
Широкий склон горы Симург покрыл
Громадой мертвой распростертых крыл.
Под перьями земли не видно было.
А кровь, струясь, долину обагрила...
И – весь в крови – предстал войскам своим
Могучий воин, цел и невредим.
И восхвалили подвиг Руинтана
Вожди, князья и всадники Ирана.
Когда Гургсар услышал весть о том,
Что мертв Симург, изрубленный мечом,
Лицо от ненависти побелело,
В груди его отчаянье кипело.
На отдых стать велел счастливый шах.
Всем войском сели пировать в шатрах.
Шелками, солнце утреннего краше,
Украсились, подать велели чаши.

 

МАЗДАК



(перевод С. Липкина)

 

Был некий муж по имени Маздак,


Разумен, просвещен, исполнен благ.
Настойчивый, красноречивый, властный,
Сей муж Кубада поучал всечасно.
Он был руководителем царя,
Он был казнохранителем царя...
От засухи не стало в мире пищи,
Высокородный голодал и нищий.
На небе тучки не было нигде,
Забыл Иран о снеге и дожде.
Пришли вельможи во дворец Кубада:
Земля суха, а людям хлеба надо.
Сказал Маздак: “Вас может царь спасти.
К надежде он укажет вам пути”
А сам пришел к властителю державы
И молвил: “Государь великий, правый!
Найду ли я ответ своим словам,
Когда один вопрос тебе задам?”
Ответствовал Кубад: “Скажи мне слово,
Высокой чести послужи ты снова”.
Сказал Маздак: “Ужаленный змеей,
Несчастный собирался в мир иной,
А некто был с противоядьем рядом,
Но не помог отравленному ядом.
Решай же: какова его вина?
Мала, ничтожна снадобья цена!”
Ответил так властитель государства:
“Убийца – тот, кто пожалел лекарство!
Пусть родичи его найдут и с ним
Придут на площадь: мы его казним”.
Когда Маздак ответ царя услышал,
Он к людям, жаждущим спасенья, вышел,
Сказал им: “Я беседовал с царем,
Осведомлен владыка обо всем,
Ко мне придите завтра вы с зарею, –
Дорогу к справедливости открою”.
Ушли, вернулись на заре назад,
В отчаянье сердца, умы кипят.
Маздак, вельмож увидев утром рано,
В покои поспешил царя Ирана
И молвил: “Прозорливый государь,
Могучий и счастливый государь!
Ответив мне, ты мне явил доверье,
Как будто отпер запертые двери.
Когда ты мне соизволенье дашь,
Скажу я слово, о вожатый наш!”
А царь: “Скажи, не ведая смущенья,
Царю твои полезны поученья”.
Сказал Маздак: “О царь, живи вовек!
Допустим, что закован человек.
Без хлеба, в тяжких муках смерть он примет,
А некто в это время хлеб отнимет.
Как наказать того, кто отнял хлеб,
Кто не хотел, чтоб страждущий окреп.
А между тем, – ответь мне, царь верховный, –
Умен, богобоязнен был виновный?”
Сказал владыка: “Пусть его казнят:
Не убивал, но в смерти виноват”.
Маздак, склонившись ниц, коснулся праха,
Стремительно покинул шахиншаха.
Голодным людям отдал он приказ:
“К амбарам отправляйтесь вы тотчас,
Да будет каждый наделен пшеницей,
А спросят плату, – пусть воздаст сторицей”.
Он людям и свое добро вручил,
Чтоб каждый житель долю получил.

Голодные, и молодой и старый,


Тут ринулись, разграбили амбары
Царя царей и городских господ:
Ведь должен был насытиться народ!
Доносчики при виде преступленья
Отправились к царю без промедленья:
Амбары, мол, разграблены сполна,
Лежит, мол, на Маздаке вся вина.
Маздаку повелел Кубад явиться,
Спросил: “Зачем разграблена пшеница?”
А тот: “Пребудь бессмертным, царь царей,
И разум речью насыщай своей.
Пересказал я толпам слово в слово
То, что услышал от царя земного:
Змеей ужален, некто заболел,
Другой ему лекарство пожалел.
Сказал мне о больном властитель царства,
Сказал о том, кто пожалел лекарство:
“Когда умрет ужаленный змеей
И снадобья не даст ему другой,
То вправе человек убить злодея:
Не спас больного, снадобьем владея”.
Лекарство для голодного – еда,
А сытым неизвестна в ней нужда.
Поймет владыка, что к добру стремится:
Без пользы в закромах лежит пшеница.
Повсюду голод, входит смерть в дома,
Виной – нетронутые закрома”.
Не знал Кубад, как выбраться из мрака,
Услышал он добро в словах Маздака.
Он вопрошал – и получил ответ,
В душе Маздака он увидел свет.
С того пути, которым шли пророки,
Цари, вожди, мобедов круг высокий,
Свернул, Маздаку вняв, отважный шах:
Узнал он правды блеск в его речах!
К Маздаку люди шли со всей державы,
Покинув правый путь, избрав неправый.
Простому люду говорил Маздак:
“Мы все равны – богатый и бедняк.
Излишество и роскошь изгоните,
Богач, бедняк – единой ткани нити.
Да будет справедливым этот свет,
Наложим на богатство мы запрет.
Да будет уравнен с богатым нищий, –
Получит он жену, добро, жилище.
Святую веру в помощь я возьму,
Свет, вознесенный мной, развеет тьму.
А кто моей не загорится верой,
Того господь накажет полной мерой”.
Сперва пришли к Маздаку бедняки,
И стар и млад – его ученики.
Излишки одного давал другому, –
И удивлялась знать вождю такому.
Его ученье принял шах Кубад,
Решив, что счастьем будет мир богат.
Велел он: “Пусть жрецов Маздак возглавит”.
Не знала рать: “Кто ж ныне царством правит?”
Стекались нищие к Маздаку в дом,
Кто пищу добывал своим трудом.
Повсюду ширилось его ученье,
С ним не дерзал никто вступить в сраженье.
Богатый роздал все, что он сберег,
И нищим подавать уже не мог!

 

 




Каталог: files
files -> Чисть I. История. Введение: Предмет философии науки Глава I. Философия науки как прикладная логика: Логический позитивизм
files -> Занятие № Философская проза Ж.=П. Сартра и А. Камю. Философские истоки литературы экзистенциализма
files -> -
files -> Взаимодействие поэзии и прозы в англо-ирландской литературе первой половины XX века
files -> Эрнст Гомбрих История искусства москва 1998
files -> Питер москва Санкт-Петарбург -нижний Новгород • Воронеж Ростов-на-Дону • Екатеринбург • Самара Киев- харьков • Минск 2003 ббк 88. 1(0)
files -> Антиискусство как социальное явлеНИе
files -> Издательство
files -> Список иностранных песен
files -> Репертуар группы


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница