Сергей зелинский психологический анализ личности и творчества франца кафки



страница7/10
Дата19.07.2016
Размер2.38 Mb.
ТипБиография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

6.3. Ф Кафка. Навстречу к мазохизму
Прежде всего (и почти что сразу) обозначим, что мы, конечно же, имеем в виду латентную форму мазохизма, присущую, на наш взгляд, Ф. Кафке. Да еще и к тому же, исходя из того, что З. Фрейд подразделял мазохизм на два т. н. направления (физический мазохизм, и душевный, моральный), в нашем случае речь пойдет, конечно же, о втором варианте.

Причем, с одной стороны, т. н. душевный мазохизм (по форме самовыражения), казалось бы, и не настолько страшен да опасен как непосредственно физический. (Хотя, в случае с мазохизмом, если и таится какая угроза, то, вероятно, в первую очередь она все же направлена на конкретного индивида, у которого замечена подобная форма перверсии). Но если уже попытаться взглянуть с другой стороны, то вполне можно заметить, что этот самый душевный мазохизм -- настоящая катастрофа. И катастрофа, в первую очередь, для собственной психики. Ибо в наличии такого варианта «отклонения», наша психика испытывает потрясения, сравнимые (в какой-то мере) с той же самой симптоматикой какой-нибудь психопатологии (отчасти – косвенно – здесь присутствуют и шизофренические, и параноидальные, и маниакально-депрессивные «выверты» сознания).

И в любом случае, это действительно нагрузка для психики. А стресс, который она ощущает,-- выражается в, порой, ежесекундном причинении самому себе боли. Душевной. Но ничуть не отличающейся (по силе оказываемого воздействия),-- от физической.

То есть, у индивида, склонного к душевному мазохизму, – происходит постоянная «атака» на его психику. И это, иной раз, подвергает ее серьезным перегрузкам. Тем более, что любые поступки этого индивида, теперь проникнуты подсознательным желанием лишь одного – испытания боли.

А помимо того, здесь можно даже говорить о том, что со временем, привычной «силы воздействия» становится недостаточно. И наш индивид, как бы, вынужден увеличивать «обороты». Подвергая себя еще большей – оказываемой на него – «нагрузке».

Причем, здесь уже явно прослеживается некая закономерность, заключающаяся в, своего рода, цикличности системы замкнутого круга. А это значит, что избавиться (при внезапно возникшем желании) от подобной – сравнимой разве что с наркотической – зависимости, иной раз, бывает и невозможно. (Тем более, что этот, т. н., душевный мазохизм возможен при, пусть и неярко выраженных, симптомах невроза. Являясь как бы следствием его. И тогда уже, невротические состояния будут всячески, – порой и активно, в силу своего «вредоносного» воздействия, – участвовать в процессе оказываемых влияний на психику; при этом, надо заметить, препятствуя высвобождению индивида от подобной формы перверсии)

И даже, несмотря на то, что, на каком-то этапе, нашему индивиду захочется избавиться от подобного состояния,-- сделать это будет не так то просто. А то и вовсе невозможно. Как бы он того не желал.

И тогда уже, индивид будет находиться в полнейшей зависимости «от произошедшего».

И даже более того,-- любые новые попытки,-- со временем грозят вызвать подсознательный ужас. И уже сама перверсия (ее наличие), будет противиться подобному высвобождению из под ее власти. А психика, по всей видимости, становится полностью оккупирована; находясь в глубокой зависимости от силы, накаляющегося со временем, воздействия такого рода.

И уже действительно нет пути назад.

Тем более, что какого бы то ни было иного пути, и невозможно. (И даже если только предположить, что когда-нибудь, в будущем, от этого и можно избавиться,-- уже сам индивид, вероятно, будет всячески противится этому. Ибо не только сила оказываемого влияния действительно велика, но уже и все избавление - не избавление,-- т. е. руководство этими процессами-действиями,-- находится исключительно в введении бессознательного. С которым бороться, иной раз, и вовсе невозможно).

А если то, что относится к психике, психическим процессам, находится во власти бессознательного, то почти что наверняка, мы можем предположить, что душевный мазохизм, будет управлять абсолютно всеми действиями индивида; и уже именно от него будут зависеть и характер, и цель большинства (если не всех) поступков. Что почти равнозначно тому, что и сами поступки будут всячески перенаправлены и подчинены лишь только одной цели: любым – иной раз и до боли незамысловатым – образом, «подпитывать» существование этой нашей скрытой перверсии, латентный характер которой, вероятно, заключен лишь в вынужденном утаивании, казалось бы, явного. И тогда уже, нет ничего страшнее этого.

Франц Кафка вынужден был не только жить, но и смириться с существованием подобной перверсии. Относящийся любым непосредственным образом к силе бессознательного, его душевный мазохизм был всецело подчинен этой самой силе, силе, -- направляющей его поступки в русло соотнесения с имеющейся у него «болезнью».

И тогда уже, именно отсюда, видится нам происхождение его «бед». Ибо как раз здесь, по всей видимости, «заложены» отношения с теми немногочисленными возлюбленными, что в течении недолгой жизни (сорок лет – разве срок? Или, быть может, это и есть настоящий «срок» для гения…) его окружали.

Хотя, если допустить что не было бы их (ни Греты Блох, ни Юлии Вохрыцек, ни Милены Есенской, ни Доры Диамант), а была бы только одна -- по настоящему первая -- возлюбленная (увлечения на стороне, и запозднившийся первый сексуальный опыт не в счет) – Фелиция Бауэр,-- изменилось бы что-нибудь? А ведь отношения с Фелицией Бауэр, – большей частью, посредством писем, – длились долгих пять лет (более чем огромный срок для сознательной жизни Кафки, и намного больше тех месяцев и полугодий, которыми характеризовалась «любовная страсть» с другими женщинами).

И тогда, быть может, вполне можно предположить, что поведи Фелиция Б. изначально себя «правильно», -- и не было бы всех этих «возлюбленных».


Впрочем, так, быть может, и могло произойти, если бы мы совсем решили упустить из виду душевный мазохизм Кафки (как раз и являющийся причиной его недоверий, неуверенности, случившихся – опять же по его вине – расторжений двух помолвок, и, в конечном итоге, так и не сложившихся отношений с Фелицией Б.; причем не только конечная цель – брак – не была достигнута, но «молодые» и вовсе расстались). А как, быть может, было бы хорошо (может предположить какой-нибудь сторонний наблюдатель), – если жил бы Кафка с одной женщиной, и не искал бы всех остальных!? (Хотя, справедливости ради стоит заметить, что все же, в первую очередь, это женщины «искали» Кафку, а не он их. И если бы не их «намеки», «заигрывания», и замеченное Кафкой проявляющееся у них -- подсознательное желание к «завязыванию отношений»,-- постоянно погруженному вглубь себя Ф. Кафке вряд ли кто был нужен)…

И, быть может, надо-то было всего ничего: только чтобы Фелиция Бауэр проявила «характер».

К сожалению, по всей видимости, не свойственный ей. Ибо упустила и она, и все другие несостоявшиеся «жены» Кафки (а ведь тоже любопытная деталь – каждая из них, даже «взбалмошная» Милена Е. – хотела «женить» на себе Кафку. Та же Грета Б., вообще сделала так, чтобы адресованные ей письма Кафки, – с подчеркнутыми красным карандашом особо компрометирующими его словами, – попали в руки его тогдашней официальной возлюбленной – Фелиции Б. Что до Юлии В., то эта замкнутая в своем величии красавица, как раз может и «прельстила» этим Ф. Кафку. Хотя, быть может, мы и ошибаемся. Упоминал же Кафка в одном из писем Броду, что Юлия В., в чем то похожа на непонравившуюся тому, – своей самостоятельностью? – Грету Б. Что до Доры Д. … здесь, пожалуй, вполне сыграла роль и колоссальная разница в возрасте между ней и уже сорокалетним – вдвое ее старше (!) – Кафкой), так вот, и Фелиция Б., и все другие действительно совсем упустили, что с находящимся «под властью» своего бессознательного (с ярко выраженными мазохистскими акцентами) Кафкой, необходимо было вести себя совсем даже иначе.

А отсюда, почти однозначно можно было бы утверждать, что будь на месте их какой психиатр (в женском, разумеется – латентную гомосексуальность Ф. Кафки мы сейчас совсем даже не рассматриваем – обличии), или хотя бы опытный психолог, психоаналитик,-- да даже просто внимательная, чуткая – к сопоставлению прожитых ощущений и переживаний -- женщина, да хотя бы даже женщина с более значительным – чем попадались -- Кафке жизненным опытом (ведь из всех них, только Фелиция Б. была его почти что ровесница, но и ей на тот момент было всего лишь 25, а остальные – Грета Б. и Юлия В. – на восемь лет младше, с Миленой и Дорой – разница была еще более ощутимей), то мы бы, пожалуй, и правы бы оказались в нашем предположении, что заметила, почувствовала бы тогда эта наша воображаемая женщина,-- что на самом деле «было необходимо» Кафке, да «заставила» бы его, навсегда привязаться к ней.

Вспомним ту же историю Северина у Захер-Мазоха. Быть может, подспудно, и хотел бы тот сопротивляться, да не мог ничего поделать с «Венерой в мехах». А теперь предположим, что и Кафка (с его подсознательной «страстью» к той, что будет периодически доставлять ему боль,-- пусть и душевную), наверняка бы и ничего уже бы не смог с собой поделать; ибо то же самое раздираемое изнутри желание, так превосходно описанное Захер-Мазохом (и испытываемое в его романе «Венера в мехах» Северином) почти одинаково схоже (с поправкой воздействия в первую очередь на душу, нежели – как у героя Мазоха – на тело) было свойственно и Кафке.

И тогда уже он, Ф. Кафка, подсознательно угадав бы, – какая из женщин сможет доставлять ему такое «удовольствие»,-- почти наверняка и без каких бы то сомнений остался бы только с ней. Ибо смеем вас уверить: как нет ничего притягательней такой женщины, так и нет ничего более желанней для мазохиста, чем ощущение боли.

Притом что и подсознательное осознание того, что сделай он «правильный» выбор, и эта самая «желанная» боль – будет с ним постоянно. Выберет ли он тогда что другое?

И тогда уже почти обманчиво было бы сомневаться,-- что Кафка с таким влиянием на него бессознательного (пусть и с неким внутренним сопротивлением к подобным «превращениям»), мог бы отвергнуть от себя такую «возлюбленную». И даже если бы подобное произошло (можно заметить – почти наверняка), мы все равно бы могли, почти что с достоверной (сродни маниакальной) доверчивостью (читай – настойчивостью) утверждать, что он всячески (бессознательно) искал бы повода, дабы вновь испытать схожие чувства, испытанные им с этой самой эфемерной нашей (его?) «возлюбленной».

И он бы наверняка (почти что, в однозначной «правдивости» нашего предположения) стал бы вновь и вновь искать с ней встречи. (Ибо лишь только нечто схожее подспудно – и, по всей видимости, ошибочно – угадал, вернее, заставил себя «угадать» он в Фелиции Б.,-- и тот час же изменилось его поведение относительно нее).

И уже, быть может, как раз этим объяснялись попытки – удачные в силу его таланта да гениальности – возобновления, вроде бы и разорванных, отношений с Фелицией. А уже чуть позже, (почему бы не предположить?),-- только то обстоятельство, что он на самом деле понимал всю силу «своего влияния» на Фелицию,-- Кафка не стал предпринимать никаких (новых) шагов к сближению. После того как от Брода узнал, что Фелиция вышла замуж. (Ибо боялся он, что вроде бы и нащупавшая нить «поведения» с ним Фелиция испугается уже этого, быть может даже, не «открытого» ею в Кафке «чувства», а лишь только предположение о том).

А ведь кто как не он, знал, что «помани» – и вновь Фелиция будет его…

Но уже не хотел того сам. И потому что, быть может, слишком любил Фелицию. Но почти и потому же – что… «ошибся» в ней…

И уже так или иначе,-- но судьба не предоставила такой «шанс» Кафке… И быть может оттого, он был вынужден вновь страдать… Страдать… и искать уже в других (женщинах) недоступный (в итоге так и оставшийся таким) свой «идеал»… Да и кто бы из этих женщин (становившихся лишь на время «возлюбленными» Кафки) знал, что на самом деле (подсознательно) желал увидеть в них он… И тогда уже не их (как таковых) любви ему было нужно…(За т. н. «любовь», в привычном понимании этого слова, ратовало лишь его сознание).

Но уже исходя из ставших судьбоносными для всех последующих поколений выводов Брейлера – Фрейда о том, что всеми нашими мыслями да поступками движет бессознательное (и уже только за это открытие Фрейд может считаться самым великим ученым из живших когда-либо, ибо величие его открытия поистине безгранично и непостижимо в истине гениальности), нам, по всей видимости, и остается только сожалеть, что не попалась на пути Кафки женщина, осознавшая то, что ему на самом деле было нужно да необходимо.

Кто знает, случись такое, – быть может, и смогла бы она («дав» Францу Кафке то, что он хотел) отдалить смерть гения (в психосоматике его смертельного заболевания почти не приходилось сомневаться). А до нас бы,-- дошло значительно больше его бессмертных творений. Ставших «классикой» уже через год после смерти автора…
6. 4. Ф. Кафка. «Заложник» творчества.
Быть может, и не было бы столь категоричным заглавие нашего эссе, – если бы не являлось все это, неким апофеозом суровой правды. А сама незыблемость истины утверждения, -- базируется на трех китах: неврозе, творчестве и спокойствии обычной жизни.

И уже как бы то ни было,-- последнее в этом списке, (спокойствие…),-- как ни странно, именно то, чего Кафка всячески старался избежать. По крайней мере, постоянно от него открещиваясь,-- сам себя бросал в огонь окутывавшей его страсти -- невроза. Причем, и оказалось-то это все необходимо только для одного – для творчества!


Два слова, из чего складывалось его творчество. (Пока обходим стороной, -- на чем оно базировалось).

Как известно, свой первый поэтический опыт (речь, вероятно, о нескольких десятках произведений) Ф. Кафка безжалостно сжег. Огню же подверглись и его ранние рассказы (по моему, один или два из них сохранились, каким-то загадочным образом, оказавшись у М. Брода).

Этому жесту (которого редкий автор способен избежать: по воспоминаниям, и один из романов Набокова – отвергнутый издателями – оказался в корзине. Потом, правда, был извлечен из нее, доработан, и прошелся в славе нашумевшего и узнаваемого образа по всем цивилизованным странам; а известности С. Кинга вообще предшествовало то, что его жена нашла в корзине выброшенный мужем роман, да отнесла его в одно из издательств; ну, о Гоголе мы уж не говорим), так вот, подобному «щедрому» жесту Кафки предшествовало то, что вероятно в своем познании мира он встал на более высокую ступеньку. (Как известно, каждые пять лет в каждом из нас происходят те изменения, которые свидетельствуют не иначе как о духовном росте личности. Сей факт необратим, и складывается он из достаточно большого числа характеристик; причем собственное,-- сознательное-бессознательное – отдельная тема,-- так вот, собственное стремление, как бы, только в еще большей степени способствует отрыву восприятия себя в новом облике от прежнего).

И уже оглядываясь назад с позиции новых ощущений, Кафка посчитал, что в чем-то его прежние размышления (а художественные произведения авторов, по мнению Фрейда, суть состояния нашего бессознательного),-- были «недостойны» его нынешнего, сегодняшнего состояния. А значит…

(Нет, конечно же, еще можно было найти оправдание и в неврозе… Но вот в том-то и дело, что, как минимум, существует два типа людей: одни, которыми управляет невроз – и в конечном итоге они заканчивают жизнь или самоубийством, или в образе «городских сумасшедших»; а другие – те, которые управляют неврозом.

И лишь иногда, в зависимости от обстоятельств, и, большей частью,-- бессознательного осознавания оправданности сего жеста, – отдают себя «на откуп» неврозу.

При этом постоянно «держа руку на пульсе», в готовности тотчас же вернуться обратно. Это т. н. игроки. Игроки в сознательные игры. Причем, другой вопрос, что иной раз их «игра» все же вынужденная. А порой они и «заигрываются». Но… как говорится, факт остается фактом. И уже тогда, подобные личности становятся нам интересны, хотя бы потому, что именно к ним, на наш взгляд, и принадлежал Кафка).

А тот его (выдуманный?) образ,-- (в котором он, так или иначе, находился, подменяя себя «истинного» -- другим, «ненастоящим»),-- для нас теперь будет более чем любопытен. И тогда уже (для понимания сего факта) будет вполне оправданным (а то и вовсе необходимым),-- взглянуть на Кафку с позиции содержания его бессознательного. И, быть может, в еще большей степени,-- с позиции того, что «питало» это самое бессознательное.

А значит, так или иначе,-- следует коснуться его увлечений.

И уже мы заметим, что помимо философии С. Кьеркегора,-- в подсознании Кафки какое-то особое место отводилось и Достоевскому (не только произведения, которого, Кафка прекрасно знал, но, порой цитировал воспоминания современников Федора Михайловича, его дневники и письма) и Флоберу (творчество которого Кафка невероятно любил, и всегда ставил в пример работу того «над словом»).

Однако, по всей видимости, и Бальзак, и Стриндберг, и Гамсун, а также Герцен, Платон, Толстой, Гете, да и ряд менее известных сейчас писателей, «отдавая Кафке свои мысли», – точно также (подсознательно) влияли на структуру его бессознательного. И тогда уже почти наверняка, одной из возможностей творчества,-- становится некая комбинированность информации. Другими словами, возможно рождение некой новой величины, находящейся в симбиотической зависимости между, какой-то новой информацией, и той, (прежней), которая (ранее) уже имелась в бессознательном. Что, в итоге, дает возможность, собственно, и творить, создавать литературные произведения (т. е. представляет собой получение некоего «конечного продукта»).

Иными словами, конечный, творческий продукт самого творчества, зависит от того, что уже было, и того, что есть сейчас в бессознательном. А само бессознательное, -- формируется посредством информации, получаемой индивидом в течении определенных этапов жизни. И тогда уже этот новый, отчасти бессознательно выдуманный Кафкой образ, в котором он находился,-- и влиял теперь на отбор произведений, «достойных» его «нового облика». И как бы то ни было, уже именно от этого самого (нового) образа (который, если угодно, еще можно называть маской), -- нам следует отталкиваться, в стремлении в полной мере осознать (зачастую неосознаваемую им самим) мотивацию поведения Франца Кафки.

Что же до того, на чем базировалось его творчество, то, помимо всего только что нами перечисленного, заметим, что основополагающую (а быть может даже и направляющую) роль, играло то его состояние, которое мы именуем не иначе как невроз. И чуть обходя стороной саму симптоматику образования невроза, заметим, что одной из причин его появления у Кафки (как, впрочем, и у всех остальных, если рассматривать первопричину возможности возникновения),-- были отношения с отцом. (Эдипов комплекс, так сказать, в своем классическом, Фрейдовском варианте). И тогда уже, одним из (если можно так выразиться) «ответвлений» невроза – был комплекс вины (всячески «подогреваемый» и «лелеемый» Кафкой). Именно этим ощущением «виновности», (см. эссе «Кафка. Чувство вины») Кафка был «подгоняем» в творчестве (в подсознательной мотивированности «необходимости работы»; причем, сама работа,-- уже рассматривалась исключительно в контексте избавления от того же невроза). А сама возможность творчества, -- заключалась в стремлении избавиться от вины (а значит и от невроза); ибо именно при таких обстоятельствах,-- проявлялась одна из защит нашей психики (наряду с вытеснением, переносом и т. п.) – сублимация; суть подобных защит в том, что «нереализованное либидо», пытается «пройти» в сознание, но наталкиваясь там на одну из подобных защит – находит выход в чем-либо ином. В случае с Кафкой,-- эта, некогда негативная энергия (приводящая к неврозу, психозу, и прочей симптоматики психических расстройств),-- сублимируется в творчество. И тогда уже, чем сильнее была попытка начала невроза, – тем больше и активней будет индивид творить, писать, создавать литературные произведения.

Вернуться к мысли, высказанной нами в заглавии: Кафка являлся «заложником» творчества. Почему? Да потому что он, был просто вынужден постоянно провоцировать существование у себя невроза (ни в коем случае не стремясь от него избавиться),-- ибо только это было гарантом того, что он мог бы писать, сочинять свои литературные произведения.

И тогда уже, стоило ему только отдалиться от этой «правды», попробовать скрыть ее – как тут же, вроде уже и исчезнувший невроз, -- давал о себе знать с новой силой. И проявлялось это как раз таким (ужасным для Кафки) образом, – что у него пропадали способности к творчеству. И тогда появлялись мольбы в дневнике, где Кафка отмечал что «не в силах спать», «бодрствовать», писать… в наивности и печали спрашивая себя: неужели, мол, и правда, что талант его иссяк?!…

Более того (и словно в подтверждении этого). Для Кафки, как будто и на самом деле, были характерны длительные «простои» в работе.

Иной раз, «затишье» продолжалось не только днями и неделями, но и растягивалось на целые месяцы. Месяцы,-- грозившие перейти в годы. Пока, словно опомнившись, он не начинал вновь вызывать уже «знакомые» ему чувства. Чувства, которые – в последующем – были неминуемыми следствиями невроза (а ведь это и кошмары, и фобические состояния, и различные тревожности, да, в т. ч. и неуверенность, столь характерная для Кафки).

И уже, так или иначе,-- именно это все вместе – способствовало началу попыток избавления от невроза. Попыток, находящихся в некой симбиотической зависимости с возможностью творчества. (Как факта). И осознав все это (прежде всего, вероятно, подсознательно прослеживая вездесущие закономерности «начала и конца»), Кафка раз навсегда сделал свой выбор.

И он уже не станет, впредь, стремится избавиться от своих кошмаров. Даже наоборот,-- будет всячески удерживать их подле себя. Ибо это было единственной возможностью творить. А для Кафки, значит, и вообще – существовать! Жить!

И как бы вновь, апофеозом звучит речитативный выбор, ужасающей по сути, реальной действительности. Но в том то и дело, что Кафке словно и не оставалось иного выбора. Он стал «заложником» своего творчества. Ибо уже сама возможность творчества – находилась в прямой зависимости… с существованием невроза.

От которого, – как оказалось, – и не нужно было избавляться…

октябрь-ноябрь 2004 г.

Зелинский С. А.
Заключение

В ходе предпринятого нами психоаналитического исследования личности и творчества австрийского писателя Франца Кафки, мы пришли к определенным выводам, которые не только подтверждают наличие у Кафки особого рода невротических состояний, но и доказали, что сублимирование (как одна из защит психики) – играло значительную роль в характере творчества Ф. Кафки, и, в какой-то мере,-- способствовало ему.

Используя для анализа личности и творчества Ф. Кафки психоаналитическую теорию З. Фрейда, мы нашли отражение в мотивационных поведенческих мотивах как самого Ф. Кафки (так и героев его произведений) существование всех основных психоаналитических концепций разработанных Фрейдом.

Например, исследуя влияние (и, прежде всего, существования) Эдипова комплекса, мы постарались доказать, что Франц Кафка, не только всю свою жизнь находился под влиянием отца,-- но и всячески стремился из-под этого влияния выйти. Один из способов «показать значимость» перед отцом (и, тем самым, высвободиться от его авторитета, стать на один уровень с отцом),-- Кафка видел в литературном творчестве. Как «вариант» (попытки) высвобождения – Кафка использовал и «переключения на новый сексуальный объект», которыми в жизни Кафки были его невесты; но,-- заметим,-- ни с одной из них Кафка так и не смог соединиться в браке.

Кроме того, подтверждение существования Эдипова комплекса (а равно – предположение об отыгрывании бессознательного в героях своих произведений) мы находим в рассказах и новеллах Франца Кафки. Достаточно характерны в этом отношении, два, пожалуй, самых известных рассказа Кафки: «Превращение» и «Приговор». В них, противостояние главных героев – Грегора Замзы («Превращение») и Георга Бендемана («Приговор»), заканчивается их смертью.

Стремление высвободиться из-под влияния отца – продемонстрировано Кафкой на страницах его романов «Процесс» и «Замок». (А в романе «Америка» -- родители вообще избавляются от сына – отправляя его на пароходе из Европы в Америку, словно освобождаясь от притязаний подростка, личность которого явно осталась психически инфантильной).

Рассматривая влияние такой инстанции психики как «Сверх-Я» (Супер-Эго), мы пришли к заключению, что цензура психики Франца Кафки была столь сильна и значительна, что чувство вины (образованное вследствие влияния «Сверх-Я»), до конца жизни довлело над Кафкой; подчиняя себе, и вынуждая приносить все большую и большую искупительную «жертвенность».

Кроме того, чувство вины – служило и следствием влияния на Кафку Эдипова комплекса.

Кроме того, мы вполне можем предположить, что чувство вины,-- всячески противилось и существованию в жизни Кафки его «возлюбленной» – Фелиции Бауэр; с которой, за пять лет отношений, (за это время произошли две помолвки и столько же расторжений оных),-- не только «не соединился» в браке, но и некое суммарное время, проведенное вместе, – вряд ли превышало несколько месяцев. Будучи невероятно совестливым человеком (совесть – одна из причин влияния «Сверх-Я») – Франц Кафка, конечно же, переживал, что вынужден обманывать нелюбимую женщину (которую – мы высказали предположение – он использовал в роли музы).

Кроме того, мы вполне пришли к заключению о существовании у Кафки латентных садомазохизма и гомосексуальности. Первое, – подтверждалось, в т. ч., и мучительным стремлением удержать, подчинить своей власти Фелицию (равно, впрочем, как и других «возлюбленных»), насаждению своего влияния на них; и в тоже время – испытыванием страдания – от того, что должен «играть» роль возлюбленного; тогда как Кафке, в большей мере (и он сам не раз – мы приводили эти высказывания – говорит о том), было желанно именно одиночество. Стремлением к одиночеству, отчужденности от жизни, -- проникнуты также, и почти все произведения Кафки. (Особенно характерно в этом плане новелла «Нора», где Кафка предстает в образе некоего существа, стремившегося «поглубже» уйти в землю, чтобы избежать общений с кем бы то ни было).

Что касается латентной (скрытой) гомосексуальности, то на основании работ Фрейда, московского академика-сексолога И. Кона, и сочинений самого Кафки, – мы пришли к заключению: о бессознательном существовании у Франца Кафки, подобного рода, девиаций. (Кроме того, латентная гомосексуальность -- служила и образованию,– кроме причин, уже нами раннее перечисленных, – у Франца Кафки,-- чувства вины. Несомненно, подпитывая,-- существование ее).

И латентной гомосексуальностью, и латентным садомазохизмом, проникнуты романы Кафки «Замок» и «Америка»; где всегда, наравне с главными героями, присутствуют и помощники, над которыми землемер К. («Замок») и Карл Россман («Америка»), всячески издеваются, избивая их и подчиняя своей воле. Сами же – страдают; и от женщин (которые всегда выставлены Кафкой в самом, что на есть, «неприглядном виде»), и (или) от самой жизни (чиновников, судей, и т. п.). А в рассказе «В исправительной колонии», вообще, «во всей красе»,-- показана казнь (длившаяся 12 часов), подготовка, ожидание ее, и т. п.; причем, создается впечатление,-- что сам Ф. Кафка, – уже давно «отпустил» свое бессознательное; наслаждаясь «произведенным эффектом» (от пыток заключенного, и смерти офицера-палача).

Ну и, конечно же, на основании анализа многочисленных источников, мы пришли к (более чем, явному) предположению -- о существовании у Ф. Кафки невроза; который, в свою очередь, служил причиной образования страха, беспокойств, тревожности, неуверенности Франца Кафки; а равно – был причиной и развития творчества (образование которого становилось возможным в результате сублимации – одной из форм защиты психики, защиты сознания – от господствования бессознательного; сублимации, благодаря которой – достигается катарсис – очищение). Именно отчужденность героев произведений Кафки (их стремление к отрешенности от внешнего мира, страдания от этого мира), проявляется в рассказах: «Верхом на ведре», «Блюмфельд, пожилой холостяк», «Перед Законом», «Мост», «Коршун», «Супружеская пара», «Семейный врач», «Описание одной схватки», «Голодарь», и др.

Таким образом, применив психоаналитическую теорию Зигмунда Фрейда,-- мы проанализировали личность и творчество Франца Кафки, и нашли подтверждение высказанных (в вступлении) предположений, продемонстрировав, к тому же, возможности глубинной психологии, психоанализа, и, в частности, его прикладного аспекта, доказавшего свою более чем эффективность – в исследовании подобного рода.

Кроме того, применив методологические принципы прикладного психоанализа – мы, на наш взгляд, значительно расширили возможности классического литературоведения в исследованиях подобного рода, не только внеся свой вклад в исследования личности и творчества Франца Кафки, но и помогли многочисленным читателям и поклонникам творчества Франца Кафки – лучше понять его, заглянув в приоткрытый нами занавес над тайной. Тайной,-- Франца Кафки. Тайной, которую он создавал на протяжении всей своей недолгой жизни.
Зелинский Сергей Алексеевич



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница