Сергей зелинский психологический анализ личности и творчества франца кафки



страница5/10
Дата19.07.2016
Размер2.38 Mb.
ТипБиография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

3. Невроз.
3.1. Чувство вины.
На наш взгляд, именно чувство вины, являясь по сути, одной из причин симптоматики невроза, было одной из основных (наиважнейших) особенностей личности Франца Кафки, которое, собственно говоря, так или иначе проецировалось (и находило отражение) в его творчестве.

Остановимся здесь поподробнее.

Однако, вероятно, сначала вспомним причину образования невроза.

«Давайте… будем считать, -- писал Фрейд в Лекциях по введению в психоанализ256, -- что проникновение в суть симптомов означает понимание болезни». Далее Фрейд несколько расшифровывает смысловое значение симптомов, предлагая принимать за них психические симптомы и психические заболевания. «Их главный вред, -- пишет он далее257, -- заключается в душевных затратах, необходимых для их преодоления. При интенсивном образовании симптомов оба вида затрат могут привести к чрезвычайному обеднению личности в отношении находящейся в ее распоряжении душевной энергии и тем самым к ее беспомощности при решении всех важных жизненных задач…».

Фрейд находит взаимосвязь между невротическими симптомами и конфликтом, результатом которого они и являются. А причина образования конфликта, на его взгляд, заключается в том, что неудовлетворенное и отвергнутое реальностью либидо – вынуждено искать какой-либо иной путь для своего удовлетворения258.

Далее он допускает наличие причины, по которой симптом еще может не развиться в невроз. Это возможно в том случае, если регрессии либидо не вызывает возражений со стороны «Я». Тогда «либидо добивается какого-нибудь реального… удовлетворения. Однако, если Я не согласно с этими регрессиями, то «создается конфликт. Либидо как бы отрезано и должно попытаться отступить куда-то, где найдет отток для своей энергии по требованию принципа удовольствия». В таком случае оно должно выйти из-под влияния Я.

И подобное «отступление» ему предоставляют фиксации на его пути развития, проходимом теперь регрессивно, против которых Я защищалось в свое время вытеснением. Занимая в обратном движении эти вытесненные позиции, либидо выходит из-под власти Я…»259. И фиксации, необходимые для подобного прорыва вытесненного, Фрейд предлагает искать в «проявлениях и переживаниях инфантильной сексуальности, в оставленных частных стремлениях и в объектах периода детства, от которых оно отказалось». В эти-то «периода детства» либидо вновь и возвращается260.

Фрейд приводит следующую схему развития невроза261:

Причина

невроза == Предрасположение благодаря + Случайное



фиксации либидо переживание

(травматическое)

(взрослого)

Социальная конституция Инфантильное

(доисторическое переживание) переживание

Т. е. Фрейд находит явную «связь либидо невротиков с их инфантильными сексуальными переживаниями»262.

Кроме того, Зигмунд Фрейд предлагал выделять три формы неврозов: неврастению, невроз страха и ипохондрию263.

А в статьях «Об основании для отделения от неврастении определенного симптомокомплекса в качестве «невроза страха» и «Критика «неврозы страха» Фрейд соотносил то, что назвал «невроз страха» и «невроз тревоги» с накоплением сексуального напряжения не имеющего доступа в психику и остающегося в области тела264. Также в совместной с И. Брейером работе «Исследование истерии» Фрейд говорит о смешанном характере большинства встречающихся неврозов265.

Также Фрейд различал детские неврозы и неврозы взрослых, полагая, что изучение первых явно способствует лучшему пониманию вторых. В работе «Анализ фобии пятилетнего мальчика» он писал266: «… когда приступаешь к психоанализу взрослого невротика, у которого болезнь, предположим, обнаружилась только в годы зрелости, то каждый раз узнаешь, что его невроз связан с… детским страхом и представляет… продолжение его и что непрерывная и в то же время ничем не стесненная психическая работа, начинаясь с детских конфликтов, продолжается и дальше в жизни независимо от того, отличался ли первый симптом постоянством или под давлением обстоятельств исчезал».

И вот, по всей видимости, как раз теперь пришло время рассмотреть чувство вины (являющееся следствием невроза) возникающее у Франца Кафки, и проследить какое влияние оно оказывало на его творчество.

Прежде всего, вероятно, следует коснуться причин возникновения чувства вины. По мнению Фрейда, высказанного им в работе «Тотем и табу», убийство первобытного отца сыновьями привело к дальнейшему раскаянию, что уже так или иначе вызвало чувство вины. Вины за свершенный поступок267. Это так сказать – первостепенные причины происхождения чувства вины.

Тогда как происхождение чувства вины у современного человека, как считал Фрейд268 действует и как покаяние в уже совершенных преступлениях, так и как мера

предосторожности против новых подобных (преступных) деяний. В работе «Некоторые

типы характеров», Фрейд показывает, что «чувство вины возникает до поступка и не оно

является его причиной, а напротив, проступок совершается вследствие чувства вины»269.

Далее Фрейд вносит еще большее понимание в чувство вины, прослеживая причину его появления у невротика. И он находит, что «… это смутное чувство вины возникло из Эдипова комплекса и является реакцией на два великих преступных намерения: убить отца и вступить в сексуальные отношения с матерью»270.

И уже тогда, основываясь на клинической практике и анализе художественных произведений, Фрейд предлагает считать людей совершивших, например, преступление: «преступниками вследствие сознания вины»271. Т. е. чувство вины явно возникает в ответ на два преступления: замысел убить отца и соединиться в кровосмесительном контакте с матерью272.

В работе более позднего периода – «Недовольство культурой», Фрейд развивает свое представление о чувстве вины, предлагая понимать под сознанием вины – то напряжение, которое возникает в психике вследствие противостояния Я и Сверх-Я273.

Лейбин пишет274: «В качестве двух источников чувства вины им (Фрейдом) рассматриваются страх перед авторитетом и позднейший страх перед Сверх-Я (требованием совести). Страх перед авторитетом заставляет человека отказываться от удовлетворения своих влечений, в результате чего у него не остается чувства вины. Отказ от влечений, обусловленных страхом перед Сверх-Я, не устраняет чувство вины, т. к. от совести невозможно скрыть запретные желания. С психоаналитической точки зрения, человек оказывается как бы обреченным на «напряженное сознание виновности»… Склонность к агрессии против отца повторяется в последующих поколениях. Чувство вины усиливается при подавлении агрессии и перенесения ее в Сверх-Я. Не имеет значения, произошло ли

убийство на самом деле или от него воздержались… это чувство является выражением амбивалентного (двойственного) конфликта в человеке, обусловленного «вечной борьбой между Эросом и инстинктом разрушительности или смерти»…

Фрейд приходит к заключению275, что изучение неврозов способствует пониманию прослеживаемой взаимосвязи между чувством вины и сознанием вины, признавая, что чувство вины вполне может ощущаться в качестве некой тревоги.

Т. е. являться, своего рода, разновидностью страха.

В работе «Достоевский и отцеубийство» Фрейд не только еще раз упоминает, что именно в отцеубийстве следует искать главный источник чувства вины276, но и находит удивительную взаимосвязь между чувством вины у Достоевского и творчеством.

«Писательство, -- отмечал Фрейд277, -- никогда не продвигалось вперед лучше, чем после потери всего и закладывания последнего имущества… Когда его (Достоевского) чувство вины было удовлетворено наказанием, к которому он сам себя приговаривал, тогда исчезала затрудненность в работе, тогда он позволял себе сделать несколько шагов на пути к успеху».

Теперь, по всей видимости, мы можем подойти к анализу произведений Франца Кафки. И тогда уже попробуем отыскать мотивы возникновения чувства вины у героев его произведений. Причем опять же, не будем забывать, что корни того, о чем пишет автор – следует отыскивать именно в его бессознательном.

Ф. Кафку мучило чувство вины. В какой-то мере оно готово было разорвать его на части – и как раз в этот момент он находил «успокоение» в своем творчестве, сублимировав на страницы своих произведений внутреннее ощущение своей виновности. Виновности перед родителями, с которыми (вспомним уже описываемое нами в психоанализе личности) был внешне холоден. Искусственно холоден. Равнодушен. Но, оставаясь таким «на людях» – он невероятно переживал, когда оставался наедине с собой. Те же самые строчки из письма к отцу Фелиции, где он пишет278, что «… я живу в своей семье, среди прекрасных и любящих людей, более чужой, чем чужак…», -- на наш взгляд, более чем

свидетельствуют о том, что негативизм, трагичность, даже если хотите – «ненормальность» подобного поведения,-- более чем явно «засело» в подсознании. «Сигналя» оттуда моделями схожего поведения его героев. Героев его произведений.

Например, во всех романах Кафки (а особенно в 2-х последних, в «Процессе» и в «Замке», даже более – в «Замке») главные герои, словно внешне оторваны от остального мира. Казалось, они и находятся в нем, и даже общаются с другими людьми, -- но вот само подобное «общение» -- больше напоминает безысходность. Необходимость. И создается впечатление, что, если бы подобное было не нужно для достижения поставленных целей (землемеру К. -- «познакомиться» с руководством Замка. Причем, на каком-то этапе, оправданность необходимости этого -- явно подменяются маниакальной настойчивостью,-- во что бы то ни стало совершить подобное. Йосифу К. – попасть на прием к судье, который назначен по его делопроизводству), ни К., ни Йозеф К., (да, вероятно, и Карл Россман) – не стали бы делать ничего подобного. Вступать в какой-то «коммуникационный» -- болезненный для них – контакт. И если у Россмана подобное общение еще проходило более-менее «безболезненно» в силу юного возраста, то Йозеф К. и К. (и это действительно бросается в глаза) – вымученно идут на контакт. Оправдывая и убеждая себя, что это им в первую очередь необходимо. Но никак не нужно. Их душе. Их внутреннему состоянию. Которое, явно стремилось к одиночеству. К какой-то отрешенности от окружающего мира. Это было именно то, что им и необходимо. Чего больше всего хотелось. Желалось. Но – чего никак они не могли себе позволить.


Вообще, отчужденность героев Кафки (своего рода «отрешенность» от внешнего мира) заметна почти во всех его произведениях. И помимо романов, подобное «внутреннее состояние», своего рода черта характера заметна в таких новеллах как: «Верхом на ведре», «Блюмфельд, пожилой холостяк», «Мост» (примечателен символизм подобного произведения), «Коршун», «Супружеская пара», «Перед законом», «Сельский врач», «Описание одной схватки», «Голодарь» и др.

Особенно характерна в этом плане новелла «Нора», где за метафоричностью (за иносказательностью) наглядно продемонстрировано бессознательное желание Ф. Кафки спрятаться, уйти в глубь, скрыться, избежать контакта с внешним миром, обезопасить себя.

«Я обзавелся норой, и, кажется, получилось удачно. Снаружи видно только большое отверстие, но оно в действительности никуда не ведет: сделаешь несколько шагов – и перед тобой стена из песчаника… Примерно в тысяче шагов от этого отверстия лежит прикрытый слоем мха настоящий вход в подземелье, он защищен так, как только можно защитить что-либо на свете, хотя, конечно, кто-нибудь может случайно наступить на мох и на этом месте провалиться, тогда мое жилье будет обнаружено… это я знаю, и… у меня не бывает ни одного вполне спокойного часа… в моих снах я частенько вижу, как вокруг нее неустанно что-то вынюхивает чья-то похотливая морда… Мирно живу я в самой глубине своего дома, а тем временем противник откуда-нибудь медленно и неслышно роет ход ко мне… И угрожают мне не только внешние враги. Есть они и в недрах земли… только они приблизятся и ты услышишь, как скребутся крепкие когти прямо под тобой в земле, которая является их стихией, и ты уже погиб… Но самое лучшее в моем доме – тишина… Я часами крадусь по моим ходам и не слышу ни звука… Веет лесным воздухом, в доме одновременно и тепло и прохладно. Иногда я ложусь на землю и перекатываюсь с бока на бок от удовольствия…»279.

Вот к чему Кафка на самом деле и стремился. Стремился подсознательно. Но как же хотелось ему это реализовать и на самом деле. В сознании.

Однако, быть может, это и была самая большая «боль» этого человека. Он как бы изначально ставил себя в такие условия, из которых и выход-то возможен только один. Через ту же самую боль. Испытание ее. Ибо только тогда, словно стремясь заглушить все более и более разраставшееся чувство вины, вины заполняющей его сознание, так, что вроде бы, и сложно уже было подумать о чем-то ином, как не о боли. О той боли, которая почти без всяких сомнений является следствием вины. Вины достаточно абстрактной, потому как, казалось, и не было таких уж «страшных» поступков, за которые можно было бы страдать.

Ну а когда нет чего-то в реальности – почему бы это не выдумать?! Особенно с такой богатой фантазией как у Кафки?! И Кафка, попробовав раз – уже без особого труда находит причины, в которых, вернее – в возникновении которых – непомерно (и, конечно же, бессознательно; но в данном случае, как нигде, имеет место быть прямая проекция из бессознательного в сознание) возвеличивает свою роль. Главную роль зачинателя несчастья. Чуть ли не вселенских бедствий.

И если до столь масштабных обвинений дело не доходит – то это почти только потому, что с избытком хватит и того, в чем, на наш взгляд, и косвенно повинен.

Ну, например, взаимоотношения с невестами (которых он в конечном итоге бросал). Или, например, к родителям. Есть из-за чего переживать? Есть! Вина Ф. Кафки возможна?

Да. Но отнюдь не в роли единственного «подсудимого». Потому как, на наш взгляд, стоило его родителям изменить свое отношение к сыну, т. е. относится более с пониманием к его «творческому» характеру, душевному состоянию, другими словами – делать своего рода «скидку» на его непохожесть на других – и мы почти что уверены – причины конфликта вполне можно было бы избежать.

Об этом догадывался и сам Ф. Кафка, и быть может в еще большей мере – его друг Макс Брод.

«В моем восприятии родители, -- писал Ф. Кафка в письме Фелиции Б.280, -- всегда были преследователями, до недавних пор, примерно с год назад, я был равнодушен к ним, как и ко всему остальному миру, словно некий неодушевленный предмет, но на самом деле это был лишь подавленный страх, а еще беспокойство и печаль…».

А вот строчки письма М. Брода Фелиции Б.281

«Мать Франца любит его безмерно, но не имеет ни малейшего понятия, кто ее сын на самом деле и в чем он по настоящему нуждается. Литература для нее – «время провождения»! Бог Ты мой! Как будто она не требует от нас всего нашего сердца – да мы и охотно приносим себя в жертву! – Я по этому поводу уже не раз с госпожой Кафкой объяснялся. Но когда понимание настолько отсутствует, никакая любовь помочь не в силах… родители не в состоянии понять, что для исключительного человека, каким Франц несомненно является, чтобы его тонкий духовный мир не зачах, нужны исключительные условия. Только недавно мне пришлось написать госпоже Кафке поэтому поводу письмо аж на целых восьми страницах. Родители хотели, чтобы Франц и во второй половине дня ходил на работу. Из-за этого Франц твердо решился на самоубийство и даже уже написал мне прощальное письмо. Лишь в последнюю секунду путем самого грубого вмешательства мне удалось спасти его от «любящих» родителей…».

Да ведь и сам-то конфликт, по большому счету и положа руку на сердце – никогда бы не смог разгореться в полную меру. Тем более, что можно заметить, он почти никогда и не горел-то по настоящему, не возрастал, а лишь, пожалуй, слабо «тлеял». «Тлеял» хоть тихо, -- но постоянно. А оттого, проходили годы, а взаимоотношения в семье (напомним, что почти до своей смерти Ф. Кафка жил вместе с родителями) оставались все такими же. И, несмотря на некий тайный (подсознательный) протест Франца Кафки к своему отцу – дело

никогда не доходило до открытого противостояния. По крайней мере, упоминания об этом нет ни в многочисленной переписке Кафки, ни в воспоминаниях его лучшего друга – Макса Брода, ни в исследованиях его биографа – Клода Давида, ни даже в записях бесед с Францем Кафкой – Густава Яноуха (сомнения в «подлинности» до сих пор бытуют у некоторых литературоведов). Об этом не упоминает и философ, литературовед, критик – Беньямин (посвятивший ряд своих наиболее известных эссе – Францу Кафке).

И нам тогда будет допустимым предположить, что подобной формы (активной!) противостояния отца и сына, на самом деле – и не могло быть в реальной жизни. Слишком раним и чувствителен был Ф. Кафка, чтобы впоследствии (в случае если бы это когда-нибудь случилось) пережить последствия подобного, более чем необходимого (с его стороны) шага. Ибо только до поры до времени можно терпеть. И Ф. Кафка, как невротик, вполне осознающий наличие у себя невротических состояний (из цитат из дневников по этому поводу может получиться целая книга небольшого формата) вполне понимал – что можно терпеть малое. И не очень долго. Ну а если это в какой-то момент начнет перехлестывать через край – то уже вполне можно поставить крест на дальнейшей жизни этого человека. Ибо если кто и смог бы жить дальше – то только тот, у которого не только «крепкая» психика, но и достаточно индифферентная к подобного рода воздействиям. Что для любого невротика – исключается почти что сразу, и однозначно. А значит не смог бы этого вынести и Кафка.

И тогда уже единственной формой противостояния отцу – было его творчество. Возможность героев произведений добиться большего, чем он сам. Хотя, в большей мере надо признаться – лишь попытаться добиться. Ибо у некоторых из них (таких как Георг Бендеман из «приговора») случался, почти что сразу, явный проигрыш; а сама подобная попытка заканчивалась смертью. У других (таких как Грегор Замза – «Превращение») смерть тоже произошла. Но, быть может, оказалась только несколько растянутой по времени.

И на самом деле достаточно трудно сказать, у кого же на самом деле подобное противостояние закончилось поражением «отца» и победой «сына». Быть может, только в рассказе «В исправительной колонии», где офицер-надзиратель и он же, по совместительству, -- палач – принимает смерть. Смерть вынужденную, мучительную, и… неоправданную. По своей необходимости. И если принять во внимание, что солдаты – это «скрытые образцы отца» – то тогда, в совсем ином свете, предстает необходимость для Ф. Кафки именно такого финала. Когда в лице офицера – («отца»), умирающего мучительнейшей смертью от вонзающихся в его связанное тело зубьев машины – станка для убийств – заключены, вероятно, все чаяния «сына». Франца Кафки.



4. Садо-мазохизм.
Быть может и удивительно, но подобная тема, вопрос мазохизма и садизма, нашли необычайный отклик в произведениях Франца Кафки. Можно даже сказать, что почти все его произведения проникнуты садомазохизмом. Частички того, что принято понимать под мазохизмом и садизмом, -- буквально разбросаны и по романам, и по новеллам. Подобным поведением (на подсознательном уровне) наделены герои произведений Кафки.

Однако, прежде всего напомним, что характер действий героев -- выражает суть бессознательного автора. И, тогда уже, нам следует, вероятно, коснуться вопроса возникновения мазохизма и садизма. А равно, попытаться несколько структурировать сами эти понятия.

Термин мазохизм (буквально означающий – подчиняющийся другой воле), был впервые введен в обиход немецким психиатром Р. Крафт–Эбингом, и связан с именем австрийского писателя Л. фон Захер-Мазоха. (Автора нашумевшего романа

-- «Венера в мехах» (1869)). Если вкратце – суть романа такова. Некий богатый аристократ Северин, -- испытывает любовь к живущей по соседству вдове «из Львова», Ванде. Причем, наибольшее сексуальное возбуждение у него возникает при представлении данной особы -- в мехах, накинутых на ее обнаженное тело.

Дама (каким-то образом) узнает о тайной страсти богатого соседа; и предлагает ему сделку, по которой он становится ее рабом (своего рода «игра» – но с подписанием соответствующей бумаги). И тогда (только в этом случае),-- она согласится выйти за него замуж; и открыто потакать – напрямую участвуя в них – его сексуальным девиациям.

Северин подписывает бумагу. И попадает под влияние необузданных желаний этой женщины. Женщины, заметим, до сего момента прикидывающейся милой и интеллигентной.

В конечном итоге она его обманывает (вволю наиздевавшись – и морально, чуть ли не открыто изменяя ему, и физически – заковывая в цепь и избивая розгами), и сбегает с любовником282.

Вот как раз эту историю, вернее поведение Северина – и взял Крафт-Эбингон за основу разрабатываемого им понятия мазохизма.

Фрейд значительно расширил то, что до него было принято считать мазохизмом. Он нашел, что под термином «мазохизм», следует считать любые пассивные установки к сексуальной жизни и к сексуальному объекту, крайним выражением которых является неразрывность удовлетворения с испытанием физической и душевной боли со стороны сексуального объекта»283. А также, вероятно, помимо непосредственной реальности – затрагивалась и сфера воображения, когда ребенок, фантазируя – переживает сцены насилия над собой.

По мнению Фрейда, мазохизм у мужчин – связан с их установкой на женственность; т. е.,-- ощущением себя достаточно безвольным и слабым существом.

А само его возникновение – берет начало от инцестуозной привязанности к обеим родителям284.

Другими словами, Фрейд относил существование мазохизма (и в большей мере появление подобных наклонностей) – в сферу бессознательного; считая, что мазохизм,-- может проявляться в трех формах: как условие сексуального возбуждения, как выражение женской сущности, и как нормы поведения. И уже отсюда, он предлагал различать три типа мазохизма – эрогенный, женский, моральный285.

В нашем случае, -- в примере с Ф. Кафкой, -- для нас наиболее важен и интересен моральный мазохизм. Мазохизм – основанный на появлении чувства вины и, -- уже как следствие, -- в потребности к наказанию.

Причем уже здесь интересно – и находит явное подтверждение в описании жизни Кафки (главным образом – в свершаемых им поступков и в мотивах поведения героев его произведений, -- о чем речь пойдет чуть ниже), -- что страдания, возникающие в результате действий морального мазохизма, могут быть вызваны и обстоятельствами жизни. А значит, происходить не именно от любимого человека. «Смысл морального мазохизма, -- пишет Лейбин в справочнике по психоанализу286, -- состоит в том, что благодаря ему мораль

вновь сексуализируется и открывается путь от морали к Эдипову комплексу».

Кроме того, Фрейд отмечал287, что моральный мазохизм связан с влечением человека к смерти. «То есть, -- уточняет Лейбин288, -- подавляя направленные вовне агрессивные влечения, человек как бы вбирает их вовнутрь себя. Происходит саморазрушение человека, способствующее возникновению и усилению морального мазохизма».

Причем, вероятно, помимо своей разрушительной силы – являясь источником влечения к смерти – мазохизм, так или иначе, но ориентирован на получение сексуального удовлетворения. А значит, его роль заметна в процессах влечения и к жизни, и к смерти. А также, исходя из того, что, по мнению Фрейда289, мазохизм является следствием проявления Эдипова комплекса, в фантазиях избиения ребенка он увидел отражение психического представления об инцестуозной привязанности к отцу, противостояние чувства вины и эротики, стремление к наказанию за запретное желание и компромисс, выраженный в регрессивном замещении этого желания. И уже отсюда – возникновение онанизма (как разрядка либидозного возбуждения) и сам мазохизм.

Так же Фрейд (в работе «Три очерка по развитию сексуальности»290) предлагал считать мазохизм – как продолжение садизма, утверждая что: «… особенность этой перверсии заключается… в том, что пассивная и активная ее формы всегда совместно встречаются у одного и того же лица. Кто получает удовольствие, причиняя другим боль… тот также способен и испытывать наслаждение от боли, которая причиняется ему… садист всегда одновременно и мазохист…».

И тогда уже нам следует коснуться, что же такое садизм?

Сам подобный термин – происходит от имени французского романиста маркиза де Сада (Донасьен Альфонс Француа, 1740 – 1814)), 291, и введен в обиход все тем же

немецким психиатром Р. Крафт-Эбингом.

Фрейд связывал проявление садизма с мужской агрессивностью, агрессивностью – как некой характерной чертой сексуального влечения292. Т. е., рассматривать садизм он предлагал, в контексте связи между жестокостью и половым влечением, отсылая нас к истории развития человечества293. «Понятие садизма, -- писал Фрейд в работе «Три очерка по развитию сексуальности»294, --… колеблется между только активной и затем насильственной установкой по отношению к сексуальному объекту и исключительной неразрывностью удовлетворения с подчинением и терзанием его… история человеческой культуры… доказывает, что жестокость и половое влечение связаны самым тесным образом…».

И вот теперь, вероятно, нам следует вернуться к Кафке, и попытаться найти проявление садо-мазохизма у героев его произведений (что будет служить как бы доказательством существования нечто подобного и в бессознательном самого автора – Франца Кафки).

На наш взгляд, проявление садо-мазохистских подсознательных импульсов, в произведениях Ф. Кафки представлено достаточно. (Так или иначе, схожие моменты проявления нами замечены почти во всех романах и новеллах Ф. Кафки). Однако, желание несколько структурировать подобное подтверждение недавней теоретической части – заставляет нас выделить для рассмотрения и анализа лишь те наиболее заметные сочинения Кафки, где тема садо-мазохизма оказалась выражена, быть может, в большей мере. Или,-- наиболее ярко выхвачены моменты и садизма, и мазохизма; а равно, прослежена их связь с бессознательным самого автора, Франца Кафки.

И тогда уже, первым, на наш взгляд, произведением, где тема садо-мазохизма не только представлена в своем ярчайшем исполнении, но, быть может, и, не скрываясь за метафорами да символами – является вообще основной, в композиционном плане (с позиции психоаналитического подхода) – рассказ «В исправительной колонии»295.

Суть рассказа такова.

Некий путешественник – иностранец, попадает на казнь заключенного в исправительной колонии. Сопровождающий офицер, и по совместительству палач (он же председатель, и единственный судья вынесший – без какого-либо разбирательства – приговор), -- перед началом казни решает рассказать путешественнику принцип работы аппарата для наказания.

По мере рассказа (а рядом – закованный в цепи – находится и осужденный, сопровождаемый солдатом – охранником) офицер предлагает путешественнику выступить, на завтрашнем совещании – в защиту подобного рода наказания. Вернее – привидения приговора в действие таким вот способом.

Путешественник отказывается.

Тогда офицер – охранник, освобождает из цепей заключенного, отпускает его, и вместо него сам ложится в аппарат.

Все трое – путешественник, солдат – охранник, и бывший заключенный – наблюдают за казнью офицера, заканчивающуюся смертью того.

И вот уже здесь, в этом рассказе, следует выделить несколько моментов, появление которых явно должно быть интерпретируемо в пользу наличия у автора, как минимум, бессознательных садистских и мазохистских мыслей.



Ну, во-первых, сама суть содержания (так сказать, выбранная тема);

Во-вторых, – описание предполагаемой (а чуть после – и осуществленной) процедуры наказания – т. е. само непосредственное привидение приговора в исполнение (в т. ч., с более чем, детальным описанием устройства казни);

В третьих, -- желание офицера, во что бы то ни стало осуществить наказание (причем в реализации этого желания выделяется именно желание увидеть момент работы машины в действии);

В четвертых, -- повторяемое несколько раз (как будто подобная мысль все время вертится у Кафки, и он вновь и вновь «проговаривает» ее устами героя своего сочинения – словно опасаясь, что забудет), так вот – повторяемая несколько раз фраза о продолжительности казни. Казни, превращавшуюся в настоящую экзекуцию, ибо длится она… 12 часов.

И, наконец, еще есть ряд более – менее второстепенных моментов, почти каждый из которых по своей сути значим, и поэтому о них мы тоже (и обязательно) поговорим.

Но вначале разберем поподробнее основные пункты.

Итак, описание процедуры наказания.

Но, прежде всего – сам аппарат. Его устройство.

«—Не знаю, -- сказал офицер, -- объяснил ли вам комендант устройство этого аппарата.

Путешественник неопределенно махнул рукой; офицеру больше ничего и не требовалось, ибо теперь он мог сам начать объяснения.

-- Этот аппарат, -- сказал он…,--… состоит… из трех частей. Постепенно каждая из этих частей получила довольно-таки просторечное наименование. Нижнюю часть прозвали лежаком, верхнюю – разметчиком, а вот эту, среднюю, висячую, -- бороной.

-- Бороной? – спросил путешественник.


……………………………………………………………
-- Да, бороной, -- сказал офицер. – Это название вполне подходит. Зубья расположены, как у бороны, да и вся эта штука работает, как борона, но только на одном месте и гораздо замысловатее… Вот сюда, на лежак, кладут осужденного… Я сначала опишу аппарат, а уж потом приступим к самой процедуре. Так вам будет легче за ней следить. К тому же одна шестерня в разметчике сильно обточилась, она страшно скрежещет, когда вращается, и разговаривать тогда почти невозможно.

К сожалению, запасные части очень трудно достать… Итак, это, как я сказал, лежак. Он сплошь покрыт слоем ваты… На эту вату животом вниз кладут осужденного – разумеется, голого, -- вот ремни, чтобы его привязать: для рук, для ног и для шеи. Вот здесь, в изголовье лежака, куда, как я сказал, приходится сначала лицо преступника, имеется небольшой войлочный шпенек, который можно легко отрегулировать, так чтобы он попал осужденному прямо в рот. Благодаря этому шпеньку осужденный не может ни кричать, ни прикусить себе язык. Преступник волей – неволей берет в рот этот войлок, ведь иначе шейный ремень переломит ему позвонки…

Путешественник уже немного заинтересовался аппаратом;… Это было большое сооружение. Лежак и разметчик имели одинаковую площадь и походили на два темных ящика. Разметчик был укреплен метра на два выше лежака и соединялся с ним по углам четырьмя латунными штангами, которые прямо – таки лучились на солнце. Между ящиками на стальном тросе висела борона»296.

Итак, мы видим, как Ф. Кафка давно уже отпустил свое бессознательное, и – явно наслаждаясь собственной фантазией – дает разыграться своему воображению «по полной

программе». Перед нами уже не машина для убийств – а аппарат для садо-мазохистских пыток. Тем более, как мы вскоре заметим, и принцип приведения приговора в действие – заключается именно в предварительном мучительнейшем наказании, пытках обвиняемого.

«… А теперь послушайте! И в лежаке, и в разметчике имеется по электрической батарее, в лежаке – для самого лежака, а в разметчике – для бороны. Как только осужденный привязан, приводится в действие лежак. Он слегка и очень быстро вибрирует, одновременно и в горизонтальном и в вертикальном направлении […] Когда осужденный лежит на лежаке, а лежак приводится в колебательное движение, на тело осужденного опускается борона. Она автоматически настраивается так, что зубья ее едва касаются тела; как только настройка заканчивается, этот трос натягивается и становится несгибаем, как штанга. Тут-то и начинается. Никакого внешнего различия в наших экзекуциях непосвященный не усматривает. Кажется, что борона работает однотипно. Она, вибрируя, колет своими зубьями тело, которое, в свою очередь, вибрирует благодаря лежаку. Чтобы любой мог проверить исполнение приговора, борону сделали из стекла. Крепление зубьев вызвало некоторые технические трудности, но после многих опытов зубья все же удалось укрепить. Трудов мы не жалели. И теперь каждому видно через стекло, как наносится надпись на тело…

… Возле каждого длинного зубца имеется короткий. Длинный пишет, а короткий выпускает воду, чтобы смыть кровь и сохранить разборчивость надписи. Кровавая вода отводится по желобкам и стекает в главный желоб, а оттуда по сточной трубе в яму…

… Борона начинает писать; как только она заканчивает первую наколку на спине, слой ваты, вращаясь, медленно перекатывает тело на бок, чтобы дать бороне новую площадь. Тем временем исписанные в кровь места ложатся на вату, которая, будучи особым образом препарирована, тотчас же останавливает кровь и подготавливает тело к новому углублению надписи. Вот эти зубцы у края бороны срывают при дальнейшем перекатывании тела прилипшую к ранам вату и выбрасывают ее в яму, а потом борона снова вступает в действие. Так все глубже и глубже пишет она в течении двенадцати часов. Первые шесть часов осужденный живет почти также как прежде, он только страдает от боли. По истечении двух часов войлок изо рта вынимают, ибо у преступника уже нет сил кричать… Но как затихает преступник на шестом часу! Просветление мысли наступает и у самых тупых… Это зрелище так соблазнительно, что ты готов лечь рядом под борону. Вообще-то ничего больше не происходит, просто осужденный начинает разбирать надпись, он сосредотачивается, как бы прислушиваясь… осужденный разбирает ее своими ранами. Конечно, это большая работа, и ему требуется шесть часов для ее завершения. А потом борона целиком протыкает его и выбрасывает в яму, где он плюхается в кровавую воду и вату. На этом суд оканчивается, и мы, я и солдат, зарываем тело»297.

Ну, каково, а?! Поистине наслаждаешься содержанием бессознательного Кафки. Подробно, боясь что-то пропустить – он прямо таки «смакует» подробности «экзекуции».

Естественно, в приведенных фрагментах более чем наглядно представлен и садизм, и мазохизм. В равных мерах, и в зависимости от ролей: преступник это, или палач. Причем, конечно же, будь в роли автора человек, которого бы в меньшей мере волновали проблемы садо-мазохизма, он бы, вероятно, во-первых, не написал бы подобного рассказа вовсе (ибо весь рассказ целиком и полностью состоит только из описания устройства аппарата для казни, ожидания этой самой казни, и немного странного – а быть может и закономерного – привидения приговора в исполнение. Причем, что вместо действительного осужденного пытки и смерть принимает другой человек, по всей видимости, достаточно метафорично. И тогда уже то, что нам приходится наблюдать в конце – вполне можно бы рассматривать и как вообще следствие бытия, так и некий итог экзистенциальным поискам самого автора. То, что так сказать, его могло бы ожидать, и то, из-за чего наступает оправданность затянутости этих вот его «поисков»…); во-вторых, – вероятно, немного сместил акценты. И если бы описывал «голгофу да гильотину», -- то делал бы это по возможности схематично и менее подробно, а саму казнь закончил бы за секунды, классическим, например, отрубанием головы или выстрелом в затылок.

Но вот у Кафки совсем не так. Он почти максимально – насколько это возможно, чтобы не привести к унылости и сонливости читателей – затягивает повествование описанием (словно, постоянно оправдываясь за это) орудия казни.

Ну, а финальная сцена – поистине кульминация всего повествования, вносившая свой, какой-то, особый и колорит, и завершенность в произведение, а заодно,-- как бы позволявшая автору еще раз насладиться «проговариванием» (тем самым «легализуя», выводы из бессознательного) – свои садистские и мазохистские наклонности.

Итак, офицер, видя, что путешественник не соглашается выступить с речью в защиту необходимости подобного рода казни, отпускает осужденного, раздевается, и ложится на место его. Теперь все готово для того, чтобы показать аппарат в действии. Как, впрочем, готово и для того, чтобы привести приговор в исполнение. Но теперь приговор по отношению к себе.

«… как только ремни застегнули, машина сразу же заработала: лежак вибрировал, зубцы ходили по коже, борона поднималась и опускалась…[…] Капот разметчика медленно поднялся и распахнулся. Показались, поднявшись, зубцы одной шестерни, а вскоре появилась и вся шестерня, как будто огромная сила сжимала разметчик и этой шестерни не хватало места; шестерня докатилась до края разметчика, упала, покатилась в стоймя по песку и пала в песок. Но наверху уже поднималась еще одна, а за ней другие – большие, маленькие, едва различимые, и со всеми происходило то же самое…

…путешественник… очень встревожился; машина явно разваливалась, ровный ее ход был обманчив, у него возникало такое чувство, что теперь он должен помочь офицеру, так как тот не сможет о себе позаботится. Но, сосредоточив все свое внимание на выпадении шестерен, путешественник упустил из виду остальные части машины… Борона перестала писать, она только колола, и лежак, вибрируя, не поворачивал тело, а только насаживал его на зубья. Путешественник хотел вмешаться, может даже остановить машину, это уже была не пытка, какой добивался офицер, это было просто убийство. Он протянул руки к машине. Но тут борона с насаженным на него телом подалась в сторону, как это она обычно делала на двенадцатом часу. Кровь текла ручьями, не смешиваясь с водой, -- трубочки для воды тоже на этот раз не сработали. Но вот не сработало и последнее – тело не отделялось от длинных игл, а истекая кровью, продолжало висеть над ямой. Борона чуть было не вернулась уже в прежнее свое положение, но, словно заметив, что она еще не освободилась от груза, осталось над ямой.

-- Помогите же! – крикнул путешественник… Тут от почти против своей воли увидел лицо мертвеца. Оно было такое же, как при жизни, на нем не было никаких признаков обещанного избавления… Губы были плотно сжаты, глаза… открыты… взгляд был спокойный и уверенный, в лоб вошло острие большого железного резца»298.


Вторым, из произведений Ф. Кафки, где более чем наглядно проступают мазохистские и садистские тенденции, вероятно, следует назвать «Приговор».

Мы уже касались этого рассказа в связи с Эдиповым комплексом (см. п. 1. Эдипов комплекс). И тогда уже мазохистские акценты в данном произведении можно различать в манере поведения коммерсанта Георга Бендемана. До того, вроде, и взяв управление


компанией в свои руки (после смерти матери) – общения с отцом он старается попросту избегать. Вероятно, в его случае это наиболее предпочтительный вариант оставаться «самим собой». Потому как, стоит ему пойти по пути обстоятельств, и зайти в комнату к отцу (рассчитывал только уведомить того о своей предстоящей свадьбе и приглашении на бракосочетание далекого друга из России, из Санкт-Петербурга) и тотчас же он попадает в самую настоящую зависимость к воле отца.

Примерно то же самое испытывают мазохисты. Вспомним Северена из «Венеры в мехах». Ведь, не в силах совладать со своим желанием, и «желая» испытать бессознательное (которое должно стать сознательным, т. е. образ, находящийся доселе в бессознательном должен уже не фантазийно, а как бы на самом деле претвориться в жизнь, обыграться действительностью) – готов к исполнению любой прихоти своей «хозяйки». В таких ситуациях, мазохист уже не принадлежит сам себе. Он подчиняется – и именно в этом подчинении находит удовлетворение своему желанию. (Конечно, помимо самого «действия»).

Так и у Георга Бендемана – общение с отцом уже как бы заранее запрограммировано только в одну сторону – к немедленному и беспрекословному подчинению.

Чем, собственно, и отец этого молодого коммерсанта (отец, настроенный исключительно «садистски», отец, испытывавший исключительное наслаждение от ощущения своей власти над сыном, отец, наслаждающийся беспрекословностью подчинения к себе, и активно начинающий пользоваться своей властью, издеваясь над сыном), так вот, чем в итоге отец и пользуется: сначала – словно «испытывая» сына – начинает его морально давить, а затем, насладившись конвульсиями извивающегося в гневе, страхе, и своем бессилии «хоть что-нибудь противопоставить» – отдает приказ к самоубийству. И Георг Бендеман беспрекословно его выполняет, прыгая с моста.

Если и дальше двигаться в подобном направлении, то противостояние между отцом «исповедавшим» садизм, и сыном, -- «приверженцем» мазохизма – можно наблюдать в одном из самых знаменитых рассказов Кафки – «Превращение».

Одна сцена с яблоками чего стоит! Здесь уже в исступлении садистического оргазма – отец не просто «морально» душит своего сына – а задействует и физические способы уничтожения, и обстреливает превратившегося в жука своего взрослого ребенка – яблоками; теми самыми яблоками, одно из которых, застревая в «панцире» жука – через время приводит к его смерти.

Но тогда уже, для нас будет интересна и сама суть данного произведения. Главный герой как бы ни с того ни с сего – превращается в некое насекомое, жука. Т. е., здесь явно (вновь) проявляются мазохистски «настроенное» бессознательное Кафки, когда сама зависимость (а зависимость – основная черта характеристики мазохизма) проявляется, как говорится, более чем. Так, что уже Ф. Кафка готов превратить главного героя и не в человека вовсе (с которым хоть как-то, но еще можно совладать), а в насекомое, жука. Превратить в то нечто, что у человека, как хозяина природы, находится где-то под ногами, внизу, ползущее и бесправное. Которое, и раздавить-то можно запросто. (Что, собственно, и неоднократно пытается сделать отец Грегора Замзы).

Да, вероятно, и сама профессия главного героя – коммивояжер, точно также недалека от темы заглавия нашего пункта. Ведь коммивояжер – это попросту бесправный человек, который вынужден вставать чуть свет, разъезжать с образцами товара по командировкам, да и вообще, чем-то напоминает униженных и оскорбленных у Достоевского (которым, заметим, Ф. Кафка более чем восторгался. Уже после смерти, в домашней библиотеки Кафки были найдены не только романы Достоевского, но и его переписка). Кстати, сродни Ф. М. Достоевскому, тема «маленьких людей» тоже присутствует у Кафки. Хотя бы подсознательно. Ибо почти у всех героев произведений Кафки, явно проступает комплекс своей незначительности. И уже отсюда – стремление зачастую неординарными (явно замечаемыми, бросающимися в глаза) поступками – обратить на себя внимание. А значит, вероятно, вполне можно провести некие параллели, опять же, с мазохизмом. Т. е., от своей ненужности и малозначительности, -- как бы пробрасывается мостик к «всеподчиняемости». К желанию и согласию с подобным.


Вообще же, если проследить подсознательный мотивационный характер поведения героев произведений Ф. Кафки – то мы вновь и вновь вынуждены будем обращать внимание на встречающиеся нам элементы и садизма, и мазохизма.

Ну, прежде всего (перед тем как перейти к романам) коснемся ряда тем его небольших новелл.


«Голодарь».

Некий герой, зарабатывает на жизнь, подвергая себя прилюдному голоданию. И когда оказывается, что это, собственно, становится никому не интересно (у зрителей появляется ряд других развлечений) – он все равно не может без того, чтобы, находясь в клетке – демонстрировать людям (шатаясь от голода – т. е. постоянно удовлетворяя свои мазохисткие тенденции, потребность в страдании) свое умение подвергать себя самоистязанию посредством пыток голодом. Но нужно ли это уже кому?

«Людей перестало удивлять странное стремление дирекции в наше время привлечь внимание публики к какому-то голодарю… он мог голодать сколько угодно, и как угодно – и он голодал, -- но… публика равнодушно проходила мимо. […]

Однажды шталмейстеру бросилась в глаза клетка голодаря, и он спросил у служителя, почему пустует такая хорошая клетка – ведь в ней только гнилая солома. Никто не мог ответить шталмейстеру, пока один из служителей, случайно взглянув на табличку, не вспомнил о голодаре. Палками разворошили солому и нашли в ней маэстро». Который тотчас же и умер299.

«Коршун».

Опять же, главный герой, подвергает себя своего рода «любопытному» занятию – он дает коршуну клевать свое тело. Терпит, страдает, по всей видимости, испытывает боль – но не сдвигается с места, дабы прекратить мучения. Потому как, просто-напросто, испытывает наслаждение от боли.

Ф. Кафка, вроде как, и не собирается хоть как-то попытаться облегчить страдания своего литературного героя. Хотя бы потому, что его бессознательное,-- ориентировано на боль; на испытание боли; на стремление подвергнуть себя -- страданию.

Заслуженному? Быть может в его понятии – это и заслуженно. И уже тогда, когда некий прохожий, удивляясь, спрашивает, мол, зачем же терпеть боль, и предлагает застрелить злобную птицу – пока он ходит за ружьем – Кафка убивает своего героя. «Во время этого разговора коршун спокойно слушал и смотрел то на меня, то на господина. Тут я увидел, что он все понял; он взлетел, потом резко откинулся назад, чтобы сильнее размахнуться и, словно метальщик копья, глубоко всадил мне в рот клюв»300.

Мы можем заключить, что, по всей видимости, только в смерти возможно настоящее искупление. «Падая навзничь, я почувствовал, что свободен и что в моей крови, залившей все глубины и затопившей все берега, коршун безвозвратно захлебнулся»301.

В некотором роде тема страдания (а ведь мазохизм – это то же самое «вечное»

страдание) прослеживается в новелле «Несчастье холостяка».

«Как плохо быть холостяком, старому человеку напрашиваться с трудом сохраняя достоинство, в гости, если хочется провести вечер среди людей, болеть и неделями рассматривать из угла своей постели пустую комнату, прощаться у ворот, никогда не подниматься со своей женой по лестнице, в своей комнате иметь только боковые двери, ведущие в чужие квартиры, приносить ужин для одного себя, дивиться на чужих детей и не сметь постоянно повторять: «У меня их нет», своим внешним видом и поведением равняться на одного или двух холостяков из воспоминаний юности.

Так это бывает, вот только ты и действительно сейчас и потом сам окажешься таким, весь целиком, с реальной головой, а значит, и лбом, чтобы бить по нему рукой»302.

И новелла «Тоска» опять диктует одну и ту же тему всеподчиняемости, смиримости, готовности поддаться чужой воле, т. е. свидетельствует не иначе как о мазохистски настроенном подсознании Франца Кафки – идти на поводу у другого человека.

«Когда мне стало совсем уж невмоготу – это случилось в ноябрьские сумерки – и я, как по беговой дорожке, бегал по ковровой дорожке у себя в комнате туда и обратно, туда и обратно и, увидя в окно освещенную улицу, пугался, поворачивал назад и обретал в глубине зеркала на другом конце комнаты новую цель и кричал только для того, чтобы услышать крик, хоть и знал, что на него никто не откликнется и ничто его не ослабит, что он возникнет и ничто его не удержит и он не кончится, даже когда замолкнет, -- и тут вдруг прямо в стене открылась дверь, открылась очень поспешно, потому что надо было спешить, и даже извозчичьи лошади на улице, заржав, взвились на дыбы, как обезумившие в бою кони.

Из совсем темного коридора, в котором еще не зажигали лампы, возник, словно маленькое привидение, ребенок и встал на цыпочки на чуть заметно качающей половице. Сумеречный свет в комнате ослепил его, он уже хотел закрыть лицо руками, но неожиданно успокоился, взглянув в окно, за которым темнота поборола наконец высоко поднявшуюся светлую дымку от уличных фонарей. Касаясь правым локтем стены, ребенок стоял в открытой двери на сквозняке, и ветер овевал его ноги, шею, виски.

Я покосился на него, потом сказал: «Добрый день» – и взял с экрана перед печкой пиджак, потому что не хотел стоять здесь так, полуодетым. На миг я открыл рот, чтобы выдохнуть волнение. Во рту был плохой вкус, у меня дрожали ресницы, короче говоря, недоставало только этого, давно, впрочем, предвиденного, посещения.

Ребенок все еще стоял у стены, на том же месте, он касался правой ладонью стены и, разрумянившись от удовольствия, тер кончиками пальцев шершавую оштукатуренную стену. Я спросил:

-- Вы действительно пришли ко мне? Это не ошибка? В таком большом доме ошибка всегда возможна. Я такой-то, живу на четвертом этаже. Так как же, вы хотите видеть именно меня?

-- Спокойно, спокойно, -- небрежно сказал ребенок, -- все правильно.

-- Тогда входите в комнату, я хотел бы закрыть дверь.

-- Я уже закрыл дверь. Не утруждайте себя. Вообще успокойтесь.

-- Какой же это труд? Но в коридоре много жильцов, и я, разумеется, со всеми знаком; большинство сейчас как раз возвращается со службы; если они услышат в комнате разговор, они просто сочтут себя вправе открыть дверь и посмотреть, что здесь происходит. Тут ничего не полаешь. Трудовой день кончился; они на время свободны, не станут же они со мной считаться! Да вы и сами это знаете. Дайте я закрою дверь.

-- Ну и что же? Что это вы, право? По мне, пусть хоть весь дом приходит. А потом, повторяю: я уже закрыл дверь; вы думаете, только вы умеете закрывать дверь? Я уже запер ее на ключ.

-- Тогда все в порядке. Больше мне ничего не требуется. На ключ можно было даже не запирать. А теперь, раз уж вы пришли, располагайтесь поудобнее. Вы мой гость. Меня бояться вам нечего. Не стесняйтесь, будьте как дома. Я не собираюсь ни задерживать вас, ни прогонять. Неужели мне надо это говорить? Что вы, меня не знаете?

-- Да, вам действительно не надо было этого говорить. Больше того, вы не должны были это говорить. Я еще ребенок; к чему столько церемоний?

-- Что вы, помилуйте. Разумеется, вы еще ребенок. Но не такой уж маленький. Вы уже подросток. Если бы вы были девочкой, вам бы не следовало так вот просто взять и запереться со мной в комнате.

-- Об этом не стоит беспокоиться. Я только хотел сказать: то, что я вас хорошо знаю, для меня не такая уж гарантия, это только избавляет вас от труда лгать мне. К чему эти церемонии! Бросьте, бросьте, пожалуйста. К тому же я вас не так хорошо знаю, я не во всем и не всегда в вас разбираюсь, особенно в такой темноте. Хорошо бы зажечь свет. Нет, лучше не надо. Во всяком случае, я запомню, что вы мне угрожали.

-- Что? Я угрожал вам? Но, помилуйте, я так рад, что вы наконец пришли. Я сказал «наконец», потому что уже поздно. Мне непонятно, почему вы пришли так поздно. Возможно, что я обрадовался и в волнении наговорил всякой всячины и даже, если хотите, угрожал вам. Только, ради Бога, не надо ссориться! Но как вы могли этому поверить? Как могли вы меня так обидеть? Почему вы хотите во что бы то ни стало испортить те короткие минуты, что вы здесь? Посторонний и тот бы постарался быть внимательнее, подойти к человеку ближе.

-- Охотно верю; подумаешь, открытие! Я по самой своей природе ближе вам, чем любой посторонний, как бы он ни старался. Это вы то же знаете, к чему же тогда такие жалобы? Скажите лучше, что это кривлянье, и я сейчас же уйду»303.

Но на самом деле уходит сам главный герой, но он доходит только (по ступенькам) до двери парадной – и возвращается назад. А как иначе?! Ведь зависимый человек может только подчиняться. И сопротивляться этому – не хватает сил. (Вспомним попытки Северена высвободиться от обезумевшей от страсти захватившего ее садизма «Венеры в мехах». Он вроде как и хочет этого – но сам на подобное не способен»!)304.

Да, можно, вероятно, тему проявлявшегося из бессознательного садо-мазохизма, еще много встретить в тех же самых новеллах, но вот как неким завершением – может послужить новелла, или лучше сказать – притча: «Перед Законом».

Вкратце, предыстория такова305.

Есть некие врата Закона. Есть привратник, поставленный (кем?) охранять вход в эти врата. И есть поселянин, решивший зайти в эти врата. Но вот желание-то есть, но вместе с желанием и есть страх. Через время (постояв, подумав) поселянин просит привратника пропустить его. Тот отказывает в его просьбе. Тогда поселянин становится рядом с привратником и терпеливо ждет своей очереди. Притом, что врата Закона, открыты настежь. Мучительно стремясь перебороть в себе страх – проситель пытается заглянуть в врата. «Если тебе так не терпится – попытайся войти, не слушай моего запрета», -- смеется заметивший любопытство просителя привратник, -- «Но знай: могущество мое велико. А ведь я только самый ничтожный из стражей. Там, от покоя к покою, стоят привратники, один могущественней другого. Уже третий из них внушал мне невыносимый страх». Не ожидал таких препон поселянин, ведь доступ к Закону должен был открыт для всех в любой час, подумал он… и решил что лучше подождать, пока не разрешат войти. Привратник подал ему скамеечку и позволил присесть в сторонке, у входа. И сидит он там день за днем и год за годом».

Т.е., перед нами явно предстает своего рода невротическая и оттого закомплексованная личность, которая и живет в своем страхе, и наслаждается им. Испытывая, своего рода, самоудовлетворение причинением себе боли. В данном случае боль,-- и моральная, душевная – от ощущения собственной ничтожности, – и, в некотором роде, физическая (ибо, находясь все время в одном и том же положении, изо дня в день, из года в год, не имея возможности нормальным образом выспаться и удовлетворить свои иные потребности – незадачливый посетитель вынужденно обрекает себя на вполне сознательные мучения).

Но это было б еще хоть как-то понятно (по крайней мере, объяснимо), если бы цель была достигнута. Но вскоре мы видим, что и этого ведь не случается.

«Идут года, внимание просителя неотступно приковано к привратнику. Он забыл, что есть еще другие стражи, и ему кажется, что только этот, первый, преграждает ему доступ к Закону. В первые годы он громко клянет эту свою неудачу, а потом приходит старость и он только ворчит про себя. Наконец, он впадает в детство, и оттого, что он столько лет изучал привратника и знает каждую блоху в его меховом воротнике, он может даже этих блох помочь ему уговорить привратника. Уже меркнет свет в его глазах, и он не понимает, потемнело ли вокруг или его обманывает зрение. Но теперь, во тьме, он видит, что неугасимый свет струится из врат Закона. И вот жизнь его подходит к концу. Перед смертью все, что он испытал за долгие годы, сводится в его мыслях к одному вопросу – этот вопрос он еще ни разу не задавал привратнику. Он подзывает его кивком – окоченевшее тело уже не повинуется ему, подняться он не может. И привратнику приходится низко наклониться – теперь по сравнению с ним проситель стал совсем ничтожного роста. «Что тебе еще нужно узнать? – спрашивает привратник. – Ненасытный ты человек!» – Ведь все люди стремятся к Закону, -- говорит тот, -- как же случилось, что за все эти долгие годы никто, кроме меня, не требовал, чтобы его пропустили?» И привратник, видя, что поселянин уже совсем отходит, кричит изо всех, чтобы то еще успел услыхать ответ: «Никому сюда входа нет, эти врата были предназначены для тебя одного. Теперь пойду и запру их».

Закончив с новеллами да рассказами, теперь, пожалуй, самое время перейти к романам Ф. Кафки, и проследить: где в них встречаются садо-мазохистские отношения.

И тогда уже, перед нами, как говориться, во всей красе раскрываются многочисленные сюжеты столь важных для нас находок, что впору, как минимум, радостно потереть ладони в предвкушении высказанной нами раннее теории о бессознательном Франца Кафки, в котором и мазохизм, и садизм (в латентной форме) занимал свое «достойное» место. Достаточно значительное, чтобы можно, как минимум, признать влияние, которое эти перверсии оказывали как на образы героев его произведений (в первую очередь главных героев, ибо главный герой в романах Кафки прочно ассоциируется с ним самим), так и на мотивы предрасположенности их поведения.

Ну, например, отношение землемера К. («Замок») к своим помощникам.

Как помним, он не только держит их в исключительной зависимости к своей персоне через страх, но и,-- при каждом удобном случае (да и чуть ли не всегда),-- наносит им побои, бьет или ногами, или палкой, или замахивается рукой, или берет кнут (наиболее удобное для него орудие принуждения, и, как мы знаем, кнут любимое орудие при садистско-мазохистских «играх»); в общем, всячески их «шпиняет» да подгоняет.

Так что, в конце концов – их «бунт» (в последних главах романа), связан именно с нежеланием и далее терпеть подобное отношение к себе; а Фрида (местная потаскушка – официантка и любовница одного из чиновников – ставшая «возлюбленной» землемера К.),-- сбегает от К. к одному из его помощников (став теперь любовницей его), именно по причине, как она объясняет, жалости к издевательствам по отношению к тому со стороны землемера К. (опять перед нами тема «униженных и оскорбленных» Достоевского).


Итак – первая встреча землемера К. с помощниками.

Землемер ночью приходит на постоялый двор, видит заискивающего хозяина, пытавшегося что-то ему объяснить, и замечает рядом с хозяином две тени.

«Он взял фонарь из рук хозяина и посветил на них… «Кто вы такие?» – спросил он, оглядывая обоих. «Ваши помощники», --ответили они. «Да, помощники», -- негромко подтвердил хозяин. «Как?», -- спросил К. – Вы мои старые помощники? Это вам я велел ехать за мной, это вас я ждал?». «Да», -- сказали они. «Это хорошо, -- сказал К., помолчав… Однако… вы «сильно запоздали, вы очень неаккуратны»… «Ну, пойдемте!» – сказал К. и втолкнул их в дом306.

Далее они проходят в дом, начинают пить пиво, и К., постоянно смотря то на одного, то на другого замечает: «Трудно мне будет с вами… Ведь вы только именами и отличаетесь, а вообще похожи, как… -- он запнулся и нечаянно

добавил: -- Похожи, как две змеи»307.

То есть перед нами скрытое (подсознательное) желание К. навязать свою власть, продемонстрировать свое влияние, вынудить помощников подчиниться, стать зависимыми по отношению к нему.

«Обычно нас легко различают», -- как бы оправдываясь, сказал один (из помощников). «Верю, -- сказал К., -- … а мне вас никак не различить. Буду обращаться с вами как с одним человеком и звать обоих буду Артур, одного из вас ведь так и зовут, тебя что ли». «Нет, -- сказал тот, -- меня звать Иеремия». «Не важно, -- сказал К., -- все равно буду обоих звать Артур… вы для меня – один человек». Оба подумали и сказали: «Нам это будет очень неприятно». «Еще бы!» – сказал К. – Конечно, вам должно быть неприятно, но так оно и будет»308.

Здесь же, как бы примечательно и отношение К. к крестьянам. Во время разговора с помощниками, он заметил как один из крестьян (бродивший до того между столиков, опасаясь приблизиться, и наконец-то решившийся) попытался приблизиться к одному из его помощников, чтобы что-то сообщить на ухо.

«… К., хлопнул рукой по столу, встал, -- это мои помощники, у нас сейчас совещание. Никто не имеет право нам мешать!". «Ох, виноват, виноват!» -- испуганно проговорил крестьянин и задом попятился к своим товарищам. «Одно вы должны строго соблюдать, -- сказал К., снова садясь на место, -- ни с кем без моего позволения вы разговаривать не должны… По рукам, что ли?». Оба с готовностью протянули ему руки. «Лапы уберите», -- сказал К., -- а мой приказ остается в силе…»309.

Как видим, К. как бы уже изначально демонстрирует свое недовольство помощниками. Явно стараясь, чтобы они это заметили. Ведь это, не иначе как, начало садо-мазохистской игры. Один в роли хозяина, господина, другой, или как Северин по отношению к Венере в мехах, -- в роли раба, или как Артур и Иеремия по отношению к землемеру К. – в роли помощников.

А ведь господин должен наказывать своего раба. Причем раб, (по законам жанра), должен особо и не противиться этому. Ибо для него это, не иначе как, «испытывание удовольствия». А чем же наказывать, как не кнутом.

Когда К. вылез из под стойки бара, где занимался сексом с только что познакомившейся официанткой, внезапно решившейся ему «отдаться», и заметил своих помощников, то первой его реакцией (а именно первая реакция свидетельствует о том, что, в первую очередь, находится в бессознательном того или иного индивида; потому как,-- еще «не включается» цензура; та самая цензура, являющаяся, по мнению Фрейда – следствием цивилизации (см. ст. З. Фрейда «Недовольство культурой»)),-- было схватиться за кнут.

«Чего вам тут надо?» – закричал на них К., словно они… виноваты. Он оглянулся, ища кнут, который вечером был у Фриды»310. (Кстати, заметим, чтобы «заняться любовью» с К., Фрида, предварительно, этим самым кнутом, выгнала всех посетителей бара, где она работала официанткой – буфетчицей)311.

Однако, помимо «специфических» отношений с помощниками, («Замок»), которых К. подвергал всяческим унижениям, при случае избивая их и кнутом и розгами, тема садо-мазохизма встречается и в романе «Процесс». Чего стоит только сцена в чулане, когда Йозеф К., застает избивание розгами двух «провинившихся» сотрудников банка.

В тот вечер он уходил с работы (в банке, где он служил одним из руководителей) последним, и, проходя по коридору к лестнице, ведущей к выходу, он неожиданно «… услыхал вздохи за дверью, где, как он думал, помещалась кладовка… он остановился, удивленный, прислушался, чтобы убедиться что не ошибиться. На минуту там стало тихо, потом снова послышались вздохи.

К. …охватило такое… любопытство, что он буквально рывком распахнул дверь. Действительно, как он и предполагал, там была кладовка. За порогом громоздились старые, ненужные проспекты, опрокинутые глиняные бутылки из-под чернил. Но в самой комнатушке стояли трое мужчин, согнувшись под низким потолком. Свечка, прикрепленная к полочке, освещала их сверху.

-- Что вы тут делаете? – спросил К., запинаясь от волнения, но стараясь сдержать свой голос.

На одном из мужчин – очевидно, начальнике над остальными – была какая-то странная кожаная безрукавка с глубоким вырезом, так что руки и грудь были обнажены. Он ничего не ответил. Но те двое закричали:

-- Ах, сударь! Нас сейчас высекут, потому что ты пожаловался на нас следователю!
И тут только тут К. узнал… Франца и Виллема: третий держал наготове розгу, словно собираясь их высечь. […] – Ничего этого я не знал, а кроме того, я никоим образом не требовал для вас наказания…

… -- И все они зря болтают, ты не расстраивайся, -- сказал третий, обращаясь к К. – Наказание их ждет и справедливое, и неизбежное.

-- Ты его не слушай… -- сказал Виллем и осекся, торопливо поднося к губам руку, по которой его хлестанула розга…

… -- Неужели эта розга так больно сечет? – спросил К. и потрогал розгу, которой помахивал перед ним экзекутор.

-- Да ведь нам придется раздеться догола, -- сказал Вилли.

-- Ах вон оно что, -- сказал К. и пристально посмотрел на экзекутора… разве нет возможности избавить их от порки? – спросил он.

-- Ну нет! – с улыбкой сказал тот и тряхнул головой. – Раздевайтесь! – приказал он…»312.

Йозеф К., попытался было, дать экзекутору денег, чтоб он не избивал «провинившихся», -- но это ему не удалось (тот не взял), и как только К. вышел из кладовки – оттуда послышались стоны и свист розог.

На другой день, решив заглянуть в кладовку – К. увидел там ту же самую картину: полуобнаженного экзекутора, голых «провинившихся» (тех же) и в ужасе отшатнувшись от двери – услышал свист розог и стоны избиваемых313.

Вообще же, если внимательно подойти к вопросу проявления мазохизма и (неразлучного с ним) садизма в сочинениях (и в особенности в рассматриваемых нами романах) Франца Кафки, то, по всей видимости, можно сказать, что встречается подобное и не только в отношениях с помощниками; но и с другими людьми, с которыми, волей-неволей, приходится контактировать главным героям. Причем, чтоб нам еще более четче различать садизм – то его вполне можно рассматривать в контексте с агрессивностью (находя в чем-то синонимичность слитности и взаимодополняемости этих понятий), а мазохизм – во встречающейся (уже, право, значительно реже) податливости, зависимости, намеках пусть и на призрачную – но всеподчиняемость. Другими словами, -- там где

«наезжают» главные герои – мы видим проявление садизма, а где «наезжают» уже на них – мазохизма. И тогда уже подобной агрессивности встречается не в пример много (намного больше, чем ее, быть может, и должно быть).

(Особенно примечателен в этой ситуации главный герой романа «Америка» Карл Россман. Несмотря на 16 лет – возраст сравнительно подростковый – перед нами предстает вполне сформировавшийся человек, мужчина, который легко подчиняет своей силе контактирующих с ним людей – это и кочегар с теплохода, на котором Карл Россман прибыл в Соединенные Штаты Америки, и бродяги Робинсон и Деламарш…)314.

И тогда уже, в качестве завершения, в принципе (при желании) бесконечной тематики (ибо, и садизм и мазохизм в произведениях Ф. Кафки, вполне – и достаточно долго – еще можно и находить и анализировать), и, в равной мере, не желая заниматься ненужной (и не уместной в данном случае) тавтологией (можно разобрать, конечно, каждое предложение Кафки, проинтерпретировав его в нужном нам ключе),-- сделаем вывод: и мазохизм, и садизм, – занимали неотъемлемое место в бессознательном Кафки; это было то – что неким таинственным образом проецировалось (сублимировалось) на страницы создаваемых им творений. Потому,-- как верно заметил Фрейд, – бессознательное и творчество – суть одно и тоже!



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница