Сергей зелинский психологический анализ личности и творчества франца кафки


Часть II. Психологический анализ творчества. Франц Кафка



страница4/10
Дата19.07.2016
Размер2.38 Mb.
ТипБиография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Часть II. Психологический анализ творчества. Франц Кафка.
0. Введение.
По видимому, прежде чем приступить к исследованию творчества гениальнейшего австрийского писателя Франца Кафки, следует заметить, что неким образом, наше исследование должно идти в контексте раннее проделанной работы: «Франц Кафка. Психологический анализ личности»; как бы вытекая из нее, и, несомненно, дополняя.

Объясняется это ничем иным, как вполне, на наш взгляд, простым обстоятельством – любой предпринимаемый анализ (психологический) творчества писателя – так или иначе, должен базироваться на исследовании его личности. Служить, как бы, продолжением его.

Другими словами,-- в психоаналитическом исследовании творчества Франца Кафки,-- будет вполне логичным отталкиваться от тех выводов, которые были получены при психоаналитическом исследовании личности. К тому же, любопытно будет проследить, насколько подтвердятся наши предположения.

И тогда уже заметим, что творчество, являясь формой самовыражения писателя, кроме того (и, что уже представляет несомненный интерес для исследователей) является также и неким отражением его душевного состояния. А значит, – напрямую подводит нас,-- к бессознательному (в котором, напомним, и таятся мотивы поведения, мыслей, желаний – индивида.


1. Сублимация.
Как мы уже заметили раннее (см. «Психоанализ личности…», п. 4. Сублимация в литературное творчество – как способ защиты от влияния бессознательного) Франц Кафка сублимировал в творчество свои страхи, кошмары, тревоги, беспокойства… Т. е.,-- все то, что у З. Фрейда подпадало под симптоматику невроза199.

И тогда уже, само творчество, -- можно расценивать (не иначе) как выход из подобного состояния. Способность, если не избежать его, то хотя бы отдалить наступление тех страшных последствий, которые грозили отразиться на его душевном состоянии, и были вызваны, конечно же, всей той ужасающей симптоматикой болезни, носившей название невроз.

И уже исходя из наших выводов,-- о первостепенной важности (а то и просто жизненной необходимости) творчества для самого Кафки (см. п. 4 работы «Психоанализ личности…»),-- мы попытаемся найти подтверждение существования найденных у него «особенностей» психики. К тому же, необходимо заметить, что именно в сублимации (а сублимация, как нам представляется, это как раз именно то, что «способствует» мотивированности автора – наделить теми или иными чертами героев своих произведений, инсценировать характер их поведения, повлиять – на совершение теми – поступков) будет проявляться все то, что доселе находилось исключительно в подсознании; и что, благодаря предпринятому нами психологическому анализу – удалось обнаружить.

А отсюда,-- и роль сублимации, которая не только важна, но и главным образом – просто необходима; хотя бы еще и потому, что помогает нам (после соответствующего анализа произведений) найти подтверждение существования у автора (у Франца Кафки) – и Эдипова комплекса, и латентной гомосексуальности, и душевного (морального) садомазохизма, и, разумеется, невроза…

Проследим же, как же представлено все вышеперечисленное, на страницах произведений Франца Кафки.
2. Эдипов комплекс.
Можно сказать, что существование Эдипова комплекса, так или иначе, проходит красной нитью сквозь все произведения Кафки. И тогда уже, именно от него мы будем отталкиваться в психоаналитической интерпретации -- как поведения героев произведений Кафки, так и выявления (обнаружения) тех мотивов, которыми, собственно, руководствовался сам автор. Т. е. Ф. Кафка.

И, конечно же, в первую очередь обратим внимание на то обстоятельство, что все, что автор проецирует (сублимирует) на страницы своих произведений – так или иначе (до того) скрыто в его подсознании, в бессознательном. А значит – с помощью психоаналитической теории З. Фрейда – может быть (нами) обнаружено. Так же как и выявлены те специфические детали творчества, которые не только скрыты, но и вполне могут быть неосознаваемыми самим автором.

Что ж. Попытаемся «приоткрыть» завесу над тайной.
Как мы уже заметили, определенная часть того, о чем пишет автор – (речь может идти,-- как об отдельных словах, предложениях, так и появления целых моно- и диалогов; а то и рассказов) – может быть скрыто и от него самого. Или, например, при исследовании может быть обнаружен несколько иной смысл, чем тот, который в определенный отрезок текста (как, быть может, и в сам текст в целом) вкладывал автор. И тогда уже, задача исследователя – найти это самое новое (иное) значение содержания произведения.

К тому же, мы вполне придерживаемся мнения, что произведение автора (после опубликования) уже «не принадлежит» самому автору.

Вынося «на суд» читателей (и значит, -- и исследователей) свое творчество – автор словно доверяет судьбу своего произведения другим. Тем более, что (а это встречается достаточно часто у действительно талантливых писателей) автору иной раз (подсознательно) «удается» настолько глубоко «запрятать» (скрыть за различными нам символами, знаками, метафорами и проч.) многочисленные «под-смыслы» своего произведения, что «достать» их оттуда способен только очень внимательный читатель. Или исследователь творчества этого автора.

И уже отсюда, – одна из задач нам видится,-- именно в необходимости отыскать эти «подводные камни». Чтобы,-- благодаря предпринятой интерпретации, – еще шире представить, как целые скрытые мотивационные сюжетные линии произведений, так и,-- найти новое (а то, иной раз, и несколько иное – чем вкладывал в это сам автор) значение слов, образов, символов, метафор…


Итак – Эдипов комплекс.

Как мы помним, в Эдиповом комплексе Фрейд видел все те главные противоречия, которые (откладываясь глубоко в подсознание), -- так или иначе, -- влияют на последующую жизнь индивида.

Не желая повторять того, что уже было нами сказано (в п. 1., уже упоминаемого нами, психоаналитического исследования личности Ф. Кафки), -- перейдем сразу к проявлению, влиянию Эдипова комплекса – на поступки, и поведения, героев произведений Кафки.

Среди всех произведений Франца Кафки – явно выделяются два («Приговор» и «Превращение»), где Эдипов комплекс является, как бы, краеугольным камнем самого сюжета. (В остальных же – его влияние на поведение героев почти столь же очевидно; лишь, быть может, не так ярко выражено).

Итак, остановимся подробнее на этих произведениях.
«Приговор».

Краткая композиционная линия такова.

Некий молодой коммерсант, Георг Бендеман, размышляет над письмом другу в Россию (сами события, вероятно, происходят в Австро-Венгрии, где жил тогда Ф. Кафка).

Главный вопрос – сообщить ли тому о состоявшейся помолвке и предполагаемой свадьбе?

Невеста Бендемана, высказывает пожелание (в специфической, «недовольной», форме, свойственной некоторым женщинам),-- чтобы друг из России приехал на свадьбу.

Поддавшись влиянию невесты – Георг Бендеман, после долгих раздумий, наконец-то решается на письмо, где сообщает другу о намеченной свадьбе; а заодно и приглашает того – если будет возможность -- приехать.

Приняв подобное решение, молодой человек собирается сообщить о (только что написанном) письме – своему отцу (с которым после смерти матери ведет совместный бизнес); зачем и заходит к нему в спальню.

Он застает отца расположившимся в кресле (в весьма мрачной комнате) за чтением газеты. Вероятно, его отец не очень хорошо себя чувствует (об этом свидетельствуют,-- и остатки, почти нетронутого, завтрака – неубранного и оставшегося на столе, и то, что уже вскоре Георг Бендеман помогает отцу раздеться, укладывая его в постель; почти здесь же -- и возникшая у Георга мысль о том, что: «Мой отец все еще богатырь»200); т. е., так или иначе, но все это больше напоминает желание некоего обмана, нежели констатацию правды. (Подобное встречается, когда некие таинственные обстоятельства вынуждают нас что-либо придумывать, а потом и действительно случается что-то похожее – нашему «обману» – и тогда уже мы действительно, иной раз, склонны забывать «правду»).

Однако отец высказывает неожиданный протест.

И уже именно тут, мы находим весьма важный момент.

Как известно, чем строже был отец в детстве маленького мальчика – тем сильнее, в последствии, будет «Сверх-Я»201. И тогда уже, именно это «Сверх-Я» -- будет довлеть над личностью повзрослевшего, выросшего мальчика. Т. е., в данном случае, главный герой рассказа «Приговор» -- Георг Бендеман – находится под мощным влиянием «Сверх-Я». Влиянием отца.

Фрейд упоминает, что при выходе из Эдипова комплекса «…для сына задача состоит в том, чтобы отделить свои либидозные желания от матери и использовать их для выбора постороннего реального объекта любви и примириться с отцом. Если он оставался с ним во вражде, или освободиться от его давления, если он в виде реакции на детский протест попал в подчинение к нему»202.

И, по всей видимости, можно предположить, что, бессознательно, Георг Бендеман начинает понимать, что единственной возможностью «высвободить» свое «Я» от влияния «Сверх-Я» (тем самым, выйти из-под влияния отца, выйти из-под влияния Эдипова комплекса) – будет его женитьба (невеста и будущая жена – как, тот самый сексуальный объект, о котором и упоминает Фрейд).

Однако, как мы видим – это (внезапно?) понимает и отец Георга Бендемана («… -- она задрала юбку, мерзкая баба… а ты в нее и втюрился..,203 -- чуть позже, в гневе, будет восклицать он).

Причем, видимо, конфликт назревал давно. Но реального повода «зацепиться»,-- не было.

Чуть раньше Кафка упоминал, что: «За эти два года (после смерти матери, и со времени, когда Георг вместе с отцом «стал вести дела». С. З.) фирма Бендеман процвела так, как и ожидать нельзя было, пришлось взять вдвое больше служащих, торговый оборот

увеличился в пять раз…»204.

Да и какое такое «обвинение» мог выдвинуть отец?!

Ведь, опять же напомним, что Эдипов комплекс, по мере взросления индивида, вытесняется в бессознательное205. И, тогда уже, можно заключить, что, находясь в подсознании, – он оказывает свое влияние на мотивы поведения, того или иного, индивида.

В данном случае, вполне можно предположить, что именно под таким «влиянием» оказался отец молодого коммерсанта. К тому же еще, вероятно, сказывается и то, что после смерти матери – сын (Георг Бендеман) стал, как бы, если не притеснять, то, по крайней мере, уж не так бояться отца. Это было еще и потому, что «…при жизни матери отец не давал ему развернуться, так как… признавал только собственный авторитет…»206. И тогда уже, видимо, только смерть жены послужила причиной того, что «…отец хоть и продолжал работать, но стал менее деятелен…»207.

Т. е., мы вполне можем говорить о том, что отец Георгия Бендемана,-- подсознательно почувствовал, что уже начал терять власть над сыном – и, просто-напросто, искал реванша,-- чтобы «расквитаться».

И повод такой вскоре нашелся.


Как известно, просьба одного человека к другому, изначально, как бы, ставит его в некую (пусть и только подсознательную) зависимость.

И тогда уже, вероятно, именно подобный момент и уловил отец, когда к нему в спальню зашел сын «посоветоваться» по поводу того, что пригласил далекого друга из России (что любопытно – из Санкт-Петербурга) на свою свадьбу. И уже тут, отец Георгия Бендемана, решил не упустить своего шанса, и «по полной программе» расквитаться «с обидчиком». (Т. е. другими словами, попытаться показать свою власть, и вернуть сына в надлежащее – то, как было раньше – подчинение). А так как причины, из-за которых он мог «реально» обвинить сына не было, то ему ничего не оставалось,-- как ее придумать.

«—Георг,-- сказал отец и растянул свой беззубый рот,-- послушай! Ты пришел ко

мне посоветоваться. Это, разумеется, делает тебе честь. Но это ничто, это хуже чем ничто, если ты не скажешь мне всей правды. Я не хочу касаться того, что сюда не относится. После смерти нашей дорогой мамочки творятся какие-то нехорошие дела… В нашем торговом заведении что-то от меня ускользает;… я уже не тот, что прежде, память ослабела, я уже не могу уследить за всем… смерть нашей мамочки повлияла на меня куда сильнее, чем на тебя. Но раз уж мы затронули этот вопрос в связи с твоим письмом, то прошу тебя, Георг, не лги мне… У тебя нет друга в Петербурге»208.

Сын пытается успокоить отца, уверяет, что, как бы то ни было, отец для него остается самым любимым и главным.

«--…тысяча друзей не заменит мне отца»,-- говорит он.

Затем, как мы уже заметили, укладывает отца в постель, заботливо укрывает его, и собирается потихоньку уйти, оставив отца одного. Т. е., по всей видимости, страх перед отцом в нем изжит еще не до конца, а потому он выбирает самое простое, что на тот момент ему видится – постараться поскорее уйти от отца. Другими словами – спрятаться. Словно, он еще ребенок (а Георг Бендеман предстает перед нами инфантильным невротиком), и, как ему кажется, единственная возможность избежать проявления власти отца (в данном случае власть отца проецируется в синонимическое родство со страхом сына) – это просто-напросто скрыться в другой комнате. Т. е., в любом месте, – где нет отца.

Однако, он явно недооценил своего родителя. Недооценил его влияние. Чем вскоре и поплатился.

«-- Ты меня хорошо укрыл?--…спросил отец, придавая, казалось, большое значение ответу.

-- Успокойся, я тебя хорошо укрыл.

-- Нет! — сразу же крикнул отец. Он отбросил одеяло с такой силой, что оно на мгновение взвилось вверх и развернулось, потом встал во весь рост в кровати…-- ты хотел меня навсегда укрыть, я это знаю… Но ты меня еще не укрыл. И если мои силы уже уходят, на тебя-то их хватит, хватит с избытком…»209.
Далее идет череда взаимных обвинений, упреков (хотя, надо заметить, «первая

скрипка» все же принадлежит отцу). И, наконец, как финал – заключительная реплика отца, в общем-то, и решившая исход противостояния отца и сына.

«-- …ты был невинным младенцем, но еще вернее то, что ты сущий дьявол! И потому знай: я приговариваю тебя к казни – казни водой!210.

И сын беспрекословно выполняет волю отца.

«Георг почувствовал, словно что-то гонит его вон из комнаты… выскочив из калитки, он… перебежал через улицу, устремляясь к реке. Вот он уже крепко… вцепился в перила, перекинул через них ноги… Держась слабеющими руками за перила, он выждал, когда появится автобус, который заглушит звук его падения… и отпустил руки…»211.

Что ж. Финал повествования более чем ужасен. И предопределен. Конечно же, предопределен. Прежде всего,-- наличием Эдипова комплекса у самого Франца Кафки. Автора.

И, тогда уже, достаточно сложно в чем-то упрекать героя его произведения «Приговор» -- Георга Бендемана. Да и в чем его упрекать? В малодушии?.. В трусости?.. В страхе?.. Но разве мог он поступить иначе, когда вся мотивированность его поведения изначально заложена в подсознание его же творческого родителя. Т. е. Франца Кафки.
«Превращение».

«Превращение»,-- это еще одно произведение Кафки, которое, (как и «Приговор»), вышло у него экспромтом.

(Напомним, что и «Приговор» и «Превращение» Кафка написал за ночь. Вернее, две ночи,– прошедшие через незначительный временной период друг от друга,– потребовались Ф. Кафке, чтобы сочинить два шедевра, уверенно нашедших свое место в рядах произведений мировой классики).

Что же представляет собой новелла «Превращение»? В чем ее концептуальная суть? Каково символическое значение данного произведения?

И тогда уже, «Превращение»,-- мы также попытаемся проанализировать в контексте заглавия данного пункта нашего исследования творчества Франца Кафки, а именно – влияния на его творчество – Эдипова комплекса.

И тогда уже, композиционная модель будет вырисовываться следующим образом.

Итак, существует (именно существует, кое-как сводя концы с концами) семья разорившегося коммерсанта г-на Замза. Он разорился еще пять лет назад и, с тех пор, все заботы о пропитании семьи – легли на плечи его сына (еще есть жена и дочь – Грета).

Сын – Грегор Замза (а речь, в новелле, большей частью именно о нем) поступил коммивояжером (торговцем сукном) к одному из кредиторов своего отца. И, в какой-то мере, это уже первое (пока что,-- предварительное и косвенное) свидетельство взаимоотношений отца с сыном. Потому как, работа,-- для Грегора,-- была -- «вынужденной». И, тем более, не любимой. (Кстати, о важности – и в первую очередь для самого Кафки – фигуры отца, свидетельствовало и то, что, на всем протяжении рассказа, он ни разу не упомянет имени отца своего главного героя. Тот будет, как бы, обезличен. Но это, как раз и свидетельствует только об одном – фигура отца Грегора Замзы,-- несет в себе, не иначе как, собирательный образ. Образ отца,-- как патриарха).

Итак, вероятно Грегор Замза, желая получить расположение властного отца – пошел на работу к одному из его кредиторов. Работу, позволим себе повториться, нелюбимую и абсолютно несвойственную его одухотворенной натуре. «Ах ты, Господи,-- подумал он,-- какую я выбрал хлопотную профессию! Изо дня в день в разъездах. Деловых волнений куда больше, чем на месте, в торговом доме, а кроме того, изволь терпеть тяготы дороги, думай о расписании поездов, мирясь с плохим, нерегулярным питанием, завязывай со все новыми и новыми людьми недолгие, никогда не бывающие сердечными отношения». Черт бы побрал все это!»212. Т. е., работа и, вероятно, вообще та деятельность, которой он занимается – в иные моменты и не вызывает ничего как только раздражения. Раздражения – никогда никому не высказываемого. Притом, что сама работа – а нам видится это именно так – ничего более как желание (а то и единственная возможность) заслужить «уважение» отца. Тем самым,-- вспомним Фрейда,-- встать с ним на один уровень. Показать свою значимость. А это и есть, один из способов, высвободиться от довлеющего над ребенком (пусть в данном случае и «повзрослевшим») Эдипового комплекса. Заключающегося, (в данном случае), в чрезмерно активном влиянии отца.

Причем, именно, эта самая «власть» отца – явно заставляет индивида корректировать свою судьбу в соответствии с таким вот влиянием. Достаточно неприятным,-- по сути. Но, по всей видимости,-- неизбежным.

Однако, пора и переходить к основной «завязке» сюжета. И она как раз происходит (т. е. имеется в виду сам факт того, что это случилось, и вообще могло произойти) – именно из-за невозможности,-- попробуем высказать такое предположение,-- из-за невозможности индивида (а в нашем случае речь идет, не иначе как, о невротике) выйти из-под влияния родителя. Из-под -- влияния отца. И даже, в большей степени, – именно вследствие осознания сего факта. Или обстоятельства.

«Проснувшись однажды утром после беспокойного сна (вот вам и первое, хотя бы и косвенное, упоминание о неврозе. С. З.), Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое»213.

Ситуация случилась действительно невероятно странная. Если не сказать катастрофическая. Все попытки Грегора Замза очнуться от сна (а какое-то время он, вероятно, еще надеялся, что это всего лишь сон) ни к чему не привели.

«Лежа на панцирно-твердой спине, он видел, стоило ему приподнять голову, свой коричневый, выпуклый, разделенный дугообразными чешуйками живот, на верхушке которого еле держалась готовое вот-вот окончательно сползти одеяло. Его многочисленные, убого тонкие по сравнению с остальным телом ножки беспомощно копошились у него перед глазами…

… «Хорошо бы еще поспать и забыть всю эту чепеху»,-- подумал он, но это было совершенно неосуществимо, он привык спать на правом боку, а в теперешнем своем состоянии он никак не мог принять этого положения. С какой бы силой ни поворачивался он на правый бок, он неизменно сваливался опять на спину. Закрыв глаза… он проделал это добрую сотню раз и отказался от этих попыток…»214.
В дальнейшем события развивались стремительным образом.

К нему в комнату пробуют «достучаться» три его родственника, плюс – сам управляющей фирмой, где трудился Грегор Замза, который пришел, обеспокоенный

отсутствием на работе сотрудника. (Вот вам, кстати, один из «фирменных» стилей Кафки. Там, где вполне можно обойтись «приходом» какого-нибудь сотрудника более низкого ранга – ведь и нужно-то только справиться, почему, мол, не вышел на работу сотрудник – Кафка посылает управляющего. Т. е., идет необъяснимое и абсурдное раздувание до того, казалось бы, «простой» ситуации. (Притом, что Грегор Замза мог элементарно проспать? Время-то было всего около семи утра). Правда, будильник его стоял на четырех, потому как необходимо было отправляться в очередную командировку.—Но все же, по всей видимости, тревога вполне могла быть и напрасной. Тем более, как мы узнаем, раннее (за все пять лет работы) Грегор ни разу не болел и не опаздывал. Да и сейчас, еще вполне мог наверстать «упущенное», собираясь сесть на более поздний поезд. И что, если бы он так сейчас и сделал? И столкнулся бы с управляющим в дверях?! «Интересный», получился бы, у них диалог. «Опаздываешь?!». – «Опаздываю!». «Так делать нехорошо!». – «Нехорошо». «Ну, беги, исправляй ошибку». – «Бегу!». И все. Ведь даже если допустить, что управляющий стал бы на него кричать – это бы ни к чему, кроме как, к еще большей задержке – не привело. А значит вновь – явно вырисовывавшаяся «ненужность», неоправданность подобного прихода. Прихода самого управляющего!.

И уже, видимо, как раз в гротескности подобной ситуации – Кафка нам и демонстрирует один из своих любимых приемов. Приемов возвеличивания рядовой ситуации – до абсурда. Абсурдности -- повествования. И оттого – столь узнаваем стиль Кафки. Своей непредсказуемостью. (Причем, если бы подобное встречалось в единичных случаях,-- что вполне можно найти у ряда других писателей,-- это еще и не было бы так незаметно. Но у Кафки, этой самой «абсурдности» встречается столько, – что все это, как раз и дает нам право говорить: о его отличности от других).

Итак, домой к Грегору Замза приходит управляющий. И после этого, попытки узнать, что же произошло с Грегором – возобновляются с новой силой. Силой желания.

Но вот только совпадало ли оно с тем, что было у самого Грегора Замза?

Как можно заметить – да. Он даже пытался что-то ответить, успокоить, и родителей и управляющего, уверить, что ничего страшного не произошло, он, мол, попросту проспал, и теперь наверстает упущенное, и даже вскоре попытается приблизиться к двери, но… У него ничего не получилось.

Его речь, в результате произошедшей с ним метаморфозы (кстати, на языке оригинала рукопись Кафки была озаглавлена именно как «The Metamorphosis»)215, столь странного превращения в жука (напомним, что, по мнению В. Набокова, именно в это насекомое превратился Г. Замза216) – его речь явно трансформировалась. И все попытки Грегора Замза, в чем-то убедить тех, кто был за дверью – остались безрезультатны. Да и дверь он открыть уже не мог. Ведь телом-то он превратился в жука. Пусть и относительно большого. (Тот же Набоков в своей лекции о творчестве Ф. Кафки приводит размеры этого полу-насекомого, полу-человека: «…около метра»217).

Однако, после множества неудачных попыток, дверь (бесшумно) все же поддается его усилиям; и дальше – начинается весь тот ужас и кошмар, который, в какой-то мере, и пытается донести до нас Кафка.

«Поскольку отворил он ее таким образом, его самого еще не было видно, когда дверь уже довольно широко отворилась. Сначала он должен был медленно обойти одну створку, а обойти ее нужно было с большой осторожностью, чтобы не шлепнуться на спину у самого входа в комнату. Он был еще занят этим трудным передвижением и, торопясь, ни на что больше не обращал внимания, как вдруг услышал громкое «О!» управляющего – оно прозвучало, как свист ветра,-- и увидел затем его самого: находясь ближе всех к двери, тот прижал ладонь к открытому рту и медленно пятился, словно его гнала какая-то невидимая, неодолимая сила. Мать -- … сначала, стиснув руки, взглянула на отца, а потом сделала два шага к Грегору и рухнула, разметав вокруг себя юбки, опустив к груди лицо, так что его совсем стало не видно. Отец… нерешительно оглядел гостиную, закрыл руками глаза и заплакал, и могучая грудь его сотряслась»218.

Что же хотел до нас донести Кафка,-- таким вот образом, явив взору присутствующих Грегора Замзу? Что могло скрываться и за его столь странным появлением в дверях и, главное, за реакцией на него родственников да управляющего?

Ну, прежде всего, здесь явно выделяется бессознательная мысль уже самого Кафки о своей ненужности в собственной семье. Напомним, что также, как и его герой – он жил

вместе с родителями. Правда, в отличие от Грегора Замза, у которого была только одна сестра – Грета, у Кафки их было целых три. И именно характер собственных

взаимоотношений в семье (отложившийся у него в бессознательном) Кафка спроецировал (сублимировал) на отношение к Грегору уже в семье того.

Ведь как могло идти повествование, если представить, что Франц Кафка был бы любим матерью и был бы «другом» отца? Вероятно, в таком случае (конечно, если допустить что он, тогда бы все равно занимался сочинительством, ибо раннее мы пришли к выводу, что подобные, как у него, взаимоотношения с отцом – были не только следствием Эдипового комплекса и уже отсюда – невроза, но уже и само его творчество являлось попыткой сублимировать состояние беспокойств и тревожности, вызванные тем же самым неврозом,-- см. исследование личности Кафки),-- и тогда, в таком случае, и мать и отец, как минимум, должны были показать первым делом свою любовь к сыну, которого постигло такое несчастье, проявить свое внимание к нему. Понимание его страдания. Уважение к его личности. Ведь, так или иначе, Грегор Замза искал поддержки у родителей. Он надеялся, что они смогут помочь, спасти его.

Ведь еще тогда, находясь за дверью и только услышав, что отец с матерью отдают распоряжение вызвать слесаря (чтобы открыть дверь) и врача – ему тот час же становится «гораздо спокойнее… речи его, правда,… не понимали… Но зато теперь поверили, что с ним твориться что-то неладное, и они были готовы ему помочь. Уверенность и твердость, с каким отдавались первые распоряжения, подействовали на него благотворно. Он чувствовал себя вновь приобщенным к людям и ждал и от врача и слесаря, не отделяя по существу одного от другого, удивительных свершений…»219.

Заметим – и слесарь и врач – в его теперешнем понимании было одно и то же. Т. е. это была помощь! Подтверждение того – что его не оставили в беде!

И этот момент невероятно важен для понимания личности самого Кафки. В нем самом – также, как и в герое написанного им произведения (герое – являющимся не иначе как проекцией бессознательного Франца Кафки), несмотря на, по всей видимости, более чем пугающую реальность – еще теплилась надежда на любовь к нему со стороны близких. По крайней мере – ему очень так хотелось. Хотелось, чтобы эта любовь была.

Действительность, правда, оказалась иной. И уже в последующих действиях семьи Грегора Замза – показан весь тот ужас (завуалированный личностью героя его

произведения), который мог ожидать и самого Франца Кафку. В случае, если бы с ним что-то такое произошло. Если бы он, например, потерял трудоспособность.

Сначала Грегор Замза узнает, что, оказывается, его обманывали. И деньги, которые он приносил домой (и которых, вероятно, как ему говорили, было всегда мало – что вынуждало его работать еще больше), так вот, часть этих денег (в тайне от него!) отец откладывал. На «черный» день220.

Затем сестра (та его некогда любимая сестра, которую он собирался – несмотря на предстоящие расходы, в какой-то мере несопоставимые с его заработком,-- отдать в консерваторию, таким образом, осуществив ее тайную мечту, и именно та сестра, в образе которой была представлена любимая Ф. Кафкой уже его сестра, младшая, Оттла), так вот сестра Грегора Замза – Грета (вместе с «подключившейся» чуть позже матерью) затеяли невероятную операцию – переставить мебель с комнаты Грегора – в гостиную221.

Мать Грегора Замза, правда, еще пытается как-то сопротивляться столь явному желанию дочери «освободить в комнате пространство». «… еще неизвестно (сказала мать) приятно ли Грегору, что мебель выносят. Ей… кажется, что ему это скорей неприятно… -- И разве… разве, убирая мебель, мы не показываем, что перестали надеяться на какое-либо улучшение и безжалостно предоставляем его самому себе?»222.

И Грегор еще надеется, что сестра послушается мать. Да он и действительно до этого момента слишком сильно любил сестру, чтобы усмотреть в ее действиях направленный против него вред. Он пытается размышлять, пытается увидеть в ее действиях оправданную необходимость, заботу о себе.

«Неужели ему в самом деле хотелось превратить свою теплую, уютно обставленную наследственной мебелью комнату в пещеру, где он, правда, мог бы беспрепятственно ползать во все стороны, но зато быстро и полностью забыл бы свое человеческое прошлое? Ведь он и теперь уже был близок к этому, и только голос матери, которого он давно не слышал, его встормошил. Ничего не следовало удалять; благотворное воздействие мебели на его состояние было необходимо; а если мебель мешала ему

бессмысленно ползать, то это шло ему не во вред, а на великую пользу»223.


Ну, и, наконец, как кульминация отношения к нему со стороны семьи, и в первую очередь, конечно же, отца (а отец, напомним, ключевая фигура в Эдиповом комплексе) – обстрел Грегора Замзы – своего рода бомбардировка – яблоками.

Напомним, как развивалась финальная сцена. (Несмотря на то, что по месту действия эта сцена расположена где-то в середине второй половины повествования, по своему характеру она более походит именно на один из заключительных аккордов, более чем ярко высвечивающих проявление – да и вообще существование – Эдипова комплекса).

Итак. Сестра проявляет несвойственную ей раннее настойчивость (больше схожую с типичным упрямством) в стремлении освободить комнату брата от мебели. «… сестра… (решив пойти наперекор матери. С. З.) стала настаивать на удалении не только сундука, но и вообще всей мебели…»224.

Мать Грегора, не в силах совладать с дочерью – подчиняется ей, и помогает (одной Грете не справиться) в столь неприятной для Грегора Замзы операции.

«Хотя Грегор все время твердил себе, что ничего особенного не происходит и что в квартире просто переставляют какую-то мебель, непрестанное хождение женщин, их… возгласы, звуки скребущей пол мебели – все это, как он вскоре признался себе, показалось ему огромным, всеохватывающим переполохом; и, втянув голову, прижав ноги к туловищу, а туловищем плотно прильнув к полу, он вынужден был сказать себе, что не выдержит этого долго. Они опустошали его комнату, отнимали у него все, что было ему дорого; сундук, где лежали его лобзик и другие инструменты, они уже вынесли; теперь двигали успевший уже продавить паркет письменный стол, за которым он готовил уроки, учась в торговом, в реальном и даже еще в народном училище… от усталости они работали уже молча и был слышен только тяжелый топот их ног»225.

В желании удержать хоть что-то от «разгрома», и, дождавшись, пока мать с сестрой оказались в смежной комнате – Грегор стремительно вскарабкивается на стену, с силой прижимаясь (прилепляясь) к стеклу висевшего там портрета. «По крайней мере этого портрета, целиком закрытого теперь Грегором, у него наверняка не отберет никто»226,-- думает бедняга.

А далее, события развиваются еще более стремительней. Мать с дочерью возвращаются в комнату. Несмотря на попытки дочери отвлечь ее внимание – мать внезапно замечает Грегора (вернее – того метрового жука, в которого он превратился) – и падает в обморок.

В неосознанном желании,-- хоть чем-то помочь лежащей без сознания матери – Грегор перемещается в другую комнату, куда сестра побежала за аптечными склянками. Там он внезапно оказывается ею замечен: «… она обернулась и испугалась, какой-то пузырек упал на пол и разбился;… Грета взяла столько пузырьков, сколько смогла захватить, и побежала к матери; дверь она захлопнула ногой. Теперь Грегор оказался отрезан от матери, которая по его вине была, возможно, близка к смерти...»227.

Причем, ситуация вскоре оказывается критическая: (оказавшись отрезанным) Грегор не может вернуться в свою комнату. И тут как на грех приходит отец.

И уже в первых словах отца – Грегор чувствует нависшую над ним угрозу. Угрозу – которая, вскоре, и реализуется в страшную погоню («… он побежал от отца, останавливаясь, как только отец останавливался, и спеша вперед, стоило лишь пошевелиться отцу… Грегор чувствовал, что… такой беготни он долго не выдержит; ведь если отец делал один шаг, то ему, Грегору, приходилось проделывать за это время бесчисленное множество движений. Одышка становилась все ощутимей…»)228, и ужасающий по своим дальнейшим последствиям (Грегор оказался тяжело ранен) обстрелом его яблоками: «… вдруг совсем рядом с ним упал и покатился впереди него какой-то брошенный сверху предмет. Это было яблоко; вдогонку за первым тотчас же полетело второе; Грегор в ужасе остановился; бежать дальше было бессмысленно, ибо отец решил бомбардировать его яблоками. Он наполнил карманы содержимым стоявшей на буфете вазы для фруктов и теперь, не очень-то тщательно целясь, швырял одно яблоко за другим. Как наэлектризованные, эти маленькие красные яблоки катались по полу и сталкивались друг с другом. Одно легко брошенное яблоко задело Грегору спину, но скатилось, не причинив ему вреда. Зато другое, пущенное сразу вслед, накрепко застряло в спине у Грегора. Грегор

хотел отползти подальше, как будто перемена места могла унять внезапную невероятную боль; но он почувствовал себя словно пригвожденным к полу и растянулся, теряя сознание»229.

Как мы видим – сцена действительно трагическая. И уже именно после ранения, которое он получит от отца – Грегор Замза вскоре умрет.

Причем, его смерти предшествовало окончательное предательство сестры. Напомним – той самой сестры, которая некогда – да и до сих пор – была им любима. «Любима» настолько, что Кафка (который, по видимому, действительно видел в ее образе – образ уже своей сестры Оттлы) записал в дневнике: «Любовь между братом и сестрой – повторение любви между мужем и женой»230.
В. Набоков, в своих лекциях по зарубежной литературе, где отдельную лекцию посвятил «Превращению» Кафки, так описал эту заключительную сцену.

«Сестра полностью разоблачила себя; окончательное ее предательство фатально для Грегора.

«-- Я не стану произносить при этом чудовище имя моего брата и скажу только: мы должны попытаться избавиться от него. […]

-- Мы должна попытаться избавиться от него,-- сказала сестра, обращаясь только к отцу, ибо мать ничего не слышала за свои кашлем,-- оно вас обоих погубит, вот увидите. Если так тяжело трудишься, как мы все, невмоготу еще и дома сносить эту вечную муку. Я тоже не могу больше.

И она разразилась такими рыданиями, что ее слезы скатились на лицо матери, которое сестра принялась вытирать машинальным движением рук». Отец и сестра согласны в том, что Грегор не понимает их, а посему договориться с ним о чем-либо невозможно.

«Пусть убирается отсюда! – воскликнула сестра. – Это единственный выход, отец. Ты должен только избавиться от мысли, что это Грегор. В том-то и состоит наше несчастье, что мы долго верили в это. Но какой же он Грегор? Будь он Грегор, он давно бы понял, что люди не могут жить вместе с таким животным, и сам ушел бы. Тогда бы у нас не было брата, но зато мы могли бы по-прежнему жить и чтить его память. А так это животное преследует нас, прогоняет жильцов, явно хочет занять всю квартиру и выбросить нас на улицу».

То, что он исчез как человеческое существо и как брат, а теперь должен исчезнуть как жук, стало смертельным ударом для Грегора. Слабый и искалеченный, он с огромным трудом уползает в свою комнату. В дверях он оборачивается, и последний его взгляд падает на спящую мать. «Как только он оказался в своей комнате, дверь поспешно захлопнули, заперли на задвижку, а потом на ключ. Внезапного шума, раздавшегося сзади, Грегор испугался так, что у него подкосились лапки. Это сестра так спешила. Она уже стояла наготове, потом легко метнулась вперед – Грегор даже не слышал, как она подошла, -- и, крикнув родителям: «Наконец-то!» – повернула ключ в замке». Очутившись в темноте, Грегор обнаруживает, что больше не может двигаться и, хотя ему больно, боль как будто уже проходит. «Сгнившего яблока в спине и образовавшегося вокруг него воспаления, которое успело покрыться пылью, он уже почти не ощущал. О своей семье он думал с нежностью и любовью. Он тоже считал, что должен исчезнуть, считал, пожалуй, еще решительней, чем сестра. В этом состоянии чистого и мирного раздумья он пребывал до тех пор, пока башенные часы не пробили три часа ночи. Потом голова его помимо воли совсем опустилась, и он слабо вздохнул в последний раз»231.

И уже вместо традиционной в подобных случаях скорби – словно наоборот освободившаяся «от груза» (которым в их понимании был Грегор Замза, или

вернее – то, во что он превратился) – эта семейка мещан (как их называл Набоков232) отправляется в мини-путешествие.

«… они покинули квартиру все вместе, чего уже много месяцев не делали, и поехали на трамвае за город. Вагон, в котором они сидели одни, был полон теплого солнца. Удобно откинувшись на своих сиденьях, они обсуждали виды на будущее, каковые при ближайшем рассмотрении оказывались совсем неплохими… Самым существенным образом улучшить их положение… могла… перемена квартиры; они решили снять… более уютную и… более подходящую… чем теперешняя, которую выбрал еще Грегор. Когда они так беседовали, господину и госпоже Замза при виде их все более оживляющейся дочери почти одновременно подумалось, что… она за последнее время расцвела и стала пышной красавицей. Приумолкнув и почти безотчетно перейдя на язык взглядов, они думали о том, что вот и пришло время подыскать ей хорошего мужа…»233.

Однако, если вернуться назад и попытаться проследить,-- что же нам показывает Кафка сценой с яблоками?

Как минимум вырисовываются три ее значения:

1. Страх сына перед силой «грозного» отца.

«— Что случилось? – были его первые слова; должно быть, вид Греты все ему выдал. Грета отвечала глухим голосом, она, очевидно, прижалась лицом к лицу к груди отца:

-- Мама упала в обморок, но ей уже лучше. Грегор вырвался.

-- Ведь я же этого ждал,-- сказал отец,-- ведь я же вам всегда об этом твердил, но вы женщины, никого не слушаете.

Грегору было ясно, что отец, превратно истолковав слишком скупые слова Греты, решил, что Грегор пустил в ход силу.

Поэтому теперь Грегор должен был попытаться как-то смягчить отца, ведь объяснятся с ним у него не было ни времени, ни возможности. И подбежав к двери своей комнаты, он прижался к ней, чтобы отец… сразу увидел, что Грегор исполнен готовности немедленно вернуться к себе и что не нужно, следовательно гнать его назад, а достаточно просто отворить дверь – и он сразу исчезнет…»234.

Что из этого получилось,-- мы уже знаем.

2. Желание отца показать свою власть над сыном.

«—А! – воскликнул он, как только вошел… Грегор отвел голову от двери и поднял ее навстречу отцу. Он никогда не представлял себе отца таким, каким сейчас увидел его;… неужели это был его отец? Тот самый человек, который прежде устало зарывался в постель, когда Грегор отправлялся в деловые поездки; который в вечера приездов встречал его дома в халате и, не в состоянии встать с кресла, только приподнимал руки в знак радости; а во время редких совместных прогулок в какое-нибудь воскресенье или по большим праздникам в наглухо застегнутом старом пальто, осторожно выставляя вперед костылик, шагал между Грегором и матерью, -- которые и сами-то двигались медленно, -- еще чуть-чуть медленней, чем они, и если хотел что-либо сказать, то почти всегда останавливался, чтобы собрать около себя своих провожатых. Сейчас он был довольно осанист; на нем был строгий синий мундир с золотыми пуговицами, какие носят банковские рассыльные; над высоким тугим воротником нависал жирный двойной подбородок; черные глаза глядели из-под кустистых бровей и живо; обычно растрепанные, седые волосы были безукоризненно

причесаны на пробор и напомажены. Он бросил на диван, дугой через всю комнату, с золотой монограммой какого-то, вероятно, банка и, спрятав руки в карманы брюк, отчего фалды длинного его мундира отогнулись назад, двинулся на Грегора с искаженным от злости лицом. Он, видимо, и сам не знал, как поступит; но он необычно высоко поднимал ноги, и Грегор поразился огромному размеру его подошв. Однако Грегор не стал мешкать, ведь он же с первого дня новой своей жизни знал, что отец считает единственно правильным относится к нему с величайшей строгостью»235.

И, наконец,

3. Заступничество матери.

«Грегор хотел отползти подальше, как будто перемена места могла унять невероятную боль; но он почувствовал себя словно пригвожденным к полу и растянулся, теряя сознание. Он успел увидеть только, как распахнулась дверь его комнаты и в гостиную, опережая кричавшую что-то сестру, влетела мать в нижней рубашке – сестра раздела ее, чтобы облегчить ей дыхание во время обморока; как мать подбежала к отцу и с нее, одна за другой, свалились на пол развязанные юбки и как она, спотыкаясь о юбки, бросилась отцу на грудь и, обнимая его, целиком слившись с ним, -- но тут зрение Грегора уже отказало, -- охватив ладонями затылок отца, взмолилась, чтобы он сохранил Грегору жизнь»236.

Т. е. наяву продемонстрированы все основные составляющие существования Эдипова комплекса.

Эдипового комплекса, во власти которого находился Франц Кафка; и того самого Эдипова комплекса, который незримо присутствует на страницах его произведений.

Причем, бесспорно – схожие мотивы противостояния отцу, стремления высвободиться из-под его влияния, показать свою значимость перед ним (т. е., все то, что мы рассматривали, и чему нашли подтверждение существования подобного к Ф. Кафки – см. пп.1. ст. «Психоанализ личности Ф. Кафки»), все это действительно встречается у героев сочинений Кафки. Например, у землемера К. («Замок») и Йозефа К. («Процесс»).

Так же, как и стремление найти новый сексуальный объект (как способ высвободиться из-под влияния Сверх-Я) – с легкостью находим у героев тех же произведений. (романы –

«Процесс» и «Замок»).

В «процессе», главный герой -- банковский клерк Йозеф К. -- затевает случайную (и неожиданную для него) интрижку с некой Лени. Лени – секретарь, сиделка, помощница адвоката, к которому пришел Йозеф К. (вместе со своим дядей) в надежде избежать судебного процесса.

«Кто-то, по видимому, оклеветал Йозефа К., потому что, не сделав ничего дурного, он попал под арест»237, -- так начинается знаменитый роман Кафки «Процесс».

На протяжении всего романа, главный герой пытается (безуспешно) выяснить, в чем же его обвиняют. И вот в надежде найти ответ – он приходит к адвокату, который как-то (надо заметить) вяло и неохотно берется за дело, но при этом – желая подчеркнуть свою значимость – намекает, что вхож в судебные инстанции. «На то я и адвокат, я бываю в судейских кругах, там говорят о разных процессах… Сами понимаете… что из этих знакомств я извлекаю большую пользу для своей клиентуры, и притом во многих отношениях, хотя говорить об этом не очень-то полагается»238.

Неожиданно в соседней комнате слышится звон разбитой посуды. Йозеф К. решает посмотреть, все ли там в порядке. И практически сразу (только выходит в прихожую) попадает в объятья сиделки адвоката Лени, которая, как оказывается, специально инсценировала весь этот звон – дабы заполучить молодого (впрочем, как и она сама) прокуратиста банка Йозефа К.239

«Она прижала к себе его голову, наклонилась над ней и стала целовать и кусать его шею, даже волосы на затылке.

-- Вы меня берете взамен той» (речь о невесте Йозефа К. фотокарточку которой она у него увидела. С. З.) – воскликнула она между поцелуями. – Вот видите, вы берете меня взамен!

Тут ее колено соскользнуло и, вскрикнув, она чуть не упала на ковер. К. обхватил ее, пытаясь удержать, но она потянула его за собой.

-- Теперь ты мой! – сказала она»240.


Несколько схожая ситуация наблюдается и в «Замке».

Главный герой романа «Замок» – землемер К. – поступает на работу в Замок, (расположенный рядом с деревней), но узнает, что в сам Замок попасть он не может. Т. е. его, вроде как, и пригласили на работу (землемером), – но не разрешают приступить к своим обязанностям. Причем, заработную плату, обязуются платить регулярно.

На всем протяжении (так и оставшегося незаконченным) романа – землемер К. бьется над разрешением абсурдности ситуации. (Схожий абсурд – даже можно сказать поэтика абсурда, присутствует и в романе «Процесс», и в романе «Америка», и почти во всех кафкианских новеллах, среди которых особо можно выделить: «Стук в ворота», «Верхом на ведре», «Описание одной схватки», «Супружеская пара», «Сосед», «Первая боль», «Коршун», «Блюмфельд, пожилой холостяк», «Отклоненное ходатайство»…).

Итак, землемер никак не может понять – почему же ему не разрешают встретиться с его работодателями. (Периодически – через посыльных – от тех приходят различные сумбурные, и противоречащие друг другу, распоряжения; которые, не только, еще больше запутывают К., но и незримо «питают» его в возникшем желании – и, в конечном итоге, в маниакальном стремлении – самому попасть в Замок; чтобы хотя бы, выяснить суть своей работы, да обязанностей).

И вот, в одну из попыток проникнуть в Замок (причем, что интересно – дорогу к Замку местные жители деревни, где остановился К. – показывать, напрочь, отказываются) землемер попадает в кабак, где знакомится с официанткой Фридой. Эта невзрачная девушка (как и Лени – в «Процессе», да и вообще, как и все женщины, с которыми встречается на страницах произведений Кафка), -- как оказывается, еще («по совместительству») и любовница Кламма – одного из чиновников Замка.

«Пиво разливала молоденькая девушка по имени Фрида. Это была невзрачная маленькая блондинка, с печальными глазами и запавшими щеками, но К. был поражен ее взглядом, полным особого превосходства. Когда ее глаза остановились на К., ему показалось, что она этим взглядом уже разрешила многие вопросы, касающиеся его… «Фрида, -- шепотом спросил К., -- вы очень хорошо знакомы с господином Кламмом?" «О да!» – сказала она, – очень хорошо». Она наклонилась к К. и игриво, как показалось К., поправила свою… открытую кремовую блузку, словно с чужого плеча попавшую на ее жалкое тельце… «—Ведь я его любовница»241.

Ну а дальше произошло то, что уже раннее (напомним, роман «Замок» последний, из 3-х романов написанных Кафкой) случилось и с сиделкой адвоката. («Процесс).

«Мой миленький! Сладкий мой!» – зашептала она, но даже не коснулась К., словно обессилев от любви, она лежала на спине, раскинув руки; видно, в этом состоянии счастливой влюбленности время ей казалось бесконечным, и она скорее зашептала, чем запела какую-то песенку. Вдруг она встрепенулась – К. все еще лежал неподвижно погруженный в свои мысли, -- и стала по-ребячески теребить его: «Иди же, здесь внизу можно задохнуться!» Они обнялись, маленькое тело горело в объятиях К.; в каком-то тумане, из которого К. все время безуспешно пытался выбраться, они прокатились несколько шагов, глухо ударились о двери Кламма и затихли в лужах пива и среди мусора на полу. И потекли часы, часы общего дыхания, общего сердцебиения, часы, когда К. непрерывно ощущал, что он заблудился или уже так далеко забрел на чужбину, как до него не забредал ни один человек, -- на чужбину, где самый воздух состоял из других частиц, чем дома, где можно было задохнуться от этой отчужденности, но ничего нельзя было сделать с ее бессмысленными соблазнами – только уходить в них все глубже, теряя все больше»242.

Но вот что удивительно – и роман «Процесс», и роман «Замок» – это уже, так сказать, более поздние произведения автора. (Над романом «Процесс» Кафка работал в период с августа 1914 – по январь 1915 гг243; а над романом «Замок» – в 1922 г.244). Тогда как, свой первый роман, «Америка» («Пропавший без вести») Франц Кафка писал еще в 1910 – 1911 гг.

Другими словами, помимо всех прочих отличий (поздняя проза Кафки уже более «выверенная»; это проза человека осознавшего безнадежность существования бытия, увидевшего зловещую непредсказуемость мира, человека, осознавшего, что все попытки найти свое место в этом мире – уже заранее обречены на провал), так вот, на примере сравнения раннего романа и его более поздних, мы уже можем проследить за некоей, если можно так сказать, эволюцией автора. Например, в контексте нашего предыдущего разговора о «поиске» сексуального объекта (более–менее реализованного и у землемера К. и у Йозефа К.) – у Карла Россмана («Америка») ни чего похожего не происходит.

Вернее, сама любовная «интрижка» (как и у К. с Фридой, и у Йозефа К. с Лени)

случается. И происходит она с некой Кларой Поллундер, дочерью влиятельного бизнесмена. Однако, как бы -- самого «сексуального контакта»,-- не происходит. Да и «интрижка» - та,-- какая-то «странноватая». Точнее, уже изначально заметно, что Карл Россман – явно избегает каких-либо, не более чем «дружеских», отношений с девицей Кларой Поллундер. А быть может – и попросту боится ее. (Кстати, на наш взгляд следует обратить внимание на фамилии главных героев. В фамилии Россман – корень «росс». Вполне напрашивается аналогия с другим однокоренным словом -- Россия. И тогда уже, по всей видимости, подобное – можно отнести к неким бессознательным мотивам, которые в ту пору занимали Кафку. Например, известно, что как раз в тот самый период,-- Кафка активно изучал творчество Достоевского; а также,-- и другие материалы, связанные с Россией. Например,-- мемуары и воспоминания о военных походах в Россию. Фамилия же Поллундер – имеет вполне явное происхождение от жаргонного слова: «Полундра» -- означающее сигнал опасности у моряков).

«-- После ужина, -- так сказала она, -- если вы не возражаете, сразу пойдем в мои комнаты… […] Карл… согласился с предложением Клары, хотя охотно включил бы в их общество и Поллундера…»245.

И, наконец, эта самая сцена с таким явным сексуальным окрасом. (Но без сексуального контакта).

Предшествовало ей то, что Карл и Клара решили уйти из гостиной (события происходят в доме г-на Поллундера, куда был приглашен Карл), и направляются в комнату Клары.

По пути девушка открывает одну из дверей, и говорит, что это комната специально выделена для Карла. Но предлагает не задерживаться, и пройти в ее комнату. (Заметим, что во всем огромном доме, с множеством комнат, электричество провели только в столовую, где и остались г-н Поллундер – отец Клары – с одним из своих приятелей – мистером Грином).

Итак, молодые люди пробираются по коридору – уже поздний вечер – со свечкой. Клара предлагает пройти ней в комнату, но Карл упрямится и явно показывает, что хотел бы остаться в выделенной ему комнате. Один.

Девушку такой расклад явно не устраивает.

«… в комнату торопливо вошла Клара. Явно рассерженная, она вскричала:

-- Что все это значит? – и хлопнула рукой по юбке. Карл решил ответить, когда она станет повежливей. Но Клара подошла к нему широким шагом, вскрикнув:

-- Так вы идете со мной или нет? – не то намеренно, не то просто от возбуждения толкнула его в грудь так, что он чуть было не свалился с окна, но, соскальзывая с подоконника, в последнюю минуту коснулся ногами пола.

-- Я едва не выпал из окна, -- сказал он укоризненно.

-- Жаль, что этого не случилось. Отчего вы такой непослушный? Вот возьму и толкну вас еще разок.

И она в самом деле обхватила его и, поскольку тело у нее было закалено спортом, донесла чуть не до окна; от неожиданности он сначала забыл о сопротивлении. Но потом опомнился, вывернулся из ее рук и обхватил ее за талию.

-- Ой, мне больно, -- тотчас сказала она. Но Карл решил больше ее не выпускать. Он, правда, позволял ей шагать в любую сторону, однако не отставал от нее и не выпускал. К тому же было совсем несложно удерживать ее, в таком-то узком платье.

-- Отпустите меня, -- шепнула она; ее разгоряченное лицо было так близко, что он с трудом различал его черты, – отпустите меня, и я покажу вам кое-что интересное.

«Почему она так взволновано дышит, -- думал Карл, -- ей же не больно, я ведь не сжимаю ее», -- и не стал размыкать руки. Как вдруг, после минутной безмолвной расслабленности, он опять всем телом ощутил ее растущее сопротивление, и она вырвалась, ловко перехватила его руки и обездвижила ноги с помощью каких-то неизвестных борцовских приемов, оттеснила его к стене, дыша на удивление глубоко и размерено. А у стены стояло канапе, на которое она уложила Карла, и сказала, не наклоняясь к нему слишком близко:

-- Теперь пошевелись, если сможешь.

-- Кошка, бешенная кошка! – только и смог крикнуть Карл, обуреваемый стыдом и яростью. – Сумасшедшая, бешенная кошка!

-- Не распускай язык, -- сказала она, и одна ее рука скользнула к его шее и сдавила ее так сильно, что Карлу оставалось только хватать ртом воздух, другую руку Клара поднесла к его щеке, как бы на пробу коснулась ее и снова отдернула – того и гляди, влепит пощечину…»246.

Т. е., как мы видим, девушка не только рассержена тем, что ее отвергли, но и явно желает мстить. По крайней мере, подсознательно, -- у нее именно такое желание. И произошло это вероятно потому, что сексуальное возбуждение,-- которое она испытала во время когда Карл ее обнимал, – не нашло своего дальнейшего продолжения в половом акте. А ведь какой мог получиться «порыв страсти»!

Вспомним землемера К. с Фридой и Йозефа К. с Лени. Во всех трех романах Кафки – девушки первые и проявляют интерес к главным героям, и затаскивают их в постель. (Хотя сама постель не более как метафора, ибо секс все время случается там же, где до того молодые люди как будто бы и «мирно» беседовали). Но, если со стороны и К., и Йозефа К. (да и Карла Россмана) в этих беседах явно прослеживалась цель что-либо узнать, выведать, навести справки, -- то для девиц (Лени, Фрида, Клара) все подобные разговоры – не более чем психологическая подготовка перед сексуальным контактом. (Такой, вот, своего рода, «настрой» на секс).

И, конечно же, герои произведений Кафки – никак не могли понять: что же такое произошло с девицами, с которыми за минуту до того,-- вроде как еще «мирно беседовали»? С чего это те так возбудились, что прямо таки набрасываются на них, увлекая заниматься «любовью»?

Впрочем, как следует из романов «Процесс» и «Замок» -- ни землемер К., ни Йозеф К. не только «не растерялись»,-- но и вполне охотно «воспользовались» подобным сексуальным желанием со стороны девушек. И только Карл Россман, этот несовершеннолетний мальчик (ему было всего 16; но, заметим, 16 – это 16 не сегодняшних юношей, которые уже знает о многом; а 16 – детей, живущих в начале прошлого века, когда почти все из них еще оставались достаточно инфантильны в сексуальном плане),-- явно не понимает, что же от него хочет девушка.

Впрочем, вспомним, что Карла Россмана родители из Европы отправили за океан (в Америку) после того, как его соблазнила служанка; и даже родила от него ребенка. (Хотя, заметим, сам Карл Россман – вероятно,-- он даже сам об этом намекает,--так ничего и не понял в самом «процессе»; для него все произошло -- как в тумане).

Итак, тогда, когда более взрослые К. и Йозеф К. (герои других произведений) без раздумий отзываются на возникшее у женщин сексуальное желание – 16-летний Карл Россман высказывает непонимание. Он «отказывается» что-либо понимать и тогда, когда, казалось, поведение девушки – уже целиком состоит из намеков «на возможную» (т. е., не только «допустимую», но и «ожидаемую») с ее стороны сексуальную близость.

Девушка с трудом справляется с нахлынувшим на нее сексуальным возбуждением; она из последних сил (с трудом сдерживаясь, чтобы здесь на него не набросится) приглашает Карла пройти именно в ее комнату, где, видимо, и собирается ему «отдаться». По всей видимости, у этой девицы явно были какие-то проблемы невротического характера. По крайней мере – осуществить «половой акт» с Карлом – она почему-то, по всей видимости, могла только в своей комнате. Куда, видимо, понимала, никто «без ее ведома» не зайдет. А значит,-- у нее как бы отпадут психологические барьеры, (страхи), сдерживающие ее сексуальное неистовство. Позволив ей вытворять с юношей все то, что она пожелает. Реализовать, быть может, свои самые «сокровенные» желания.

(А уже здесь, следует, пожалуй, вспомнить слова Фрейда об амбивалентности. И применив их в контексте мысли «о сексуальном желании и возбуждении» героини романа «Америка», -- вполне может заключить, что вся эта сексуальная «вакханалия» -- не иначе как сублимация нереализованных желаний и фантазий самого автора,--Франца Кафки. На тот момент,-- еще достаточно молодого человека (с, вполне можно допустить, «накопившимися сексуальными желаниями», не получающими реально «выхода», близости, с женщинами).

Потому и наделяет Кафка свою героиню властными желаниями сексуального лидерства. И хочет, чтобы она – выступала в роли, т. н., «первого номера».

Т. е., теперь не ее – будут «брать» (как видимо до этого делал богатый жених, Мак, который, собственно, и купил огромный особняк),-- а теперь именно ей будет позволено вытворять все тог, что она хочет. Что таится в глубинах ее (а, на самом деле, Кафки) глубинах подсознания. Именно за ней – будет право лидерства. Именно она – будет руководить «сексуальным процессом». Именно ей – будет подчиняться юноша. Делать все, что она захочет. Все что скажет. Или, вернее – прикажет.

И уже тут – более чем ярко проявляются (в случае с ней),-- и некие садо-мазохисткие акценты. Ибо, помимо желания властвовать, она точно также готова -- и подчиняться.

Но вот Карл Россман – не понимает ее. И уже понимает девушка – что Россман ее, просто-напросто, «обломал». Обманул. Обидел. Отверг. Унизил. Унизил – потому что отверг. Обманул – потому как,-- дал надежду (хотя, в большей мере, зарождению подобной «надежды» способствовало именно воспаленное воображение девушки, посчитавшей, что если к ней в гости приехал молодой человек, и если он согласился пройти в ее комнату – то значит он уже заранее согласен и на все, что она ему готова предложить).

И уже словно подтверждением наличия схожих (бессознательных) желаний у Кафки – может служить то, что герои его романов -- землемер «К.» и прокуратист «Йозеф К.» -- поддаются подобным желаниям со стороны «сексуально обеспокоенных» девиц – Фриды и Лени. Желаниям, о которых , – пишет Нейфельд в очерке «Достоевский». (Психоаналитический очерк, где рецензентом выступал профессор З. Фрейд247).

«Не только инцестуозная привязанность к матери противодействует изживанию сексуальности, но и зависимость от отцовского авторитета распространяет запрещение инцеста и на всякого рода сексуальную активность. Все это не давало возможность выявиться нормальному либидо и регрессировало к извращенности и «порочному сладострастию»248.

А вот в отношении Карла Россмана, вполне подходит следующее высказывание Нейфельда: «…два направления любви, создающие вместе нормальную любовь, -- телесное и сердечное, -- у инцестуозно связанных не совпадают после интенсивного действия инфантильного объекта. Интенсивность так велика, что сердечное влечение надолго приковывается к инфантильному объекту. Сексуальная деятельность таких людей должна уступить место сердечному влечению, и наступает ограничение в выборе объекта. Оставшаяся активной чувствительность ищет объекта, который не напоминал бы о запрещенных инцестуозных лицах. Любовная жизнь таких людей расходуется в двух направлениях, которые символизируются искусством как земная и небесная любовь. Где они любят, там не желают, а где желают, там не могут любить. Лучше нельзя охарактеризовать (подобное) сексуальное чувство… как… определением психической импотенции»249.

Так же Нейфельд упоминает о том, что за любого рода тиранией – скрывается «ненавистный отец»250. И именно этим объясняется желание избавления от тирании. Он пишет: «Только комплекс отца объясняет этот поступок, так как в бессознательном отец и царь – одно лицо, как это нам известно из множества снов здоровых людей и невротиков и из мифов и сказок. За тираном, которого Достоевский ради свободы хотел уничтожить, стоял ненавистный отец, мешавший осуществлению его инцестуозных желаний, которого

поэтому следовало убрать с дороги»251.

Т. е., исходя из анализа творчества Франца Кафки – мы вполне можем заключить о том, что мысль об избавлении от тирании, от власти отца – достаточно плотно «засела» в подсознании Кафки. И именно поэтому, герои, например, его романов: «Процесс» (Йозеф К.) и «Замок» (К.) не смиряются с существующим положением дел. Каждый из них (и К. и Йозеф К.) стремится каким-то образом избавиться от власти «шаблонных» порядков, навязываемых чиновничье-управленческим аппаратом. Землемер К.,-- все время пытается попасть в Замок; «пообщаться» с чиновниками; тем самым, давая понять, что установленные ими порядки, нормы и табу (по заведенным правилам, только чиновники Замка могли выбирать с кем им общаться; а инициатива со стороны жителей деревни, обслуживающих Замок, была не только запрещена, но и наказуема) на него не распространяются.

Йозеф К. точно также стремится «переговорить» с чиновниками судопроизводства, как бы показывая, что он нисколько не намерен обращать внимания на существующие правила и запреты, по которым «судьи» сами «приглашают» подсудимых. А равно и решают, кого из доселе «честных» людей – считать таковыми. Т. е., по их, чиновничьему мнению, -- преступившими закон.

«Начальники, солдаты, сторожа, полицейские и чиновники всякого рода – образцы отца…», -- отмечает Нейфельд252. И тогда уже становится более чем понятно – стремление и Йозефа К. и К. -- не прекращать своих попыток. Попыток, на каком-то этапе принимающих экзистенциальный характер, ибо помимо прочего – постоянный поиск героев этих двух гениальнейших романов – свидетельствует еще и о поиске вообще смысла жизни, поиске оправданности своего существования, необходимости его.

Иными словами,-- начав со стремления: высвободиться от инцестуозной зависимости, и желания -- избежать довлеющей над ними власти отца (Эдипов комплекс) – главные герои романов «Процесс» и «Замок» – Йозеф К. и К. – уже стремятся и к чему-то большему. Желанию вообще найти себя.

И наряду с уже существующей первой (подсознательной) целью проявления их

"упертости", настойчивости в достижении целей, -- на каком-то этапе присоединяется еще одна целевая задача: найти себя. И герои – становятся обречены на некий вечный поиск, с выраженной, к тому же, теологической подоплекой.

В итоге, «обогащенное» новыми желаниями подсознание героев этих произведений -- обрекает их на такое же вечное движение. Причем, на каком-то следующем этапе, они начинают понимать (вернее – неосознанно осознавать), что этот самый «поиск себя» – ни что иное, как стремление продемонстрировать (доказать) свою значимость. Тем самым, как бы стать на один уровень (с отцом). И тогда уже речь идет о таком психическом механизме, как идентификация (отождествление).

Волошинов пишет253: «Влечение человека к какому-нибудь лицу может пойти в двух направлениях. Можно стремится овладеть этим лицом; так, ребенок в период Эдипова комплекса стремится овладеть матерью. Но можно стремится отождествить себя с ним, совпасть с ним, стать таким же, как он, впитать его в себя. Именно таково отношение ребенка к отцу: он хочет быть как отец, уподобиться ему. Этот род отношений к объекту… связан с самою раннею оральною (ротовою) фазою развития ребенка и всего человеческого рода. В этой фазе ребенок (и доисторический человек) не знает другого подхода к объекту, кроме как поглощения; все, что представляется ему ценным, он стремится тотчас же захватить в свой рот и ввести его таким образом в свой организм. Стремление к подражанию является как бы психическим заместителем более древнего поглощения. Идентификацией (отождествлением) объясняется и возникновение «Идеал-Я» в душе человека.

Наибольшее значение для образования «Идеал-Я» имеет отождествление себя с отцом в период переживания Эдипова комплекса. Здесь ребенок впитывает в себя отца с его мужеством, с его угрозами, приказаниями, запретами. Отсюда суровые, жесткие тона в «Идеал-Я», в велениях совести, долга… «Ты должен» впервые звучало в душе человека, как голос отца в эпоху Эдипова комплекса; вместе с этим комплексом он вытесняется в бессознательное, откуда продолжает звучать как внутренний авторитет долга, как высшее, независимое от «Я», веление совести…».

Как отмечает Благовещенский254: «Первоначально малолетний мальчик испытывает любовь к матери, как к желаемому объекту, и к отцу, как к объекту восхищения, на которого он хотел бы походить, с которым он хотел бы идентифицироваться, то есть отождествиться с ним. Постепенно любовь к матери вызывает желание устранить отца, занять его место».

Но тогда уже, за стремлением демонстрации своей значительности будет скрываться ни что иное, как попытка (стремление) индивида выйти из Эдипова комплекса. В т. ч. и, как мы уже отмечали раннее, – за счет переориентации на новый сексуальный объект.

«С этого времени индивид должен посвятить себя великой задаче отхода от родителей, -- писал Фрейд255, -- и только после ее решения он может перестать быть ребенком, чтобы стать членом социального целого. Для сына задача состоит в том, чтобы отделить свои либидозные желания от матери и использовать их для выбора постороннего реального объекта любви и примириться с отцом, если он оставался с ним во вражде, или освободиться от его давления, если он в виде реакции на детский протест попал в подчинение к нему. Эти задачи стоят перед каждым; удивительно, как редко удается их решить идеальным образом, т. е. правильно в психологическом и социальном отношении. А невротикам это решение вообще не удается; сын всю свою жизнь склоняется перед авторитетом отца и не в состоянии перенести свое либидо на посторонний сексуальный объект».

Эти слова Фрейда, словно в который уж раз подтверждают,-- достаточно мучительные в своем роде,-- и стремление поиска главными героями романов Кафки. И – результаты его. Ни один из них – так и не добился разрешения мучившего его внутреннего конфликта. Ни одному из них – так и не удалось высвободиться из-под влияния отца. Ни кому из них, в конечном итоге, так и не удалось должным образом реализовать свое либидо. (Все девицы им попадались странные, да с печатью «временности», как бы изначально – «на один раз»).

И отсюда (вследствии подобного поведения – поиска -- у героев) – мы вполне можем заключить, что подобным желанием высвобождения от влияния Эдипова комплекса (отца с его запретами в виде Сверх-Я) был томим и сам автор, т. е. Франц Кафка. И уже тогда – «неудачи» героев его произведений – более чем больно,-- ранили и его самого.

Но другого пути у него не было.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница