Сергей зелинский психологический анализ личности и творчества франца кафки


Латентная гомосексуальность – как причина, определяющая характер отношений Кафки к людям, встречающимся в его жизни



страница3/10
Дата19.07.2016
Размер2.38 Mb.
ТипБиография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

3. Латентная гомосексуальность – как причина, определяющая характер отношений Кафки к людям, встречающимся в его жизни.
«По дороге домой, -- приводил слова Кафки в своей книге: «Франц Кафка. Узник абсолюта»98, быть может, самый близкий ему человек на протяжении более двадцати лет Макс Брод, -- после слов прощания, сожалею о своей фальши и скорблю о ее неизбежности. Цель: начать новую тетрадь, посвященную моим отношениям с Максом. То, о чем нельзя писать, мельтешит

перед глазами, и оптические помехи определяют результат».

В нашем исследовании личности Франца Кафки, мы, по всей видимости, подошли к одной из самых «загадочных» особенностей его характера, о которых он не только всячески стремился избавиться, но и любыми способами пытался хотя бы «заретушировать» призрачную известность о сем факте. Речь идет о гомосексуальности Ф. Кафки. Попытки самого Кафки не только избавиться, а после, по всей видимости, невозможности оного – хотя бы скрыть, -- вынуждают нас вставить перед гомосексуальностью еще одно слово: «латентная»; но, как бы то ни было, нам ничего не остается, как предположить, -

пусть о латентной, -- но гомосексуальности Кафки; и тогда уже именно она – будет являться ключевой позицией, определяющей характер отношений Кафки к людям.

Его окружающим.

Макс Брод, в своей книге о Кафке, всячески обходя «острые» углы, лавируя между желанием показать реальную действительность – заключающуюся в характере их

отношений – и возможной угрозой проявления подобных чувств со стороны восприятия их обществом,-- не только (вполне сознательно) завуалировал проявление подобных

чувств между ними, но и, словно бы специально, сделал все так, чтобы «правда» открылась только при самом тщательном сопоставлении известных фактов. Но, по всей

видимости, это было не только его желание, но и «суровая» необходимость. Ведь во времена Кафки и Брода – а это почти столетие назад – характер отношений к гомосексуальности в обществе был совсем иной, чем сейчас, когда не только абсолютно

терпимее относятся к этой «проблеме», но и согласно выработанной Всемирной Организацией Здравоохранения международной классификации болезней -- принятой во

всех цивилизованных странах—гомосексуальность уже перестала считаться «болезнью»99.

Кстати, достижение подобного результата в нашем исследовании, стало, по всей видимости, возможно, почти исключительно благодаря открытию психоанализа

Фрейдом.

Открытию, позволяющему, на основе анализа мельчайших деталей, сопоставить все данные, и получить единую картину столь «странной» дружбы между Кафкой и

Бродом.

И. С. Кон, в своей работе: «Гомосоциальность и гомосексуальность. О природе мужского общения»100 писал: «Вопрос о психологической природе мужского общения… и его сексуально-эротических аспектах (гомосексуальность)… привлекает к себе внимание исследователей…



Соотношение сексуальных и несексуальных отношений и

привязанностей выглядит сложным и изменчивым, его трактовка зависит от ценности господствующей культуры. До тех пор, пока однополая любовь оставалась не называемой, ученые избегали прямо говорить о сексуальных аспектах мужских… взаимоотношений.

Сексуально-эротические мотивы мужской дружбы и товарищества зачастую не осознавались не только как исследователями, но и участниками подобных отношений. Гетеросексуальным исследователям подобные мысли

просто не приходили в голову… Кроме того, мешали цензурные запреты…

В последние 15-20 лет маятник качнулся в противоположную сторону. Новые архивные данные и более тонкие методы исследования (… психоанализ)

позволили… литературоведам деконструировать множество биографий великих людей, обнаружив за многими вполне респектабельными и асексуальными дружескими отношениями не только гомоэротические чувства, но и реальные гомосексуальные связи…

…за любыми мужскими привязанностями стоит явный или тайный гомоэротизм».
Действительно, наше исследование – исследование уже XXI века – позволяет нам сделать предположения, о которых, быть может, раньше и трудно (дабы не навлечь на себя всяческие необоснованные обвинения) было упоминать. И тогда уже мы еще раз можем предположить о том, что характер «дружбы»

между Максом Бродом и Францем Кафкой был действительно странным.

Познакомившись друг с другом еще будучи студентами Немецкого Университета в Праге («Я познакомился с Францем Кафкой в первый год моего пребывания в университете, - пишет Макс Брод101, -- в 1902 / 1903 г., где-то в начале зимы. Франц, который был старше меня на год, учился в то время на втором курсе…»), а это 18 лет Кафке и 17 -- Броду, они с тех пор уже не

расставались до самой смерти Кафки (он ровно месяц не дожил до своего 41-летия) в 1924 году. Причем, с самых первых дней знакомства,-- встречались по два раза в день. Сначала они дожидались друг друга после работы (работали оба

где-то по полдня). Потом шли вместе домой. (Вернее, зачастую, Брод и дожидался Кафку – первым приходя на встречу – и провожал его до парадной). А, кроме того,

«друзья» встречались еще и вечером102.

Причем, казалось, в характере самих встреч не было ничего необычного. Франц Кафка и Макс Брод вместе гуляют – не в силах наговориться (и это при общеизвестной

«молчаливости» Кафки!) – по улицам. Вместе читают книги («Совместное чтение и разговоры о любимых авторах было первое, что нас сблизило…», -- вспоминал Брод103); Вместе (т. е. вдвоем!) ходят в походы. (Случалось, правда, они брали кое-кого

еще. Но это лишь, вероятно, с целью хоть как-то «разбавить» компанию, не допустив излишнего любопытства). Да и вообще создается впечатление, что друзья неразлучны… Т. е. вполне типичные отношения… Свойственные, однако, больше «влюбленным», нежели просто друзьям!

А если случалось – в основном Кафке – не прийти на встречу, то он писал другу записки. По мнению Брода, характер подобных записок «… является свидетельством безгранично богатого духа их автора, никогда не уступающего рутине и стандарту»104. Вполне соглашаясь с высказыванием Брода, можем предположить, что он свидетельствует и о кое-чем еще:

«Дорогой Макс!

Я чуть было не забыл об этом. Я должен сказать тебе, что не пойду завтра на выставку. Предпочитаю сидеть и заниматься. Сейчас было бы безответственно развлекаться, поскольку я надеюсь скоро получить докторский диплом… Твой Франц»105.


«Сейчас, дорогой друг, я не смогу выйти ни на минуту… С любовью. Франц»106.

«Дорогой Макс!

Прости меня, пожалуйста, за вчерашний вечер! Я приду к тебе в пять вечера. Мои извинения будут комичны, но ты в них поверишь. Твой Франц»107.

«Дорогой мой Макс!

…если ты готов зайти ко мне (я полагаю, в среду?), ты сможешь это сделать… Твой Франц»108.

«Мой дорогой Макс!

…моя прекрасная открытка -- … это мой поцелуй, переданный тебе, -- и на глазах у всего народа! Я полагаю, что у тебя все гораздо лучше, чем мне кажется. Вчера я подумал, что в этом была лишь моя вина, но я посчитал, что это не имеет особого значения, потому что впереди у нас целая жизнь… а что

еще ты можешь пожелать? Ночью, конечно, хочется гораздо большего. Но утром?»109.

Обратим внимание, что и Кафка и Брод всячески пытаются завуалировать свои отношения (по всей видимости, выходящие за рамки дружеских) именно «дружескими».

«Что за прекрасная дружба должна быть у нас», -- пишет110 Кафка Броду. Но вот уже следующая фраза наводит на одно предположение: «…если,-- добавляет Кафка,-- она начинается таким образом!»111. И через предложение после этого,-- «…Ночью, конечно, хочется гораздо большего. Но утром?»112.

А ведь именно после того как сделаешь что-то… («противоестественное»?), о чем в обществе бытует совсем иное (твоему?) мнение,-- не тогда ли, как раз, и возникает

чувство внутренней подавленности, вины, невероятного упадка сил…ухудшения настроения… А быть может и общего…разочарования…

«…Я бессилен и опустошен… и, собственно говоря, должен был размышлять только о том, почему у кого-то все же возникает хоть малейшее желание дотронуться до меня мизинцем…», – записал Кафка в своем дневнике113.

И тогда уже ко всем перечисленным нами раннее признакам появления у Кафки чувства вины, – бесспорно, относится и его латентная гомосексуальность.

Это то, от чего он хотел избываться. То, что ему мешало. И то, что, так или иначе, определяло характер взаимоотношений Франца Кафки с другими людьми.

Причем, с некоторыми из них, она сыграла злую шутку. Вспомним, что ни одна из его «возлюбленных» (Фелиция Бауэр, Грета Блох114; Юлия Вохрыцек115; Милена Есенская116; Дора Диамант117), так и не смогла заключить с ним брак. Причем, что интересно, в отношении всех немногочисленных женщин Кафки, инициатива не только подобного, (планируемого в перспективе будущего), союза, но и вообще встреч, исходила от них. Вернее, скорее всего, именно они,-- быть может, только за исключением Фелиции, -- сделали все возможное (зачастую это выглядело как непреднамеренное воздействия на подсознание Кафки), чтобы он, -- сначала обратил на них внимание, а после, и, -- сделал

первый шаг к «общению».

Вспомним по порядку.

Фелиция Бауэр.

С этой 25-тилетней118 девушкой 29-летний Кафка познакомился в гостях у Макса Брода, когда пришел к тому чтобы обсудить порядок размещения рассказов в готовящемся к печати своем первом сборнике: «Созерцание». Время было девять вечера119. Для патриархальной Австрии, заметим, достаточно поздно. И вот тут, как раз, он неожиданно встречает небольшую компанию родственников Брода, среди которых видит

и девушку, назвавшуюся Фелицией Бауэр. Чуть позже узнает, что, оказывается, ее двоюродный брат Макс Фридман, женат на сестре Брода,-- Софи120. И нам нечего не остается как предположить, что Брод (без сомнений), не только знал о приезде из Германии к ним в Прагу своих родственников, но и располагал сведениями, что с ними прибудет молодая и незамужняя девушка. Фелиция. Фелиция Бауэр.

И тогда уже, возникает вполне своевременный вопрос: не потому ли он позвал именно на это время своего друга Кафку? Ведь, как никто другой, Брод знал о душевном состоянии Кафки (который находился в глубоком творческом кризисе, а в ином случае – увлеченный исключительно литературой и ничего вокруг не замечающий кроме нее -- он вряд ли бы обратил внимание «на какую-то там» девушку). А потому и предположил, что

тот «увлечется» этой его одинокой родственницей (к тому же на вечере никого кроме самого Брода, его родителей, сестры с мужем, Кафки и этой самой «одинокой родственницы» как будто бы и не было). И еще. Зная о, мягко сказать, некрасивой внешности Фелиции, Макс Брод вполне мог предположить, что появившаяся у Кафки «заинтересованность» (если вдруг предположить что она появится) не перерастет в

какую-то «всепоглощающую» страсть.

(Впрочем, «красота», конечно, понятие относительное… Но уже здесь нам, вероятно, будет любопытна характеристика самого Кафки, данная этой «одинокой родственнице». И запись, которую он внес в дневник 20 августа 1912 г.121,-- как

нельзя кстати свидетельствует об этом. Сначала он отмечает, что его первая мысль при виде девушки была как о служанке (вероятно тут же подсознательно у него появилась

продолжение мысли, а именно: что же делает служанка за семейным столом?). Потом Кафка, как бы ненароком, замечает, что она его не только не заинтересовала, но и он даже

вынужден был примириться с ее присутствием. (Неужели начало проявляться «сопротивление»?). Но вот далее идут подробности, характер которых вроде бы и не оставляет шансов сомневаться в направленности мысли Кафки по отношению к этой девушки: «… Костлявое пустое лицо, открыто показывающее свою пустоту. Непокрытая шея. Накинутая кофта… Почти сломанный нос. Светлые, жестковатые, непривлекательные волосы, крепкий подбородок». Впрочем, дошедшие до нас фотографии Фелиции Б.122 как будто бы и не позволяют сомневаться в портрете,

нарисованным Кафкой).

Но если вновь вернуться к тем самым подсознательным мыслям Брода, то, по всей видимости, он вполне мог предполагать, что если у Фелиции с Кафкой и начнутся какие-

то отношения, то они (уже для Кафки и Брода) будут как нельзя кстати. Т. е. уже тогда «слишком дружеские» отношения между Бродом и Кафкой не вызовут и впредь никаких подозрений. К тому же у Брода, вероятно, уже появляются мысли о своем (когда-то же это должно произойти?) предполагаемом обручении. И последующей за ним свадьбе. А если бы он точно также женил «друга»? Тогда бы уже, по всей видимости, и им – общаться стало бы намного легче. Все-таки два женатых человека…Т. е. здесь уже, по всей видимости, спрятан и некий тайный умысел. Ну, или, по крайней мере, некая… «предсказуемость» событий. Будущих. Но уже ожидаемых. Ведь женись Кафка неизвестно на ком,-- и еще возьмет да, поддавшись «уговорам» жены, уедет куда-нибудь. Например, в Палестину (о которой, кстати, тот последнее время мечтал). Ну, или, допустим, в ту же Америку. (Которую, опять же, Кафка весьма боготворил. К тому же там жил его дядя, о котором Кафка периодически вспоминал в тех же самых дневниках. Да и о том, что мысль об Америке «плотно сидела» у Кафки в подсознании, свидетельствовало хотя бы то, что действие одного из его романов происходило именно там. За океаном. И быть может как никто другой из окружения Кафки Брод слишком хорошо об этом знал. А потому и вышедший после смерти Кафки роман "«Пропавший без вести» (название рукописи Кафки), Брод предпочел озаглавить именно как – «Америка».
Грета Блох.

С этой 21-однолетней девушкой123, Кафка (который был ее старше на восемь лет) познакомился, как ни странно, по просьбе Фелиции. Тогда между Кафкой и Фелицией произошло некое «охлаждение» отношений, и Грета,-- на тот момент, быть

может, «лучшая» подруга Фелиции (иную на такую «миссию» и не посылают),-- должна была попытаться «помирить» «влюбленных».

Что из этого вышло, мы уже знаем. Но любопытно, что поначалу Кафка, как вроде бы, и отчаянно сопротивляется тому, чтобы в его отношения с Фелицией вмешивался кто-то еще.

«Кафка неохотно соглашается на предполагаемую встречу, -- пишет Клод Давид124, --он… рассчитывал увидеть, как позднее об этом скажет сам, пожилую и нелюдимую женщину, возможно намеренную читать ему мораль». Но вместо этого является молодая девушка, причем, не только красивая, но и еще и

умная. (Что, как ни странно, все же относительная редкость).

А, кроме того, -- в своей новой знакомой Кафка обнаруживает чуткую и внимательную личность. Невероятно заинтересованную во всем, что он будет рассказывать. (Надо заметить, что, быть может, как раз этого и недоставало Кафке в

Фелиции. Ее заинтересованности. Заинтересованности слушательницы. Та же самая дневниковая запись от 24 января 1915 г.125, явно выражает более чем сожаление Кафки по этому поводу: «Я пытался читать ей вслух, фразы бестолково

топтались на месте, никакого контакта со слушательницей (Фелицией. С. З.) – лежала с закрытыми глазами на диване и молча слушала»).

И уже, быть может, вполне естественно можно предположить, что Франц Кафка увлечется своей новой знакомой. Причем, будет настолько искренен (в своих чувствах), что, как нам уже известно, чуть позже – после бурно начавшейся между ними переписки – одно из особо компрометирующих Кафку писем (с подачи той же Греты) попадет в руки Фелиции. Да и послужит расторжением уже состоявшейся, к тому времени, помолвки.

Кстати, что касается писем. Вернее переписки между Кафкой и Гретой Блох. Почти за один и тот же период, длившийся126 около года -- (первое письмо датировано

29 октябрем 1913 года, а последнее – 15 октябрем 1914 г.) -- Кафка напишет ей семьдесят писем! Тогда как своей «официальной» возлюбленной – Фелиции – только двадцать!


Юлия Вохрыцек.

В октябре 1918 года, переболевший бушующим в Европе после окончания 1-ой Мировой войны испанским гриппом, Кафка, опасаясь осложнений после болезни, берет в Агентстве по страхованию рабочих,-- где занимал должность помощника начальника отдела (в подчинении у него находилось почти семьдесят человек),-- отпуск, и поселяется в пансионе «Штюдль»127, в местечке Шелезен128, находящемся недалеко

от Праги.

Прибывает он туда в декабре 1918 года. Причем, обнаруживает, что является единственным пациентом. На Рождество он возвращается в Прагу, а когда в январе

следующего, 1919 года, приезжает в Шелезен вновь, то уже застает там одну – лишь только одну -- пациентку.

Ей то и оказывается 28-летняя Юлия Вохрыцек, дочь служки одной из пражских синагог129.

Самому Францу Кафке тогда шел тридцать шестой год. То есть, удивительная параллель: почти те же восемь лет разницы, как и с Гретой Блох.

Недаром в письме Максу Броду Кафка сравнивает Юлию В. с Гретой Б.130: «…любительница кино, оперетты и комедии, пудры и фиалок, которая обладает неисчерпаемой массой самых дерзких выражений на идишь… скорее веселая, чем грустная вот приблизительно какова она… и вместе с тем честная до глубины сердца, порядочная, бескорыстная – это большие достоинства для создания, которое физически не без красоты, но которое почти столь же незначительно, как мошка, порхающая вокруг

лампы… в этом и во всем остальном она похожа на мадемуазель Блох, которую ты, (весьма существенная деталь! Броду никогда никто не нравился из возлюбленных друга. С. З.), может быть, вспоминаешь с антипатией».

По всей видимости, стоит обратить некое особое внимание на последнюю фразу, где Кафка невольно упоминает об отношении Брода к Грете Блох. Как бы косвенно эта фраза может свидетельствовать (к вопросу) о той некой «загадочности» в дружбе между Бродом и Кафкой, на которую мы взяли смелость

обратить внимание.

Кстати,-- о Броде. Грета Блох, по всей видимости, ему могла не понравиться как из-за ее ума, так и из-за красоты. Да еще и молодости. По всей видимости, она являла собой тип женщины, которой вполне мог его друг и увлечься. Причем увлечься

серьезно. Но тогда уже, это вполне могло быть чревато своими последствиями. В какой-то мере,-- и невосполнимыми. (Опять же,-- для Брода. Ибо сам Кафка, как будто все время

остается индифферентным к отношениям между ними. Создается впечатление, что инициативу все время должен проявлять Брод. Впрочем, он, по всей видимости, и не против).

Однако это все уместно предположить, если иметь ввиду, совсем иной характер отношений между ними. Что же касается Кафки, то вполне может создаться впечатление, в своих отношениях с девушками, он словно проводит некий эксперимент, самым незадачливым образом, апробируя (на них) свое желание общения с женщинами. Как с таковыми. К тому же это-- какая никакая,-- но возможность (в случае, если допустить что,

пусть и латентная, но гомосексуальность, все же его беспокоила) попытаться выйти из-под влияния не только Брода, но и своего бессознательного. А, кроме того, его (хоть какие-то) отношения с женщинами (порой важна даже сама мысль возможности

подобных отношений) дают нам все основания говорить даже скорее о некой… бисексуальности Кафки. (Хотя это уже и больше вопрос формы, нежели сути).

К тому же, на самом деле, достаточно трудно предположить, чего же в Кафке было больше: гомо-, или гетеросексуальности?! Ведь, по всей видимости, гетеросексуальность тоже может быть достаточно скрытной… Но уже так или иначе можно сделать вывод, что характер взаимоотношений (если иметь ввиду сексуальный контекст) Кафки с Фелицией, Гретой, Юлией, Миленой и Дорой (все ли это его девушки?! По крайней мере, если не считать нескольких – эпизодических и достаточно странных «связей» с проститутками – пожалуй, и все), был более чем странным.

Тем более, вполне можно сделать предположение, что на самом деле, самих сексуальных связей со всеми ними, по всей видимости, было немного. (Если они еще и были?!). Например известно, что с Гретой, за год «общения» он вообще виделся только три раза131.

Но ведь и с другими, ненамного больше. Лишь быть может, с последними любимыми женщинами в его жизни, Миленой и Дорой, возникает какие никакие, но сексуальные отношения. И то, за исключением некоторых известных моментов, все остальное на уровне предположения.


Милена Есенская.

Кафке было тридцатьчетыре года, когда он встретился с 23-летней Миленой132. «Любви к Милене не суждено было угаснуть, -- пишет Клод Давид133, -- но период всепоглощающей страсти длиться лишь несколько месяцев… Эта любовь озарит мощным светом жизнь, утратившую надежду, но оставит ее затем еще более опустошенной чем когда бы то ни было».

Действительно, вполне можно предположить, что с Миленой Кафку захлестнула – а быть может и была основной побуждающей силой к «общению» с ней – страсть. «Всепоглощающая страсть», -- как отмечает Давид.

И это вполне возможно, учитывая личность Милены. «Бесстрашная, щедрая, властная, увлеченная, -- пишет о ней Клод Давид134, -- мало обращающая внимание на условность и правила», Милена не только внешне была похожа на подростка, но

и из-за ее слишком близкого общения с одной из своих подруг, ей приписывали лесбийские наклонности135. А ведь к тому же, она была замужем за приятелем Кафки – Эрнстом Поллаком136. Причем, по всей видимости, только Кафка не желал видеть эфемерности их брака. «Поллак, -- пишет Давид137, -- все больше и больше становится завсегдатаем кафе… открыто изменяет… жене…». Милена увлечена своей подругой Сташей Прохазковой.

«Девушки, – отмечает К. Давид138, -- охотно афишировали мальчишеские манеры». Зато Кафка убежден, что ее семья превосходна. «Живой огонь»

Милены, – пишет он Максу Броду, -- горит лишь для ее мужа»139.

К тому же Милена была не прочь «побаловаться» наркотиками. Два раза даже проходила курс добровольного лечения в клинике140. Да к тому же еще и чуть ли не год лежала в психиатрической лечебнице141. (Кстати, в той же

самой, куда чуть позже, будет помещена Юлия Вохрыцек 142).
Дора Диамант – последняя любовь Кафки. Познакомившись в лагере отдыха берлинского еврейского дома143, они оставались неразлучны все одиннадцать

месяцев, уготованные судьбой, до внезапной кончины Кафки от обострившегося туберкулеза.

К моменту их встречи, Кафке было сорок. Доре – девятнадцать144. Достаточно трудно сейчас судить, что на самом деле ему понравилось в этой скромной еврейской беженке?145 Быть может, ее молодость? Возможность с помощью нее

попытаться хоть как-то уцепиться за жизнь. Ведь ко времени своего общения с Дорой Кафка был уже тяжелобольной. Но как бы то не было, чуть позже он умрет в присутствии только двух людей: своего врача Роберта Клопштока, и Доры. Доры

Диамант.

Но уже как финальным аккордом, прозвучит наше предположение, что, быть может, все эти женщины, Кафке-то были… и не так чтобы очень нужны…

Просто, в какой-то мере, во-первых, он должен был следовать устоявшимся правилам, своего рода, модели проживания в социуме, в обществе. И в своем возрасте,-- Франц Кафка просто обязан был задуматься о возможной спутнице жизни. А кроме того, как бы то ни было, но его подобное одиночество вообще могло показаться кому-то и странным.

Особенно учитывая его слишком загадочную (неразлучную, а потому и загадочную) дружбу с Бродом. Ведь у кого-то, (кто их слишком близко знал), вполне могли зародится и подозрения, (а за ними и предположения), о нечто большем, сближающим этих двух «друзей». К тому же и поведение их больше напоминает именно

поведение влюбленных, нежели просто друзей. Чего стоит только обмен «записочками»?!

Хотя даже если и опустить этот факт (сославшись, например, на то, что, попросту не было телефона – хотя и у Кафки, и у Брода на работе таковые уже стояли), то даже того, что написано в этих самых записках, вполне хватит, что б подтвердить наше предположение. Ну не общаются так просто друзья, и все тут!


Впрочем,-- про друзей. Зигмунд Фрейд в работе: «Методика и техника психоанализа», (быть может, и имея ввиду нечто похожее, но, безусловно, без какой-либо конкретики в адрес наших героев,-- хотя было бы заманчиво предположить,

что,-- жившие в одно время и в одном городе,-- Кафка и Фрейд знали о существовании друг друга) писал146: « …все чувства и отношения, оцениваемые в жизни как симпатия,

дружба, доверие и т. п., генетически связаны с сексуальностью…».

А в своей работе «Три очерка по теории сексуальности», Фрейд замечает, что147: «…У всех невротиков (без исключения) находятся в бессознательной душевной жизни стремления к инверсии, фиксации либидо на лицах своего пола…». И далее148: «Инвертированный мужчина не может устоять

перед очарованием, исходящим от мужских свойств тела и души, он сам себя чувствует женщиной и ищет мужчину».

Таким образом, по мнению Фрейда149: «…удается доказать наличие гомосексуальных побуждений у каждого невротика…».

А не к этим ли самым «невротикам» принадлежал и Кафка?..

4. Кафка. Сублимация в литературное творчество – как способ защиты от влияния бессознательного.
4. 1. Невроз. Под властью внутренних противоречий.
«Бессонная ночь. Уже третья подряд. Я… засыпаю, но спустя час просыпаюсь, словно сунул голову в несуществующую дыру. Сон полностью отлетает, у меня ощущение, будто я совсем не спал или сном был объят лишь поверхностный слой моего существа, я должен начать работу по засыпанию сначала и чувствую, что сон отвергает мои попытки. И с этого момента всю

ночь часов до пяти я как будто и сплю, и вместе с тем яркие сны не дают мне заснуть. Я как бы формально сплю «около» себя, в то время как сам я должен биться со снами. Часам к пяти последние остатки сна уничтожены, я только грежу, и это изнуряет еще больше, чем бодрствование. Короче говоря, всю ночь

я провожу в том состоянии, в каком здоровый человек пребывает лишь минуту перед тем, как заснуть…», -- это одна из ранних записей в дневнике, сделанная 2 октября 1911 г.150.

Напомним, что на тот момент Францу Кафке было 28 лет. Вести дневник он начал чуть более года назад. Но это ничуть не означает, что схожих состояний у него не было раньше. Как косвенное свидетельство, самые первые строчки в дневнике, слегка завуалированные набросками романа, да размышлениями о некой танцовщице Эдуардовой, навеянными, вероятно, недавним посещением гастролировавшего в Праге Петербургского имперского балета151: «…Наконец-то после пяти месяцев жизни, в

течении которых я не смог написать ничего такого, чем был бы доволен… я надумал…поговорить с самим собой. На это я еще способен… здесь еще можно что-то выбить из той копны соломы, в которую я превратился за эти пять месяцев и судьба

которой, кажется, в том, чтобы летом ее подожгли и она сгорела… Пускай бы это случилось со мной»…»152.

Уже тогда развивающийся у Кафки невроз, служил причиной возникновения и различных страхов, и разного рода беспокойств, тревожности, неуверенности, да и, на наш взгляд, той (излишней?) самокритичности, которая была для него столь характерна.

Но если поначалу записи, словно и не выдают мучавшего его состояния нервозности (хотя заметим, на наш взгляд это все же некая «маска», необходимость появления которой навеяна подсознательными размышлениями: в каком «ключе»

необходимо вести дневник? Стоит ли записывать в него что-то сокровенное?),-- то уже позже, он, беззаговорочно, отдается захлестнувшей силе страданий.

А быть может, просто (раздирающие его) внутренние противоречия становятся настолько сильны, что он даже и не пытается сдерживаться. Не может. Даже если бы еще того и желал. И когда этот пожар, этот пожирающий его изнутри вулкан страданий, тревог и противоречий становится действительно невыносимым -- Кафка подсознательно готов принять любую помощь. С чьей бы стороны она не поступала…


И тогда он обращается к тому единственному, во что безоговорочно верит. К своему творчеству. А на страницы дневников – выплескивается, эта, сдерживаемая доселе, боль. Боль, которую уже и невозможно терпеть.

И постепенно, чуть ли не каждую страницу дневника, заполняют записи о тех душевных терзаниях, которые способны испытывать (да, быть может, уже они и являются

непременной сестрой, подругой, спутницей, предвестницей – гениальности?!) только невероятно чуткие и ранимые люди.

К коим бесспорно принадлежал Франц Кафка. Человек – боль. Человек – страдание. Человек – несчастье…


«…бессилие, не в силах спать, не в силах бодрствовать, не в силах переносить жизнь…»153.

«Я сосуд, я не окреп. Пустой сосуд, еще целый, но уже погребенный под осколками…»154.

«Страх, который я всюду испытываю… он возникает прямо передо мной, во мне буквально все вымирает…

Какой чудовищный мир тесниться в моей голове!.. как мне освободиться от него…»155.

«… Неспособность… выносить жизнь, не способность жить… я… не способен выносить натиска…собственной жизни…бессонницы, близости безумия…»156.

«… слабость, самоуничтожение, прорывающиеся из-под земли языки адского пламени…»157.

«…Мысли о самоубийстве…»158.

«Не могу больше писать. Я у последней черты, пред которой мне, наверное, …придется сидеть годами, чтобы затем, может быть, начать новую вещь, которая опять останется незаконченной…»159.

«Как уходит время… Я не могу пробиться. Одна страница мне иной раз удается, но я не могу держаться, на следующий день я бессилен»160.

«Сплошная несостоятельность»161.

«…Я не думаю, будто есть люди, чье внутреннее состояние подобно моему, тем не менее я могу представить себе таких людей, но чтобы вокруг их головы все время летал, как вокруг моей, незримый ворон, этого я себе даже и представить не могу»162.
Кафка мучился, переживал, пытался разорвать путы обволакивающего его безумия и… не мог высвободиться из-под груза навалившегося страдания. Именно, на наш взгляд,

ко всем этим «попыткам высвобождения», можно было отнести и неожиданное увлечение его ивритом163, и вообще еврейской религиозной культурой (потратив на это несколько

лет, чуть позже он не только напрочь отвергнет дальнейшую перспективу подобных попыток, но и, казалось, уже при подобной мысли будет переполняться недовольством,

раздражительностью, злобой…); и мысли о занятии сельскохозяйственным трудом («…брат собирался, -- приводит Клод Давид164 слова сестры Ф. Кафки Оттлы, -- … купить себе небольшой клочок земли, чтобы заниматься выращиванием картофеля…»); и увлечение философией165; и попытки найти спасение в психоанализе166, (кстати, напомним еще раз, что Кафка, как и Фрейд, в то время – в начале XX века – оба жили в одном городе); и мысли (так неудачно воплощавшиеся в жизнь) о браке. Быть может даже «увлечение» театром (а он, как помним, одно время, быть может, даже «слишком часто» посещал приезжавшие в Прагу театральные труппы)167. Периодические, «и внезапные»,-- поездки за город (иногда выливавшиеся в целые мини-путешествия)168.

И, что уже бесспорно и несомненно – его литературное творчество, в котором он по праву (и мы это постараемся обосновать в следующей части – 4. 2.) искал спасение от

своего невроза. Литературное творчество, -- одной из форм (или способов, возможностей) которого, был дневник.

«Одно из преимуществ ведения дневника состоит в том, что с успокоительной ясностью осознаешь перемены, которым ты непрестанно подвержен и в которые ты, в общем и целом, конечно веришь, догадываешься о них и признаешь их, но всякий раз

именно тогда невольно отрицаешь, когда дело доходит до того, чтобы из этого признания почерпнуть надежду или покой. В дневнике находишь доказательства того, что даже в

состояниях, которые сегодня кажутся невыносимыми, ты жил, смотрел вокруг и записывал свои наблюдения, что таким образом, вот эта правая рука двигалась, как сегодня, когда ты благодаря возможности обозреть тогдашнее состояние, правда,

поумнел, но с тем большим основанием ты должен признать бесстрашие своего тогдашнего стремления, сохранившегося, несмотря на полное неведенение»169.


Однако, вернемся к неврозу. Фрейд видел образование симптома невроза в том, что «какой-то душевный процесс не прошел до конца нормальным образом, так что он не мог

стать сознательным. Симптом представляет собой заместитель того, что не осуществилось»170. Другими словами, в основе нервных заболеваний, лежат некие психические процессы, не доходящие до сознания. А значит, «смысл симптомов всегда

бессознателен»171. И уже как следствие – эти психические процессы были когда-либо пережиты человеком (Кафкой?), и после чего – благополучно забыты. Или, если быть

точнее, -- намеренно забыты им. Впоследствии того, что, как писал Волошинов172: «…его сознание, по каким-либо причинам, или боится, или стыдиться самого воспоминания о них. Не проникая в сознание, эти забытые переживания не могут быть

нормально изжиты и отреагированы (разряжены); они-то и вызывают болезненные

симптомы…».

Вероятно, можно предположить, что нечто схожее мы наблюдаем и у Кафки. По крайней мере, подобное объяснение может быть проецировано и на его личность еще и по той причине (одной из?), что у Кафки был классический (прямо

таки «Фрейдовский») случай взаимоотношения с отцом, Германом Кафкой.

Ничуть не желая повторять то, что мы уже упоминали на страницах данного исследования (и в том числе части 1.1), заметим, сославшись на работу Иоахима Холя «Невротический конфликт»173, что: «Невротический симптом является попыткой разрешения ключевого конфликта…Согласно Фрейду ключевой

конфликт в жизни индивида происходит в детском возрасте… Фрейд назвал этот конфликт «Эдиповым комплексом» и считал его… «конфликтом, лежащим в основе

невроза…».

«Этот конфликт оборачивается неврозом174, -- пишет далее Холь, -- в том случае, если под давлением возросших потребностей… отказывают некогда эффективные

приемы психологической переработки переживаний… выражением этого состояния являются те или иные симптомы, а на уровне переживаний – душевные муки и страдания». К которым, заметим, Кафка был предрасположен на протяжении всей жизни. И в конечном итоге все это (наряду с существовавшим у него неврозом) могло вылиться

в его последующую болезнь (туберкулез, -- и приведший к летальному исходу), в возникновении которой он сам видел психосоматическую причину. «Кровохарканье, начавшееся в августе, писал Макс Брод175, -- Франц считал вызванным психическим расстройством. Я нашел в моем дневнике записи, которые, без сомнения, подтверждают это: «24 августа 1917. Признаки болезни Кафки. Он настаивает на том, что это нервное, появившееся для того, чтобы спасти его от женитьбы»…болезнь была… результатом многолетнего стресса, усилий,

направленных на то, чтобы дать возможность развернуться своему

писательскому дару вопреки затруднениям, которые были вызваны нелюбимой

работой и неудавшимися планами женитьбы».

Ко всему уже вышеперечисленному, на наш взгляд, можно

добавить, что именно скрытность Кафки, его глубокая погруженность исключительно вглубь себя, препятствовали тому, чтобы поместить его страх и т. п. симптомы развивавшейся истерии в тяжелое душевное изгнание. «Найти выход из этого изгнания, -- писал Волошинов176, -- такое изолированное

переживание не может: ведь нормальным выходом для него было бы какое-нибудь действие, поступок или хотя бы слова и разумные доводы сознания. Все эти выходы закрыты. Сдавленное со всех сторон… изолированное переживание начинает искать выходов на ненормальных путях, где оно может остаться не

узнанным, -- например, -- …в беспричинных приступах страха… Таким-то путем и образуется симптом истерии».

Кроме того, Фрейд полагал177, что: «…невротические симптомы являются замещением сексуального удовлетворения…».

И это, как ничто иное, применимо по отношению к нашему

исследованию, ибо взаимоотношение Кафки с женщинами, и именно в плане удовлетворения желания (либидо) носили достаточно вымученный характер.

По всей видимости, можно даже признать, что собственно сексуальных отношений с женщинами (в прямом значении этого слова) у Кафки было не так много (вопрос – были ли вообще?). Но даже если они все таки были (по крайней мере, и на Фелицию, и на Милену есть некие ссылки в дневнике, которые при

должном желании – если закрыть глаза на «правильность» интерпретации -- можно отнести к неким доказательством сего факта), то оставляли в душе Кафки не слишком-то и положительные эмоции.

По крайней мере, ставится под сомнение немного натянутая реакция, так сказать «послесловие, после (реального? абстрактного? неудавшегося?…) сексуального акта.

«Несчастная ночь… Кроме как в Цукмантеле (не совсем удачный «опыт» с гувернанткой. С. З.), я никогда еще не был близок с женщиной. Потом еще со швейцаркой в Риве. Первая была женщиной. Я неопытный, вторая была ребенком, я совершенно растерянный. С Ф(елицией) я был близок только в

письмах, по человечески же лишь два дня назад, -- записал Кафка в дневник 6 июля 1916 года178, когда, напомним, ему было 33 года. – Все совсем не так ясно, сомнения остались…», -- о каких сомнениях он говорит? Не о тех ли, кои и предположили чуть выше и мы?

Или. «Утром я думал: «Таким образом ты, наверное, сможешь жить, только оберегай теперь эту жизнь от женщин…»179.

И, наконец, поистине, на наш взгляд, цитата, как бы подводящая итог размышлений Кафки о сексуальных отношениях. Цитата, относящаяся к периоду необходимости Кафки выбора между его прежней жизнью, (а значит – одиночеством), и

появлением в его жизни Фелиции Б. Т. е. уже неким размышлением на тему какую «плату» он должен заплатить за свое желание жить в браке (брак – как способ избавления от одиночества?) с женщиной. «Коитус как кара за счастье

быть вместе. Жить по возможности аскетически, аскетичней, чем холостяк, -- это единственная возможность для меня переносить брак. Но для нее?..»180.
4.2. Сублимация в литературное творчество – как способ защиты психики.

На наш взгляд, почти без всякого сомнения верно то, что способность (вернее – необходимость) Франца Кафки заниматься литературным творчеством,-- базируется в подсознательном желании «решить» те проблемы, которые бушевали внутри него.

В первую очередь это (позволим себе повториться) -- беспокойство, различные состояния тревожности, неуверенность в себе; а отсюда,-- самокритика, чувство вины

(берущее начало в Эдиповом комплексе), и то невероятное чувство одиночества, которое, по его словам, -- (мысли, вероятно, были навеяны произведениями Достоевского; столь, заметим, любимого им), – можно было «назвать только русским»181.

В общем, перед нами проявление той симптоматики, которая, – как выяснили мы раннее – относится к характеру наличия в индивиде невроза.

И уже тогда можно заключить, что именно как попытку «избавления от невроза»,-- (бессознательно; да, впрочем, и сознательно),-- рассматривал Франц Кафка свои занятия литературным творчеством.

Но, помимо того, к неврозу способны привести и нереализованные сексуальные желания, (либидо), которые – вступая в конфронтацию с «Сверх-Я» (с его – иной раз – «мнимыми» запретами) – оказывались вытесненными в бессознательное. Что (при должном уровне «активации),-- и приводило к развитию невроза.

«… люди заболевают, – писал Фрейд в «Введении в психоанализ»182, если им нельзя реально удовлетворить свою физическую потребность вследствие внешних препятствий… тогда они бегут в болезнь, чтобы с ее помощью найти замещение недостающего удовлетворения…, …в симптомах болезни проявляется часть сексуальной деятельности больного или же вся его сексуальная жизнь. Главная тенденция этих симптомов – отстранение больного от реального мира…».

Вспомним, в варианте с Кафкой, его прямо-таки «вымученные» контакты с внешним миром.

И, по всей видимости, невроз, под властью которого он находился, принял бы еще более угрожающую форму, если бы Кафка не обладал, как выразился Фрейд, имея в виду всех художников в целом: «…загадочным для нас художественным дарованием».

«… Мы, люди, -- писал Фрейд183, -- находящиеся под давлением наших внутренних вытеснений, находим действительность… неудовлетворительной и потому ведем жизнь в мире фантазий, в котором… стараемся сгладить недостатки реального мира, воображая себе исполнение наших желаний. В этих фантазиях воплощается много настоящих конституциональных свойств личности и много вытесненных стремлений. Энергичный и пользующийся успехом человек – это тот, которому удается… воплощать свои фантазии-

желания в действительность. Где это не удается, вследствие препятствий со стороны внешнего мира и вследствие слабости самого индивидуума, там наступает отход от действительности, индивидуум уходит в свой более удовлетворяющий его фантастический мир. В случае заболевания это содержание фантастического мира выражается в симптомах…

При известных благоприятных условиях субъекту еще удается найти, исходя из своих фантазий, другой путь в реальный мир вместо того, чтобы уйти из этого реального мира. Если враждебная действительности личность обладает… загадочным для нас художественным дарованием, она может

выражать свои фантазии не симптомами болезни, а художественными творениями, избегая этим невроза и возвращаясь таким обходным путем к действительности».

Но, к сожалению, Кафке с помощью своего литературного творчества удавалось лишь отдалить (заглушив на миг, после чего его прежнее состояние возвращалось снова) наступление невроза. И все-таки он сам осознавал, что творчество – его единственная возможность, -- быть может, даже и вообще -- выжить.

«Вот уже несколько дней пишу…, -- сделал он запись в дневнике 15 августа 1914 г.184, -- Только на этом пути для меня возможно выздоровление».

«…Писать буду, несмотря ни на что, …-- это моя борьба за

самосохранение»185.

«… Я… чувствую себя беспомощным и чужим. Но твердость, которую придает мне хоть что-то написанное, бесспорна и чудесна…»186.

Однако, кошмары Кафки, по всей видимости, действительно страшны. И литература – действительно выход, способ избавиться он них.

«У меня огромная потребность… полностью излить на бумаге все мое жуткое состояние и, так же как оно исходит из глубин, излить в глубь бумаги или написать так, чтобы я мог написанное втянуть в себя»187.

И при этом, словно почувствовав, что подобный способ (творчество) действительно «помогает», Кафка не только хватается за него как за «спасительную соломинку», но и готов пожертвовать всем тем, что дает цивилизация, и сознательно (подсознательно?) вырвать себя из общества. Дабы предаваться своему, пожалуй, единственно любимому занятию.

Хотя, заметим, это еще и необходимость. Необходимость избавления от внутренних проблем. Но Кафке, уже как бы, и не остается возможности для сомнений. Он словно вынужденно обрывает пути назад. И становится, таким образом, «заложником»

своего творчества. Ибо, почувствовав первое улучшение состояния после литературного опыта, уже вынужденно стремиться добиться и дальше того же. Тем более, что окончательного улучшения как бы и не наступает. И стоит Кафке только ослабить попытки -– как все те невротические состояния (от которых он надеялся что избавился) вновь заявляют о себе. И тогда уже приходится только писать, изливая (проецируя) таким образом на бумагу все свои внутренние тревоги, страхи, беспокойства, и тем самым они сублимируются в его творчество,-- а значит,-- наступает пусть и временное, но улучшение состояния.

«С литературной точки зрения моя судьба очень проста. Желание изобразить мою исполненную фантазий внутреннюю жизнь сделало несущественным все другое… Ничто другое никогда не могло меня удовлетворить…»188.
И он словно «смакует», экспериментирует, пытается с разных сторон подойти к столь внезапно открывшемуся пути к спасению.

Иной раз, быть может, и до конца не осознавая, что это его единственный путь, и быть может, где-то в глубине души еще надеясь на новые, т. е. какие-либо другие варианты.

Хотя, заметим, с подобной иллюзией, он действительно вскоре расстается. И она еще будет несколько раз периодически «всплывать» в его подсознании, пока, наконец, окончательно не угаснет.

«Для меня всегда непостижимо, что почти каждый, кто умеет писать, может объективировать боли боль, что я, к примеру, могу в несчастье, может быть, с еще пылающей от несчастья головой, сесть и кому-то письменно сообщить: я несчастен. Более того, я могу даже с различными вывертами, в зависимости от дарования, которому словно дела нет до несчастья,

фантазировать на эту тему просто, или усложненно, или с целым оркестром ассоциаций. И это вовсе не ложь и не успокаивает боли, это просто благостный избыток сил в момент, когда боль явно истощила до самого дна все силы моей души, которую она терзает. Что же это за избыток?»189.

Иной раз, избавиться от боли действительно не получается. И Кафка словно с мазохистским трепетом констатирует – быть может, как бы наблюдая со стороны – свое состояние.

«…Я бессмысленно истощаю свои силы, был бы счастлив, если бы мог писать, но не пишу. Головные боли уже не отпускают… Я в самом деле измотал себя»190.

«Порой я ощущаю почти разрывающее душу отчаяние и одновременно уверенность, что оно необходимо, что всякое надвигающееся несчастье помогает выработать цель…»191.

Иногда, подобные «эксперименты» «заканчиваются плачевно». Способность писать – как бы уходит, отдаляется от него.

«Не способен написать ни строчки…»192.

«Ничего, совсем ничего»193.

«Долгие муки…»194.

«…так долго ничего не писал… начались нервозности…»195.

«Когда я после некоторого перерыва начинаю писать, я словно вытягиваю каждое слово из пустоты. Заполучу одно слово – только одно оно и есть у меня, и опять все надо начинать сначала»196.

И уже самые скверные мысли начинают лезть в голову. Все его бессознательное, которое до селе вынужденно «скрывалось» – начинает вылезать наружу.

«Кажется, самое подходящее место, для того чтобы вонзить нож, -- между шеей и подбородком. Поднимаешь подбородок и вонзаешь нож в напряженные мышцы… Надеешься увидеть, как великолепно хлынет кровь и порвется сплетение из сухожилий…»197.

И уже после подобного состояния становится еще трудней. Но быть может это необходимо, чтобы уже больше никогда не вынуждать его наступление; и тогда все внутренние страхи и кошмары, можно проецировать, сублимируя, только в творчество.

«Странное, таинственное, может быть, опасное, может быть, спасительное утешение, которое дает сочинительство: оно позволяет вырваться из рядов убийц, постоянно наблюдать за действием. Это наблюдение за действием должно породить наблюдение более высокого свойства, но не более

острого, и чем выше оно, тем недоступнее для «рядов», тем независимей, тем неуклоннее следует оно собственным законам движения и тем неожиданней, тем радостней и успешней его путь»198.

Все вышеперечисленное, словно способствует нашему предположению, что именно сублимация в литературно-художественное творчество было, пожалуй, единственной возможностью для Франца Кафки избежать (или хотя бы заглушить) внутренние противоречия. Противоречия, во власти которых он находился. И его власть над которыми,-- была бессильна.

Был ли у него какой-то другой выход? На наш взгляд,-- скорее всего и нет.

Но уже в любом случае, все мы (читатели) в итоге оказались в «выигрышном» положении. Потому как,-- только «благодаря» сублимации Кафки – способны наслаждаться его бессмертными творениями. Творениями, – которые уже почти на век – пережили своего создателя. И на наш взгляд – еще не одно поколение будет зачитываться произведениями Франца Кафки. Приоткрывая каждый раз – какую-то новую завесу над

тайной. Тайной – оставленной нам великим австрийским гением. Тайной – в интерпретации разгадки которой – каждый находит что-то свое. Близкое только ему. И в

этом величие Кафки. Величие – гения!


Зелинский Сергей Алексеевич.

Июль-август 2004 г.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница