Сергей Алексеевич лебедев



страница27/34
Дата01.08.2016
Размер8.48 Mb.
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   34

В Киев. В книге «История вычислительной техники в лицах» (Б. Н. Малинов-ский, Киев, 1995) достаточное внимание уделено определению того времени, когда отец начал думать о разработке цифровых вычислительных машин. Очевидно, что к 1945 г. им уже была продумана принципиальная схема ЭВМ. Об этих работах узнала ректор МЭИ (Московского энергетического института) В. А. Голубцова (жена Г.М. Маленкова), вероятнее всего через А.В. Нетушила. Голубцова побеседовала с Сергеем Алексеевичем и обещала организовать встречу в верхах.

Этой встрече предшествовала специфическая подготовка. Голубцова пригласила к себе Алису Григорьевну на сугубо женский разговор. Она поинтересовалась, есть ли



328 Раздел 6. Воспоминания близких, коллег, учеников

у отца костюм, который мог бы соответствовать грядущему событию. Такого костю-ма, естественно, не было, и был выписан ордер на высококачественный дефицитный материал. По заказу срочно сшили костюм, в котором Сергей Алексеевич пошел на прием к члену ЦК, курировавшему науку.

Отец доложил о проекте ЭВМ, ее возможностях и ориентировочной стоимости. Начальство поинтересовалось скоростью вычислений и, узнав, что машина будет выполнять примерно 1000 операций в секунду, дало глубокомысленное заключение: «Что же, мы же за один-два месяца перерешаем на этой машине все наши задачи, а что потом — на помойку?» Отец понял бессмысленность продолжения разговора и завершил его своими типичными для подобных ситуаций словами: «Ну-ну... ». На этом московский период развития вычислительной техники был завершен, так и не успев начаться.

Важную роль в жизни отца сыграл его товарищ по работе Лев Вениаминович Цукерник. Он раньше нас переехал в Киев, где часто встречался с Президентом АН УССР А.А. Богомольцем. Цукерник рассказал Богомольцу о работах отца. О дальнейших событиях Б.Н. Малиновский пишет: «В 1945 г., когда Академия наук Украины получила возможность пригласить на 15 вакантных мест в члены Академии ученых из любых городов страны (с условием переезда в Киев), А.А. Богомолец вспомнил о С.А. Лебедеве. И он предложил ему баллотироваться в академики, а также должность директора Института энергетики АН Украины».

Открывающиеся перед отцом возможности в реализации его научных планов явно перевешивали все сомнения. Мать наверняка это понимала, но атмосфера юмора и веселья нашего дома и ее (матери, а не атмосферы) «командное положение» в семейной жизни требовали особой формы принятия решения.

И вот, в нашей квартире в Лефортово, на Красноказарменной улице собрались друзья родителей: А.В. Нетушил, Д.В. Свечарник, Л.С. Гольдфарб, Д.И. Марья-новский. Мать предложила бросить жребий. Две свернутые бумажки с надписями «Киев» и «Москва» были опущены в шапку Марьяновского и тщательно перемеша-ны. К счастью выпал Киев! С тех пор шапка Марьяновского прочно вошла в семейные фольклерные анналы и стала, по меньшей мере в рамках нашего ближайшего окру-жения, не менее знаменитой, чем шапка Мономаха.

Получив «подъемные», мать смогла приобрести рояль и мебель для новой квар-тиры и обставить ее сразу же после сдачи под ключ. Летом 1946 г. мы переехали в Киев, где появились и новые друзья...

Такими друзьями для нас стали уже упомянутые Тимошенко, Березин, Олевский, а также Борис Сичкин и — несколько позже — Зиновий Гердт.

Эта актерская компания часто собиралась в нашем доме, вместе с ними эпизоди-чески приходили и другие интересные люди (к примеру, Борис Андреев, Соляник — капитан китобойной флотилии «Слава»).

Отец, которому прежние жилищные условия не позволяли иметь личный кабинет, не привык работать в одиночестве. Кабинет в киевской квартире не мог надолго удерживать его в своих стенах. Он брал бумаги, перебирался в гостиную, подво-рачивал скатерть, освобождая край стола, и чередовал запись возникающих мыслей с разговорами. В кругу семьи это не создавало для него никаких трудностей. Но даже во время застолья, а гости приходили в наш дом довольно часто, он предпочитал сидеть не в кабинете, а за накрытым столом. Чтобы при гостях не заворачивать скатерть, отец вместо бумаг брал коробку «Казбека». Он наслаждался общением с гостями, их шутками, анекдотами, оригинальными историями. Но, между тем, голова его удивительным образом продолжала работать, и в паузах отец отодвигал в сторону посуду, открывал коробку и на обратной стороне крышки чертил схемки, которые неизвестно как он успевал обдумать... Не исключено, что оригинальные



Лебедев С.С. Вспоминая об отце 329

конструкторские решения, использованные им в ЭВМ, явились следствием ориги-нальности тех условий, при которых они рождались (шутка).

Душой киевской компании был Леля Олевский, деликатный, но ироничный, обладающий разнообразными талантами и самобытным юмором.

Информация для любознательных. Лев Борисович Олевский долгие годы жил в Мексике, где в советском посольстве работал его отец. Оттуда он привез на родину песню «Бесаме мучо», которая быстро разошлась по всей стране. В Мексике, повзрослев, он не мог получить работу, так как был советским подданным. В Киеве он долго оставался безработным, поскольку ранее проживал за границей. Кормили его случайные заработки: переводы с испанского на украинский художественных произведений, игра на фортепиано, сочинение песен для эстрады, работа консуль-тантом по латиноамериканским обычаям на съемках кинофильмов. В некоторых из них он появляется на экране. Так в «Максимке» и «Мексиканце» он поет песни, аккомпанируя себе на миньон-гитаре. Некоторое время Олевский даже выступал на эстраде в паре с Юрием Тимошенко, когда тот находился в непродолжительной ссоре с Березиным. Только после открытия в Киеве Университета Дружбы Народов Олевский получил постоянную работу, став профессором испанского языка.

Актерская компания проводила вечера, создавая экспромтом своеобразные тема-тические капустники. Свободный от мебели угол гостиной использовался как сцена. На доморощенной сцене танцевали два Бориса — Сичкин и Каменькович, выступали, сменяя друг друга, две пары — Тимошенко и Рыкунин, Шуров и Березин. Однажды зимой, когда С. Рихтер перед концертом стал с тоской вспоминать о теплом море, к его приходу был организован вид из окна на море, угол гостиной посыпан желтым песком (из запасов кота Костика), а над ним красовалась надпись «Пляж».

К 1948 г. у отца уже были разработаны конструктивные принципы электронной вычислительной машины. Требовалась база для их воплощения. История свиде-тельствует, что в деле создания такой базы решающей оказалась помощь Михаила Алексеевича Лаврентьева.

В Феофании, напротив территории, где М.А. Лаврентьев проводил эксперимен-ты, которые легли в основу разрабатываемой им теории кумулятивных взрывов, находилось разрушенное войной двухэтажное здание. Михаил Алексеевич добился того, что в сжатые сроки оно было восстановлено и передано Институту электротех-ники. Там весной 1949 г. под руководством С.А. Лебедева начали работу по созданию первой в стране ЭВМ сотрудники новой лаборатории Института электротехники АН УССР, обучавшиеся новой для них специальности в процессе работ.

В этой части история знает все. Но осталось одно белое пятно: каким образом отец «вышел» на Лаврентьева, да еще с таким эффектом, что тот без промедления пришел ему на помощь? Ведь до 1947 г. знакомство отца с М.А. Лаврентьевым было чисто «шапочным». И хотя двери их квартир находились на одной лестничной клетке, отец ни разу — до описываемого события — даже не заходил в квартиру Михаила Алексеевича.

Все знают Бориса Михайловича Сичкина по роли Бубы Касторского в «Неулови-мых мстителях» и по другим популярным фильмам, но некоторые его помнят и по знаменитым капустникам «Синяя Птичка», где он выступал в роли и организатора (вместе с Е. Вестником и В. Драгунским) и актера (танцы сидя, фокусы с фигами, акын и др.). Приводить более подробную информацию излишне, поскольку удовле-творить свою любознательность читатель может, обратившись к книгам знаменитого Бубы 1).



1)Б.М. Сичкин. «Я из Одессы, здрасте...». С. Петербург, 1996; Б.М. Сичкин. «Мы смеемся, чтобы не сойти с ума». Нью-Йорк, 2001.

330 Раздел 6. Воспоминания близких, коллег, учеников

При всех своих талантах Борис Сичкин проявил себя и как необыкновенно ода-ренный писатель с неповторимым ироничным и смелым стилем. Он издал две яркие книги, тиражи которых немедленно разошлись и в Америке, и в России. В книге «Мы смеемся, чтобы не сойти с ума» он написал:

«Семья академика Лебедева была одной из самых дружных и веселых, которые мне приходилось видеть. Их дом в Киеве, а потом в Москве всегда был открыт для интересных и талантливых людей, в нем устраивали капустники и спектакли, в кото-рых деятельное участие принимал сам Сергей Алексеевич, самый молодой академик Советского Союза, его жена Алиса Григорьевна, их дети и внуки. Сергей Алексеевич не был лишен тех милых чудачеств и оторванности от земной жизни ученых, над чем часто подшучивают. Он никогда не помнил, что нужно получить зарплату, и деньги вместо него получала Алиса Григорьевна. Как-то Лебедев вспомнил, что сегодня день выдачи зарплаты и решил ее получить.

А вы-то какое имеете к этому отношение? — с недоумением и даже с возмущением воскликнула кассирша. — Вас тут никто не знает, и подписи вашей не знают. Вот когда придет Алиса Григорьевна — тогда выдадим.

Сергей Алексеевич получал две зарплаты, как академик и как член Президиума, но этих денег все равно не хватало на всех нас, юмористов. Ему должны были дать Сталинскую премию — большие по тем временам и очень нужные семье деньги — но Алиса Григорьевна была в отъезде, а Сергей Алексеевич в увлечении очередным проектом забыл заполнить и отослать в срок документы. Узнав об этом, Алиса Григорьевна дала такую телеграмму: «Понимаю. Обнимаю. Целую».

Прочитав заглавные буквы этого короткого послания, Сергей Алексеевич хохотал до слез».

Борис Сичкин, к несчастью, совсем недавно покинул сей мир (23 марта 2002 г. в Нью-Йорке). Незадолго до этого он гостил в нашем доме и вспомнил одну из историй, главным участником которой был Сергей Алексеевич:

«Мы встречали новый 1947 год в Киеве у Лебедевых, собравшись большой и ве-селой компанией. После боя часов по радио, двери всех квартир раскрылись и счаст-ливые люди высыпали на лестничные площадки, обнимались и шумно поздравляли друг друга с наступлением второго мирного года. Я спросил Сергея Алексеевича: «А вот в квартире напротив тихо — там кто живет?», — «О, там живет удивительная личность — академик Лаврентьев!», — «Так может пригласим его к нам — он наверное один и ему скучно». Сказано — сделано, и мы с Сергеем Алексеевичем захватили бутылку грузинского вина и позвонили в квартиру напротив. Михаил Алексеевич сам открыл дверь — был он без пиджака и галстука — мы поздравили его и пригласили к нам. «Спасибо, спасибо, и я вас поздравляю, но прийти не могу — очень устал и хочу пораньше лечь спать». Академик Лаврентьев вынес нам ответный подарочек — бутылку водки, попрощался и закрыл дверь.

У Лебедевых продолжалось веселье, и часа через два мы неожиданно заметили, что выпивки совсем не осталось. Я говорю Сергею Алексеевичу: «Зря мы так по-свински поступили с Лаврентьевым — бросили его одного. Он явно в меланхоличе-ском настроении и надо его развеселить». Сказано — сделано, и мы с Сергеем Алек-сеевичем опять звоним в квартиру напротив. Дверь открывает академик в домашнем халате и тапочках и с некоторым недоумением на нас смотрит. Я к нему обращаюсь: «Михаил Алексеевич, мы понимаем, что вы не в настроении, но все-таки идемте к нам — там весело, вас все ждут! Вот сейчас только за водкой сбегаем куда-нибудь и продолжим праздник — Новый год не каждый день...». Сосед нахмурил брови: «Спасибо, я уж так... », отправился вглубь квартиры, вынес нам еще две бутылки и захлопнул дверь.

Лебедев С.С. Вспоминая об отце 331

Конечно, водка уже так не шла, как в начале вечера, но через пару часов две бутылки тоже закончились. Сергей Алексеевич и говорит мне: «Нет, Боречка, мы совершенно не правы. Ты видел, какое лицо было у Лаврентьева? У него же тяжелая депрессия — это очень опасно. Его просто необходимо спасать!». Сказано — сделано, и мы с Сергеем Алексеевичем звоним в ту же дверь. Открывает академик в трусах и майке и смотрит на нас, явно не понимая — это сон или опять все те же негодяи. Я говорю: «Михаил Алексеевич, оставаться в одиночестве в праздник просто нелепо! И потом, наши дамы знают, какой вы обходительный кавалер и замечательный рас сказчик и с нетерпением ждут вас за нашим столом. Вот только пошлем кого-нибудь за водкой... ». Тут Михаил Алексеевич побагровел, замахал руками, убежал вглубь квартиры и вернулся с полудюжиной бутылок в объятьях: «Забирайте все — только оставьте меня в покое, наконец!», — и так грохнул дверью, что эхо гуляло вверх-вниз по лестничной клетке еще минут пять... ». В дальнейшем Михаил Алексеевич «всерьез и надолго» вошел в число друзей отца, неоднократно помогая ему в самые ответственные моменты.



Рабочие секреты академика Лебедева. В период с 1949 по 1952 г., когда приходилось прилагать сверхусилия, чтобы сократить сроки окончания разработок МЭСМ и БЭСМ в Киеве и Москве, отец работал по особому графику. Он приезжал в Институт примерно в 12 часов и уезжал в одно время со всеми сотрудниками. Но если те отдыхали до следующего рабочего дня, то для отца это была только первая смена. Приехав домой, пообедав и часок отдохнув, он ложился спать. Часа в 2 ночи он вставал и работал до 6-7 часов утра. Затем снова короткий сон, после которого начинались новые рабочие сутки по тому же графику.

Работа в Феофании имела свои особенности. Наша семья, как и семьи основных помощников отца, летом жила в том же доме, где на первом этаже создавалась МЭСМ. Тут рабочий день отца был ненормированным. Он трудился то с одним, то с другим сотрудником столько времени, сколько требовалось для завершения наиболее важного на текущий день этапа работы. Сам он мог работать часами, без заметных признаков усталости.

Отец никому не рассказывал о том, над чем он работал ночами. Но сохранившиеся воспоминания его сотрудников помогают (возможно, не исчерпывающе) ответить на этот вопрос. Зная характер отца и наблюдая за его отношением к выполнению различных работ в «непроизводственной сфере» (посадка яблонь, столярничанье, изготовление фанерного домика для детских игр и др.), можно утверждать, что он органически не мог примириться с незавершенностью любого начатого им дела. Если оно было связано с умственной деятельностью, он не прекращал думать о деле, не успокаиваясь, пока не находил решения. То один, то другой сотрудник с удивлением рассказывал, как он вместе с отцом часами безрезультатно бился над какой-либо проблемой, а утром следующего дня Сергей Алексеевич приходил с готовым реше-нием. Конечно решение «задачки» отец мог найти в любое время, не обязательно ночью (записав его на коробке «Казбека»), но вероятность того, что это решение было получено в более длительный ночной период, несомненно выше. Впрочем известен случай, когда решение пришло во сне — Сергей Алексеевич встал, записал его, но, проснувшись, этого не помнил.

Выдерживать большие перегрузки помогала отцу его манера отдыхать. В 1949— 1952 гг., насколько мне помнится, Сергей Алексеевич ни разу не использовал кален-дарный отпуск (по крайней мере, полностью). На отдых оставались в будний день час-другой. Отец заполнял это время игрой на рояле.

Когда появлялась возможность использовать отпуск, отец выбирал активный отдых. Мне крупно повезло: в 1948 г. отец взял меня в горы на Кавказ (Красная Поляна), а в 1953 г. — в байдарочный поход по Оке (Рязань—Муром). И в горах, и на

332 Раздел 6. Воспоминания близких, коллег, учеников

воде я смог оценить целесообразность неторопливой манеры отца. При восхождении на гору Ачишхо я в самом начале подъема сбил дыхание. Отец посоветовал идти за ним следом, а сам сбавил скорость. Мы быстро отстали от наших спутников, но уже через полчаса догнали и обогнали их, измотанных ими же заданным темпом. На Оке мы оба оказались новичками — байдарки только входили в моду. Отец быстро освоил технику гребли, а мне, сидевшему за ним, оставалось только перенять ее. Я старался копировать его стиль гребли: неторопливая проводка весла с рывком в концовке. Экипаж второй байдарки (Курочкин — ВЦАН, Бочек — МФТИ) был значительно сильнее нас, но к концу дневного пути наш экономный стиль гребли сводил на нет их преимущество, и байдарки шли вровень.

В продолжение разговора о чертах характера отца вспомню два эпизода, ил-люстрирующие, с одной стороны, его решительность, а с другой — хладнокровие и спокойствие.

Летом 1939 г. на нашей даче в Переделкино отдыхали уже не трое, а шестеро. Добавились Катя и Наташа, а Алисе Григорьевне помогала ее мать Елизавета Сер-геевна. Обе вместе они ежедневно купали близняшек в ванночке. Однажды во время этой процедуры Наташа наглоталась воды, задохнулась и начала синеть. Женщины находились в полной растерянности. Бабушка кричала: «Доктора, доктора!». На крики пришел отец, поднял на лоб очки, спокойно взял Наташу из рук матери, потряс ее, держа за ножки головой вниз, сделал искусственное дыхание, и Наташа ожила...

В начале января 1940 г. на новогодний детский праздник в нашей квартире в Ле-фортово были приглашены пяти-шестилетние дети нашего двора. Были допущены только те, кто успел переболеть ветрянкой, свирепствовавшей в то время в Москве. Кульминацией праздника должны были стать бенгальские огни. И они действительно постарались показать себя, да так, что подожгли елку. Началась паника. Мамы хва-тали своих детей и неодетыми выносили на лестничную площадку. Кто-то догадался позвонить в пожарную охрану, а соседи взяли к себе детей. Огонь быстро охватил всю елку. Отец не растерялся и без промедления приступил к тушению пожара. Первым делом он повалил горящую елку на пол. Затем попытался накрыть огонь новенькой меховой шубой одной из мамаш, но мать отстояла чужое добро. Тогда отец содрал с окна плотные занавески и накрыл елку ими... Когда приехали пожарные, огня уже не было. Из всех елочных игрушек чудом уцелел лишь стеклянный самоварчик, который только снизу подгорел. Эту игрушку мы и сейчас ежегодно вешаем на елку в качестве гаранта ее безопасности.

Снова в Москве. Осенью 1951 г. отец с семьей переехал в Москву. В этот год весной наша семья пополнилась: был усыновлен мой школьный друг Яша, который остался без родителей. Идея усыновления принадлежала матери, отец без колебаний ее принял, после чего мать поинтересовалась и моим мнением. Я был счастлив и благодарен родителям за этот благородный поступок.

Прошло еще два года и рабочий ритм отца стал менее напряженным. Теперь он мог сочетать работу с полноценным отдыхом. Приобретение дачи под Звенигородом наполнило свободные дни любимыми им делами. Зимой по воскресеньям он катался на лыжах, проходя километров 15—20. Когда снег сходил, его ожидали важные дачные дела. Отец сажал плодовые деревья и кустарники, столярничал, с помощью домочадцев соорудил бассейн с фонтаном, глубокий погреб с цементными стенами. Детский разборный фанерный домик, выполненный и собранный отцом, а затем расписанный художником Владимиром Пантелеймоновичем Муравьевым, и по сей день радует юных обитателей дачи — правнуков и правнучек.

Бюджетом семьи распоряжалась мать. Отец отдавал ей почти все деньги, остав-ляя только на партвзносы и другие необходимые расходы. Алиса Григорьевна под-держивала финансово многих людей, нуждавшихся в помощи. Не всегда Сергей

Лебедев С.С. Вспоминая об отце 333

Алексеевич даже знал об этом. Дочь Александра Галича пишет: «Папа, оказавшись без работы, получал помощь от друзей. Была так называемая академическая касса: Алиса Григорьевна Лебедева, жена академика Лебедева, собирала деньги, и эти деньги раздавались папе, Солженицыну, Дудинцеву — по 100 руб. в месяц. Тяжелый был период... » (Кулиса НГ № 17, окт. 1998 г., с. 12). Мне посчастливилось слушать песни Галича именно в тот вечер, когда А. Д. Сахаров, А.Г. Лебедева и другие договорились об основании этого фонда, но узнал я о его существовании только из приведенной публикации.

Работы С.А. Лебедева получили признание и были высоко оценены. Начался период почестей, к которым отец относился с таким же равнодушием (уверен, что оно не было только внешним), как ранее к несправедливым, обидным и даже вредным решениям власть предержащих, которые тормозили его работы.

В 1956 г. С. А. Лебедеву присвоили звание Героя Социалистического Труда.

О последнем периоде деятельности отца сохранилось много воспоминаний. По-этому пора ставить точку.

В качестве этой точки я выбрал строки, принадлежащие соратнику отца, заме-чательному инженеру и прекрасному человеку Алексею Сергеевичу Федорову. Они посвящены юбилею отца и предваряют тетрадку со стихами Алексея Сергеевича, которую он подарил нам, детям Сергея Алексеевича Лебедева.

Семь десятков ведь немало. Стоит посмотреть назад, Видишь, юность отыграла Свой весенний маскарад.

Семьдесят не так уж много, Если посмотреть вперед. Перед дальнею дорогой Не последний поворот.

Сколько б жизнь тебя не мяла, Что тут попусту тужить, Много прожил или мало, Все равно прекрасно жить!

Когда проходит юбилей, Прошедших лет не сбросить. И осень в жизни у людей Подчеркивает проседь.

И каждый знает — не легка Осенняя дорога. Здесь все во власти ходока И лишь чуть-чуть — у Бога!

И пусть в пути утроит силы Родная, близкая, своя, Прекрасная микро-Россия — Трехпоколенная семья.

И правнуков весенний рой, Во всем достойный восхищенья, Пускай отпразднует с тобой Восьмидесятый день рождения!

334 Раздел 6. Воспоминания близких, коллег, учеников

Мои друзья Лебедевы

И.В. Корзун

Начну с того, что за всю свою жизнь я ничего, кроме школьных сочинений и статей, связанных с работой, не писала, даже дневника не вела. Когда сын Сергея Алексеевича Лебедева обратился ко мне с просьбой написать что-нибудь из моих воспоминаний о его отце, первым моим побуждением было отказаться. Ну что я могу написать в мои 87 лет о событиях 66-летней давности? Однако когда я начала думать, меня захватила такая волна воспоминаний, что я уже не могу из них выбраться. Я сообразила, что пожалуй нет уже на свете людей, которые бы знали Сергея Алексеевича совсем молодым, и могли бы воспроизвести, хотя бы приблизительно, атмосферу и жизнь его семьи тех времен. Итак, я решила попробовать.

Во-первых, я буду писать о СА не как об академике и создателе первой советской вычислительной машины, а только как о человеке, которого я действительно хорошо знала, и только о событиях, которые я сама наблюдала или была их участницей. Во-вторых, я не могу писать о СА без упоминания рядом с его именем имени Алисы Григорьевны, его жены, прошедшей рядом с ним основную часть его жизни до самой его смерти, и безусловной создательницы уникальной лебедевской семьи. В третьих, мне придется кое-что писать и о себе, и упоминать наших общих друзей и знакомых. В этих случаях, как бы ни были значительны и интересны эти люди, я буду только упоминать их. О себе придется писать больше, так как я хочу показать, какую роль играли в моей жизни СА и АГ.

Несмотря на долгую (47 лет) и счастливую совместную жизнь, по характеру вряд ли можно представить себе двух других таких непохожих друг на друга людей. СА в частной и семейной жизни был необыкновенно скромным, неприхотливым, очень простым и демократичным человеком. Он был великим «молчуном», разговаривал мало, но умел хорошо слушать других. Все видел, все замечал и имел на все свое мнение, которое обычно держал при себе. Таким он остался на всю свою жизнь, несмотря на чины и регалии, которых достиг. Высказывался он только тогда, когда к нему очень уж приставали, или когда требовалось его согласие на очередной замы-сел или новый жизненный план АГ. Без его одобрения или хотя бы вынужденного согласия АГ ничего серьезного никогда не предпринимала. Он был лично очень храбрым человеком, но конфликтов с властями избегал. Терпеть не мог обращаться к власть предержащим с какими-либо просьбами (хотя знаю, что хотя бы один такой случай — просьбы за друга — все-таки был). Он никогда не просил ничего для себя, но делал все возможное, когда требовались его личная помощь и участие. АГ иногда насмешливо говорила: «Ты, папочка, конечно, храбрый, только вот милиционеров очень боишься». Под милиционерами подразумевались представители власти на любых уровнях. На самом деле, СА никого не боялся, просто старался не общаться, предоставляя это АГ.

АГ была моложе своего мужа на восемь с чем-то лет. Она, несомненно, была очень ярким и одаренным от природы человеком. Была очень хороша собой, умела и любила хорошо одеваться, обладала прекрасным вкусом. АГ была умна, находчива, остроумна, замечательный рассказчик анекдотов, которые любила и знала в огром-ном количестве. Без преувеличения, она могла бы рассказывать их без перерыва не менее получаса подряд, не брезгуя и солененькими. При этом слушатели пребывали в постоянном внимании и напряжении. Я не была любительницей анекдотов, особен-но соленых, и Алиса иногда командовала: а ты, Ирка, лучше выйди, сейчас будет не для тебя.

АГ несомненно обладала недюжинными организаторскими способностями и мог-ла бы стать хорошим администратором в любой сфере деятельности, но она выбрала



Корзун И.В. Мои друзья Лебедевы 335

семью и карьеру мужа. АГ хорошо знала литературу, и классическую, и современную, любила живопись, театр, была всегда в курсе всех культурных новостей. Вместе с тем, она была великой труженицей: держала в руках весь дом, прекрасно шила и вязала (обшивала всех своих детей, внуков, иногда себя, и даже своих друзей). Она почти полностью освобождала СА от домашних работ и забот, за исключением таких, как починка электричества и всяческих механизмов, в которых она не разбиралась и не хотела разбираться.

При всей разности их характеров, были у них и общие черты, создающие проч-ную, прекрасную семью и привлекающие к ним многочисленных друзей. Оба они прекрасно разбирались в людях, и ценили их не по положению в обществе, а по человеческим качествам. АГ любила иногда приглашать в дом известных и даже знаменитых людей из мира искусства (я даже в шутку называла ее снобом), однако, надо отдать ей должное, она довольно быстро разбиралась в них, а еще быстрее СА, и в качестве друзей дома оставались только хорошие люди. Еще общей для обоих чертой была верность в дружбе. Что бы ни случалось с их друзьями, как бы сложно ни складывались их судьбы, они всегда оставались их друзьями. Я не помню, чтобы они хоть раз предали или отвернулись от кого-нибудь из друзей. И, наконец, оба они были прекрасными воспитателями своих детей — заботливыми, внимательными, и в то же время строгими, иногда даже суровыми, но всегда справедливыми. СА и АГ безусловно были одними из главных людей в моей жизни, и сейчас я с удовольствием восстанавливаю в памяти историю наших отношений и нашей дружбы. Особенное внимание буду уделять самым первым, еще предвоенным годам, поскольку очевидцев тех времен сохранилось совсем немного.

Я познакомилась с СА и АГ в 1936 г., когда была на последнем курсе МЭИ и выполняла дипломную работу в лаборатории фотоэлементов Всесоюзного элек-тротехнического института (ВЭИ). СА в то время был начальником большой ла-боратории ВЭИ. Рядом с институтом стояло четыре 4-этажных дома, в которых жили сотрудники ВЭИ, а также работники некоторых учреждений, связанных с элек-тротехнической промышленностью. В одном из этих домов в большой 4-комнатной квартире жила тогда моя семья — отец, мать, мой старший брат Олег и я, а через 2 дома от нас, в 2 комнатах 3-комнатной коммунальной квартиры, жила семья СА — он, АГ и их полуторагодовалый сын Сережа. В то время в ВЭИ была очень хорошая туристическая секция, к которой я с радостью примкнула. Мы совершали чудесные подмосковные прогулки, проходя иногда за один день по 50 км, и переходя с одной железной дороги на другую. Главным организатором и душой туристической секции был А.М. Шемаев, который работал в той же лаборатории, в которой я пыхтела над своим дипломом, причем размещались мы чуть ли не в соседних комнатах. Перед каждым воскресеньем в ВЭИ вывешивалось объявление об очередном походе. Участвовать мог любой желающий, не возбранялось приводить и друзей, и компания получалась весьма многолюдной. Благодаря этим походам я очень быстро познакоми-лась со многими сотрудниками ВЭИ из самых разных лабораторий. В одном из таких походов познакомилась я и с СА. Меня тогда поразило, что он совершенно свободно поздней осенью долго шел босиком, причем не по дороге, а по густому лесу даже без всякой тропочки, не весь поход конечно, но изрядные его куски. Я смотрела на С А с восхищением, удивлением и в то же время с ужасом (сама я босиком и двух шагов никогда не могла сделать). Как-то очень быстро познакомилась я и с Алисой, хотя в походы она не ходила и в ВЭИ не работала. Вскоре у нас образовалась небольшая дружная компания, и встречались мы теперь не только в походах и на территории ВЭИ, но и дома. Удивительно, но именно между многими участниками этой ВЭИ-вской компании дружба сохранилась на многие годы. Кроме СА и Алисы, в нашу компанию входили молодые сотрудники лаборатории СА — Лев Семенович Гольд-фарб и Давид Вениаминович Свечарник, зав. лаборатории магнитных материалов



336 Раздел 6. Воспоминания близких, коллег, учеников

Александр Семенович Займовский, сотрудник светотехнической лаборатории Ефим Самойлович Ратнер, и я с моим другом Толей (Анатолий Владимирович Нетушил). Толя был знаком с СА даже раньше меня, еще по МЭИ, где СА читал лекции на Толином факультете, но дружба началась именно с ВЭИвских времен. Давид Свечарник вскоре после женитьбы отошел от нашей компании. С А.С. Займовским и его женой Л. А. Чудновской я сохранила дружбу до самой их смерти и до сих пор встречаюсь с их дочерью Таней.

С Левушкой Гольдфарбом и я, и Лебедевы, и Займовские тоже дружили до его кончины, а Лебедевы и после его смерти всячески опекали его осиротевшую семью. Уже после смерти Левушки вся семья Лебедевых продолжала встречаться с дочкой Левушки Ирой и старалась ей помогать. Е. С. Ратнер стал впоследствии моим вторым мужем и о нем я еще буду писать в этих воспоминаниях. С Толей мы поженились летом 1938 г., когда моя семья уже была раздавлена колесами советской карательной машины. А тогда, в 1936 и даже в начале 1937 г., наша компания продолжала часто встречаться в большой квартире моей, тогда еще благополучной, семьи. Хотя, как я теперь понимаю, отец уже предвидел надвигающуюся беду и даже говорил иногда, что сейчас не время веселиться.

Еще будучи студенткой МЭИ, в 1934 г., я увлеклась альпинизмом и каждое лето уезжала на Кавказ в горы. Одновременно, как-то незаметно, без всяких усилий с моей стороны, я стала хорошим стрелком из малокалиберной винтовки. Я участвовала во многих соревнованиях, даже международных, по мелкокалиберному стандарту. Стреляла я хорошо, получала призы. Из двух моих спортивных увлечений основным был, конечно, альпинизм, который остался главным моим увлечением на всю жизнь. Я даже подумать не могла о том, чтобы пропустить альпинистский сезон. На лето 1936 г. у меня было запланировано два рекордных восхождения и уже заранее куплены билеты. В том же 1936 г. проходила студенческая спартакиада и, на мою беду, проходила она в летние каникулы, и в нее входили стрельбы из малокалиберной винтовки. Я честно предупредила спортивное начальство института, что принять участие в спартакиаде не смогу. Что тут началось! Меня обвинили в отсутствии патриотизма, таскали к директору института и в конце концов запретили уезжать и даже выставляли дежурных у моего дома, чтобы не удрала потихоньку. Пришлось несколько дней отсиживаться у Лебедевых и совсем поздно вечером пробираться к собственному дому, предварительно убедившись, что караул снят. Отсиживаться, конечно, можно было и не у Алисы, но к тому времени мы были уже очень дружны.

В 1937 г. мы с Толей защитили дипломы, Толя был распределен в Электропром, а я осталась работать в той же лаборатории фотоэлементов ВЭИ, в которой делала диплом.

Летом 1937 г. состоялась альпинистская экспедиция в горы Средней Азии с за-дачей покорения трех семитысячных вершин. В эту экспедицию пригласили нашу тройку, в составе которой мы совершали успешные восхождения в течение последних двух лет. Руководил экспедицией (из Москвы, конечно) нарком юстиции Н.В. Кры-ленко, в прошлом бывший одним из первых исследователей гор Памира. Мы даже были раз у него в кабинете, где он знакомился с участниками и напутствовал их перед экспедицией. По возвращении участникам были даже выданы какие-то деньги. Когда осенью я возвратилась в Москву, Алиса объявила, что меня пора «одеть». Действительно, в своем увлечении альпинизмом я в то время больше интересовалась горными ботинками с хорошими триконями, нежели туалетами. Это не значит, что я была плохо одета, но выходного платья у меня не было. Теперь же, благодаря участию в экспедиции, у меня было и хорошее горное обмундирование, и собственные деньги. Помню как однажды, выкроив свободный для обеих день, мы с Алисой полностью потратили его на хождение по магазинам. В результате Алиса выбрала мне платье, дорогое, но действительно очень красивое и годное для всех случаев жизни. Это



Корзун И.В. Мои друзья Лебедевы 337

платье я очень любила, носила долгие годы, доносила до дыр и называлось оно всегда «Алисино» платье.

Тем временем волна повальных арестов 1937-1938 гг. докатилась и до моей семьи. Начавшись «наверху», аресты распространялись все шире и шире, затрагивая самые разные сферы, включая и спортивную (дело пловцов, дело альпинистов). Удивитель-но, но в моей семье первым был арестован не мой отец, бывший в то время заместите-лем начальника технического отдела Наркомтяжпрома, а Олег, по делу альпинистов, хотя был всего лишь инструктором альпинистского лагеря вооруженных сил СССР.

Отца арестовали в начале 1938 г. Все комнаты, кроме моей, были опечатаны. Летом 1938 г. я в горы не поехала, так как мама со дня на день ждала, что придут и за ней. Случилось это осенью того же года, и после двух месяцев Бутырки ее выслали в Казахстан. После женитьбы Толя перебрался жить ко мне в оставленную мне комнату. В этой комнате мы и прожили до войны, наблюдая сначала, как вывозили вещи из опечатанных комнат, затем, как они постепенно заселялись работниками Электропрома, и квартира постепенно превращалась в «коммуналку». Здание Элек-тропрома, куда был распределен Толя, располагалось ровнехонько напротив ВЭИ, и, таким образом, оба мы жили в двух шагах от мест наших работ и в такой же близости от квартиры Лебедевых. Пожалуй, к месту будет добавить, что Толин отец тоже был осужден еще по Шахтинскому процессу, чудом избежал расстрела, и в те годы находился в ссылке в Воркуте. Его жена работала там же вольнонаемным врачом, а Толя каждый год во время летних каникул навещал родителей. В те времена все боялись всех, боялись за себя, и вокруг родственников «репрессированных» обычно образовывался вакуум: прекращали звонить телефоны, прекращали общаться быв-шие «друзья». Объективно мы с Толей с нашими «подмоченными» биографиями были совсем нежелательной компанией для успешно делающего научную карьеру и собирающегося вскоре защищать докторскую диссертацию Сергея Алексеевича. Однако именно в эти страшные годы у нас возникла самая тесная дружба с СА и Алисой.

Помню, как мы все вчетвером собирали мне рюкзак и обсуждали мою предстоя-щую поездку к маме, уже высланной в село Ермак Павлодарской области. Ездила я к ней зимой 1938-1939 гг. и добиралась отнюдь не самолетом. Алиса тогда говорила: «нечего за Ирку беспокоиться, она альпинистка, стрелок, и на мотоцикле умеет ездить, обязательно доберется!» Алиса, конечно, оказалась права, моя спортивная подготовка мне тогда очень помогла. Единственное, что я помню из этой поездки (кроме, конечно, встречи с мамой), это как я сижу за рулем грузовика и качу по замерзшему Иртышу по прямой, как стрела, дороге, а рядом мирно спит уставший шофер. По-видимому, я расхвасталась ему, что имею удостоверение на право вожде-ния мотоцикла, и он дал мне попробовать поводить свой грузовик, а когда убедился, что дело пошло, и зная, что дорога прямая, позволил себе расслабиться и заснул.

Вспоминаю еще один эпизод тех лет, связанный с моим увлечением альпинизмом и показывающий мою близкую дружбу с семьей Лебедевых, но главное, очень ярко характеризующий СА. Я уже писала о том, что альпинистский сезон 1938 г. я вынуждена была пропустить, и о том, что карающая машина в это время проехалась и по альпинистам. После пропущенного мною лета 1938 г. как-то распалась наша привычная тройка первых лет, и я подружилась с одной из самых знаменитых альпинисток того времени, Еленой Алексеевной (Нелли) Казаковой. С ней мы были знакомы и раньше, у нас были общие друзья альпинисты, но начиная с 1939 г. мы и в горы решили ходить вместе. Был среди арестованных альпинистов наш общий друг Михаил Яковлевич Дадиомов. При восхождении в 1937 г. на одну из красивейших вершин Памира, семитысячник Хан-Тенгри во время спуска их группа, состоящая из очень сильных и даже знаменитых альпинистов, попала в сильнейший буран. Тогда трое из группы сильно обморозились, и одним из них был Миша: он



338 Раздел 6. Воспоминания близких, коллег, учеников

лишился практически всех пальцев и на руках, и на ногах. И вот вскоре после выписки из больницы он был арестован, а в 1938 или 1939 г. был отправлен в ссылку на вольное поселение в Казахстан. Мы с Нелли очень беспокоились за его судьбу и пытались как-то помочь ему. Решили посылать продовольственные посылки, но в те годы посылки из Москвы никуда не принимали. Всеми этими проблемами я, естественно, делилась с Лебедевыми и вдруг неожиданный звонок СА: «Мы тут с мамкой подумали о ваших проблемах и решили, что я смогу помочь, так что готовьте с Нелли посылку». Тогда СА раз или два в месяц ездил в город Иваново, то ли читать лекции, то ли проводить консультации в каком-то институте, а из Иваново посылки принимали. И с тех пор, регулярно, весь тот период, пока продолжались поездки в Иваново, у меня раздавался звонок, и Алиса или СА напоминали: Ирка, готовь посылку к такому-то числу. Нет нужды говорить о том, что мы с Нелли были счастливы и бесконечно благодарны СА. А Миша много позже рассказывал нам, как эти посылки помогли ему выжить. Я и тогда прекрасно понимала, что взваливаю на СА не только весьма обременительную нагрузку, отвлекаю его от прямых целей его поездки, но и подвергаю его большой опасности, ибо тогда это было действительно опасно. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы до органов дошло, что он использует служебные командировки для помощи «врагу народа». СА был безусловно храбрым человеком, и напрасно Алиса, как я писала в самом начале, поддразнивала его, говоря, что он милиционеров боится. Он только всегда трезво оценивал ситуацию и знал, когда он действительно может помочь, и понимал, что никакие выпрашивания и обращения к властям никогда никому не помогут. А тогда, когда я пыталась даже отговаривать его, он отвечал: «Отстань, сам все знаю, и сам теперь могу научить, что можно посылать в посылках и сколько времени это занимает». СА, таким образом, категорически игнорировал вопросы безопасности и сводил разговор к волоките, связанной с отправкой.

Вспоминаю, как раз в неделю мы вчетвером собирались, как правило, в нашей комнате, а иногда у Лебедевых, для игры в преферанс. Мы с Алисой играть любили и умели, но никогда не относились к игре серьезно и частенько жульничали: под-сматривали прикуп, заглядывали друг другу в карты, когда вистовали вместе. Было хорошо и весело. После игры всегда было чаепитие, а иногда и выпивка. Общий выигрыш от игры складывался в какую-то банку и использовался для следующего чаепития.

В 1939 г. в семействе Лебедевых произошли два знаменательных события: рож-дение девочек близнецов и защита Сергеем Алексеевичем докторской диссертации. Сейчас уже не помню, в какой последовательности они происходили, поэтому на-чинаю с главного. О том, что у Лебедевых ожидается прибавление семейства, мы с Толей узнали зимой и совершенно неожиданно. Как-то довольно поздно вечером в феврале или марте 39-го года, не помню уже по какому случаю, мы с Толей оказались на площади Ногина (довольно далеко от Лефортова) и встретили там Сергея Алексеевича под руку с Алисой. Валил снег, было не холодно, но промозгло, Алиса куталась в шубу. Удивленные такой прогулкой (а Алиса была отнюдь не любительницей гулять), мы спросили, почему они очутились так далеко от дома. Сергей Алексеевич ответил как-то очень просто и буднично: «Да вот мамка рожать скоро собралась, причем двойню, и врач велел ей побольше ходить».

Когда осенью 1939-го года, я вернулась в Москву после очередной поездки на Кавказ, квартира Лебедевых была уже максимально приспособлена к приему новых членов семьи. Алиса называла их чуть пренебрежительно «девки», но именно они были теперь в семье главными. Впрочем, главными они были сравнительно недолго. Как только жизнь «девок» наладилась, Алисиной главной заботой и привязанностью снова стал маленький Сережа, воспитанием которого она с увлечением занималась.

Корзун И.В. Мои друзья Лебедевы 339

Семья состояла уже из пяти человек, но жила все в тех же двух комнатах «комму-налки». Было тесно, но изменений не предвиделось.

«Девки» были одинаково очаровательными, но в остальном совершенно разными. Мы с Толей сразу их «распределили»: Толя «выбрал» себе Наташу, а я Катю. Каждый из нас с особым интересом следил за развитием именно своей «девки». Зимой 1939—1940 гг., когда девочки уже могли сидеть и даже ползать, я часто наблюдала характерную картину: Сергей Алексеевич сидит за кончиком стола и что-то пишет. На коленях у него, в лучшем случае, сидит одна из «девок», а то и обе, а он, изредка отмахиваясь от них, как от назойливых мух, продолжает строчить свои математические выкладки. Алиса за тем же столом что-то кроит для очередного своего шитья. Если она видит, что «девки» наглеют и уж очень мешают отцу, она спокойно их уносит, а если они слишком громко протестуют, то добродушно при этом приговаривает: «Нельзя мешать папочке, он у нас «добытчик», всю семью кормит». Алиса умела в любых условиях поддерживать в семье приятную, уютную атмосферу, и «добытчику» приятнее было заниматься своими занятиями в мало приспособленной теперь для занятий квартире, нежели задерживаться для этого на работе. Алисино слово «добытчик» я очень полюбила и до сих пор им пользуюсь.

В 1939 г. у Сергея Алексеевича состоялась защита докторской диссертации. За-щите предшествовала изрядная нервотрепка. При приеме документов потребовался диплом об окончании института и даже свидетельство об окончании школы. Ни того, ни другого у СА не оказалось, так как последние классы школы он заканчивал экстер-ном, а диплом и даже зачетную книжку к тому времени потерял. В конце концов, все закончилось благополучно, но тогда все окружение СА сильно переволновалось. На этой защите я, пожалуй, впервые понастоящему поняла, насколько заметной фигурой является в научном мире Сергей Алексеевич, для нас уже ставший просто Сергеем или Сережей. Защита прошла великолепно. К нему без конца подходили с поздравле-ниями всякие важные персоны и седовласые академики. Я стояла в группе молодых сотрудников ВЭИ, друзей и подчиненных СА. Мы дожидались, когда, наконец, он освободится, и мы тоже сможем его поздравить. Потом кто-то сказал, что новоис-печенный доктор уже освободился и разговаривает с каким-то молодым человеком. Меня уговорили подойти к ним и выяснить, скоро ли СА сможет подойти к нам. Я довольно нахально (от смущения, наверное) подошла к разговаривающим, и, прервав их разговор, выполнила свое задание. СА обернулся ко мне и сказал: «Познакомься, это Михаил Моисеевич Ботвинник, а к вам я подойду, когда освобожусь». Сказано это было вежливо, но непривычно официально. Хотя я и удостоилась чести пожать руку будущему чемпиону мира по шахматам, но до сих пор не могу без стыда вспоминать свою бестактность, и никому никогда об этом эпизоде не рассказывала.



Что было дальше? Ведь до начала войны оставалось еще больше года. Про-должали дружить, ходить друг к другу, иногда вместе слушали известия о войне в Европе, где она уже бушевала с 1939 г., обсуждали и спорили о том, будет ли воевать СССР, и когда это может случиться. Пока же у нас продолжалась еще нормальная мирная жизнь. Толя готовился к защите кандидатской диссертации, сдавал кандидатский минимум и зачем-то заставлял сдавать и меня. К началу лета сдали оба, но у меня не было никакой уверенности в том, что мне это нужно. Я продолжала работать в ВЭИ, продолжала увлекаться альпинизмом. Вместе с Нелли Казаковой и нашими друзьями Г. С. Веденниковым и Б.А. Гарфом я последний раз ездила в горы и участвовала в рекордном восхождении. Не помню, ходил ли в подмосковные походы с нами Сергей Алексеевич? Почти наверняка ходил, ведь Алиса всячески поощряла участие в них СА. Вспомнить бы какой-нибудь поход, взглянуть бы на какую-нибудь фотографию! Стоп! Оказывается, одно только упо-минание о фотографии породило новые воспоминания. Ну конечно, именно в 1940 г. мы увлекались фотографированием. Толя сам снимать не любил, но в проявлении

340 Раздел 6. Воспоминания близких, коллег, учеников

пленок и в процессе печатания всегда участвовал. СА в основном фотографировал своих детей, особенно «девок», которые росли и менялись буквально на глазах. Мы с Толей любили разглядывать его фотографии, отмечая при этом особые прелести своих любимиц. «Моя-то (Наташа) до чего хороша стала», — говорил Толя. А моя (Катя) на этой фотографии выглядит совершенно осмысленно, как будто слушает и даже что-то понимает — не хотела уступать я. Сергей Алексеевич при этом довольно ухмылялся. А Алиса, тоже довольная, кончала наши препирательства утверждением: «обе хороши». Я фотографировала, в основном, в походах и старалась хорошо фотографировать природу. В тот год Шемаев (о нем я уже упоминала раньше) организовывал в ВЭИ фотовыставку и отбирал для нее лучшие (с его точки зрения) снимки. Он сам фотографировал очень хорошо, причем снимал только природу. Я принесла ему для отбора на выставку два своих увеличенных фотоснимка, которые я до сих пор прекрасно помню. На одном была изображена береза, стоящая в талом весеннем снегу на фоне голого еще леса вдали. На втором снимке был схвачен кусочек просеки, спускающейся прямо в большой водоем, и в конце спуска на воде надувная резиновая лодка и рядом с ней фигурка человека в плаще с веслами в руках. И опять стоп! Ведь это же Сергей Алексеевич! Как при проявлении фотографии, появляются воспоминания, сначала совсем смутные, но постепенно становящиеся все более и более отчетливыми. В первомайские праздничные дни 1940 г. мы совершили 2-дневное путешествие на надувной лодке по одному из подмосковных водохранилищ. Ездили мы вчетвером: Сергей Алексеевич, Толя, я и... Я долго вспоминала, кто был наш четвертый спутник, чья была надувная лодка, по какому водохранилищу мы плавали? Отчетливо помню только, что было холодно, часто шел дождь, но все мы были довольны и счастливы. Мне кажется, что я вспомнила вдруг, что нашего спутника звали Женя Симонов (имя вспомнила потому, что знала в другой моей альпинистской жизни другого Женю Симонова) и были Симоновы (он и его жена) чьими-то хорошими знакомыми, скорей всего все-таки Лебедевскими. Никогда больше никого из Симоновых я не встречала. Однако это воспоминание породило еще одно: встречу Нового 1941 г. в квартире этих самых Симоновых, причем почему-то в отсутствие хозяев. Встреча этого Нового года сохранилась в памяти только в виде отрывочных эпизодов и оставила общее ощущение пира во время чумы. Вокруг все плохо, тучи сгущаются, впереди наверняка война, а мы веселимся, причем как-то бесшабашно, громко, под почти общий лозунг «Ну и напьюсь же я сегодня!» Помню, что наша новогодняя компания была довольно большой, но точно помню среди присутствующих (кроме нас с Толей) только Лебедевых и Займовских. Но ведь потребовалась почему-то большая чужая квартира. Вообще от этого вечера сохранились только отрывочные воспоминания, например, как мы запрятали в чужом дворе в сугробе несколько бутылок шампанского и потом никак не могли их отыскать, но, кажется, все-таки нашли. Помню, что некоторые сильно перепились, а я боялась, что мы не успеем привести в порядок квартиру к приезду хозяев. Больше никаких воспоминаний о встрече 1941 г. у меня не сохранилось.

О начале войны мы узнали в поезде, возвращаясь вечером из очередного вос-кресного похода 22 июня 1941 г. Итак, для нас тоже началась война. Алиса жила с детьми на даче, на 57 км Казанской ж/д, с ними же уехала постоянная Алисина домработница Маруся. СА остался в Москве один, и мы договорились с Алисой, что обедать он будет приходить к нам, а на воскресенье мы все будем ездить на дачу. Когда начались ночные бомбежки Москвы, мы ездили иногда ночевать на дачу и в середине недели. Толю призвали в московское ополчение. Мы просидели с ним около районного военкомата целый день, но отправки в тот день так и не было. На следующий день Толя заболел и пролежал несколько дней с температурой более 40. За эти дни отправка состоялась без него, а больше его почему-то не призывали.



Корзун И.В. Мои друзья Лебедевы 341

Болезнь, безусловно, спасла ему жизнь, так как из того ополчения вернулись живыми единицы.

После месяца интенсивных бомбардировок Москвы дошла очередь и до меня. Меня вызвали в районный отдел НКВД и предложили в течение 2 суток покинуть Москву. Мне вежливо предложили выбрать самой место высылки из по крайней мере 20 городков Союза. К тому времени я уже знала, что Толино электромонтажное управление будет в случае надобности эвакуироваться на Урал, в город Челябинск. Поэтому из предложенного мне списка я выбрала г. Кыштым Челябинской области.

В общей сложности, я пробыла на Урале (сначала в Кыштыме, потом в Челябин-ске) до 1953 г. В 1943 г. Толя перетащил меня (а потом и маму) в Челябинск, и я стала работать вместе с ним в наладочной группе электромонтажа. В 1944 г. у нас родился сын Володя. А весной 1945 г. я вернулась ненадолго в Москву. К тому времени окон-чился срок высылки у отца Толи, и вся его семья жила в Москве. Семья Лебедевых также вернулась из Свердловска, но по-прежнему жила в 2 комнатах в коммуналке. В 1945 г. СА получил предложение от Украинской АН получить звание академика и возглавить украинский Институт энергетики при условии переезда в Киев. Тогда в квартире Лебедевых состоялось знаменитое «голосование друзей». Решался вопрос, ехать в Киев или не ехать. По кругу была пущена шапка, и все собравшиеся опускали в нее записки со своим мнением. Получилось «Ехать». Я в этом голосовании участия не принимала, знаю о нем только со слов Толи. Мы с Толей жили тогда на Тестовке, в коммунальной квартире, в доме с печным отоплением, в одной комнате вместе с Толиной теткой — инвалидом и нашим годовалым сыном. Виделась я с Лебедевыми редко, таскать с собой маленького ребенка не любила, а оставлять дома было сложно. Встречаться же очень хотелось. Лебедевы готовились переезжать в Киев, и опять предстояла долгая разлука. Однажды осенью, или уже зимой 45—46 года Алиса сообщила, что в ближайшее воскресенье они с СА к нам приедут. В своем стиле она добавила: тебе, говорят, батраки нужны — дрова пилить, так готовь хорошее угоще-ние, работников кормить надо. А у нас действительно во дворе лежала куча дров. Мы с Толей пилили понемножку, но уменьшалась она почти незаметно. К реплике Алисы насчет пилки дров я отнеслась, как к шутке, но к воскресной встрече радостно готови-лась. Каково же было мое удивление, когда в воскресенье они приехали сравнительно рано утром, причем СА был в лыжном костюме. И потребовал, чтобы они с Толей сразу же начали пилить дрова, и перепилили-таки всю кучу. В это время мы с Алисой готовили шикарный обед, и она приговаривала, батраков кормить хорошо надо, а ты теперь можешь хвастаться, что в батраки только академиков нанимаешь. Вот такой был этот воскресный день, который мы провели вместе с утра до позднего вечера. Я этот день помню до сих пор, а вообще я многое вспоминаю с трудом, особенно даты и последовательность событий. Так, при отсутствии у меня здесь всех документов прошлого, я не могу точно вспомнить, кто уехал из Москвы раньше, Лебедевы в Киев, или я в Челябинск. Дело в том, что в 1946 г. мы разошлись с Толей, и я снова уехала в Челябинск с сыном Володей, на этот раз до 1953 г. За эти годы Толя обзавелся собственной семьей (женой и дочкой), защитил докторскую диссертацию и успешно продвигался в научной и преподавательской сферах. Он обожал дочку, увлекался водными лыжами и жил полной жизнью. Продолжал дружить с Лебедевыми, но дружбы семьями не получилось. Алиса не приняла новую жену Толи, а тот, кто Алисе не нравился, не мог чувствовать себя уютно в ее семье.

На этом я собиралась кончить свои воспоминания, хотя впереди до смерти СА оставалось еще больше 20 лет активной и, может быть, наиболее интересной и плодо-творной жизни. Я считаю, что этот период жизни семьи Лебедевых будет подробно описан их детьми и друзьями, и вряд ли я смогу сейчас вспомнить из того времени что-либо, что было бы не известно им, зачем же повторяться? Однако подумав немного, я решила описать еще и историю моего возвращения в Москву. И Алиса,

342 Раздел 6. Воспоминания близких, коллег, учеников

и СА не только принимали в ней активное участие, они были ее инициаторами и даже творцами.

К 1953 г. я оказалась в Челябинске одна, с двумя мальчишками, и было мне не то чтобы трудно, но как-то не очень понятно, почему я здесь, если все мои корни в Моск-ве. С работой было все прекрасно: я была начальником отдела местного отделения института Тяжпромэлектропроект и работу свою любила. Рядом были хорошие люди, и даже друзья. И все же... Узнав о моих обстоятельствах, Лебедевы решили перетащить меня в Москву. СА даже связывался с кем-то из Тяжпромэлектропроекта и узнал, что они могут оформить перевод сотрудника из областного отделения в том случае, если почему-либо этот сотрудник уже очутился в Москве. И тут заработала Алиса. Из всех близких ВЭИвских друзей к тому времени бессемейным остался только Е. С. Ратнер, или Има, как его звали в нашей компании. Алиса знала, что именно с ним мы были близкими друзьями, и что он ко мне относился даже больше, чем только по-дружески. Но было это больше 10 лет назад, а теперь? «Невеста» не первой свежести, и приданое в виде двух сорванцов-мальчишек 6 и 10 лет. Алиса быстро выяснила, что мы с Имой последний год активно переписывались, и обо многом даже уже договорились, но до активных действий было еще очень далеко. А Алиса была человеком активных действий. Она сообщила в Челябинск, что мне необходимо приехать в Москву на 3 дня, и назначила заблаговременно эти дни. С большим трудом я устроила на это время мальчиков и приехала в Москву. Это были какие-то праздники, и СА с Алисой проводили их в санатории Узкое. Туда же были приглашены и мы с Имой. Вчетвером, гуляя по окрестным лесам, мы без всяких помех детально обсуждали все подробности предстоящей «операции» и все сложности, с ней связанные, а их было очень много. Когда, в конце концов, я при-ехала-таки в Москву с мальчиками, главной моей заботой было оформить поскорее мой перевод в Тяжпромэлектропроект, а для этого потребовался целый день. И опять главная забота: куда деть мальчиков? Пришлось обратиться за помощью к Алисе. Сама Алиса по неотложным делам должна была уехать из дома на несколько часов и поручила моих мальчишек попечению девочек, которым было в то время уже по 14 лет. Когда Алиса через пару часов позвонила домой, чтобы узнать, как они справляются, она услышала вопль о помощи: мама, приезжай скорее, мы больше не можем! Оказывается, мои бандиты умудрились расколотить многолитровую банку с вареньем...

Начался второй, значительно более долгий период моей московской жизни, опять связанный с семьей Лебедевых, хотя и не так тесно, как в довоенные годы. Сер-гей Алексеевич, уже союзный академик, создатель первой советской электронной вычислительной машины, директор Института точной механики и вычислительной техники, занят с утра до позднего вечера. Прибавилось дел и у Алисы: дети выросли, и их стало больше. В семье появился еще один ребенок, усыновленный семьей Лебедевых — Яша, киевский друг Сережи. Мы с Имой оба работаем, и детей у нас стало трое. В 1956 г. у нас родилась дочь. Мне очень хотелось, чтобы была девочка. Я и имя заготовила заранее, и объявила всем, что если будет еще один мальчик, то повешусь на первой же березе. Роды сильно задерживались, Алиса звонила каждый день и предупреждала: «смотри, Ирка, не ошибись, у меня для твоей Наташки розовый костюмчик уже приготовлен». Встречались мы теперь сравнительно редко, в основном, на каких-нибудь «знаменательных» датах или у Лебедевых, или у общих друзей. У нас практически не собирались, так как жили мы в двух комнатах большой коммунальной семикомнатной квартиры. Знаменательных дат в семье Лебедевых становилось все больше: дети взрослели, женились, выходили замуж. Алиса умела великолепно устраивать «приемы»: многолюдные, но всегда интересные. Сережа младший был великим придумщиком, и они с Алисой всегда заготавливали к этим приемам какую-нибудь «изюминку». Однако я всегда была человеком «камерным»,



Корзун И.В. Мои друзья Лебедевы 343

многолюдных сборищ не любила и предпочитала общаться с друзьями в компании с ограниченным числом участников и неограниченными возможностями общения. Возможности эти значительно увеличились с тех пор, как у Лебедевых появилась дача в академическом поселке Луцыно в восьми километрах от станции Звенигород. Сначала это была дача, предоставленная Лебедевым только в пользование, но потом разрешили ее выкупить и получить в собственность. Помню, как Алиса носилась по Москве и занимала деньги у знакомых. Вносить надо было срочно, и деньги немалые. Дачу полюбили все: и взрослые, и дети, и сами Лебедевы, и все их друзья. Да и не мудрено: уютный двухэтажный дом, большой садовый участок, внизу под горой река Москва, а с другой стороны, через поле, великолепный лес. И дорога на дачу была удивительно хороша. Как только подросла моя дочь Наташа, у нас стало традицией ездить втроем в Луцыно к Лебедевым на майские праздники. Сколько воспоминаний связано с этими поездками! Дорогу от Звенигорода до дачи мы обязательно проходи-ли пешком, и уже это было огромным удовольствием. А впереди еще неограниченное удовольствие от общения со всей семьей: прогулки в лесу с СА (Алиса никогда не была любительницей гулять) и вечер перед весело горящим камином. Ездили мы в Луцыно и летом, а потом даже зимой, но уже, как правило, без Алисы. Годы шли, мы старели, дети взрослели. Большинство жили в Москве уже отдельно от родителей, но дача в Луцыно собирала летом опять всех вместе (или почти всех). Больше я об этих годах писать ничего не буду, другие наверняка напишут лучше, а мне пора заканчивать. Когда повзрослели и наши дети, я снова стала встречаться с Лебедевыми чаще. Особенно мы опять сблизились, когда заболел СА, а потом и Има. То время я три года никуда не ездила в отпуск. По договоренности с моим институтом, я использовала отпускные дни для получения укороченного рабочего дня, чтобы иметь возможность навещать в больнице Иму, куда он периодически ложился для очередного сеанса химиотерапии. В то же время я часто навещала в академической больнице СА, где он периодически лежал иногда один, а иногда вместе с Алисой. И я, и Алиса прекрасно знали, что наши мужья приговорены официальной медициной. Поэтому обе мы лихорадочно искали любые альтернативные методы и возможности — очень хотелось верить в чудо. В промежутках между попаданиями в больницы и СА, и Има активно работали. Алиса всячески старалась, чтобы во время этих промежутков СА вел по возможности здоровый образ жизни. И в какую-то осень мы договорились с Алисой, что я буду приезжать к ним по субботам и прогуливать упрямого больного в парке. Отправляя нас в очередную прогулку, Алиса обычно говорила ему: гуляйте, как договорились, не меньше часа, ведь не с кем-нибудь гуляешь, а с мастером спорта по альпинизму. Надо сказать, что в отношении режима дня и питания с СА было договориться не просто, но достигнутую договоренность он выполнял четко. В подтверждение могу привести уже не свои, а Наташкины воспоминания о том, как Алиса, приготавливая к обеду котлеты, старалась делать одну побольше, специально для СА, объясняя это тем, что раз договорилась с ним о том, что съест за обедом одну котлету, значит съест. Несмотря на все попытки обмануть судьбу, чуда не произошло, и в июле 1974 г. СА не стало (Има умер в том же году, но еще раньше, в январе). СА ушел из жизни обидно рано: ему не исполнилось еще 72 лет. Сейчас, в свои 87 лет я особенно ясно понимаю, сколько он мог бы еще совершить в жизни хорошего и полезного и для своих близких, и для страны, проживи он больше. Алиса пережила СА почти на 5 лет. Несмотря на утрату самого близкого человека, она не была сломлена. Долгая болезнь СА и знание того, что болезнь эта неизлечима, подготовили ее к неизбежной потере. И, кроме того, Алиса была очень сильным и жизнелюбивым человеком. Она продолжала оставаться главным управляющим центром семьи Лебедевых, была по-прежнему энергична и необыкновенно моложава. Прекрасно помню, с каким увлечением она занималась строительством второго дома на их садовом участке в Луцыно. Семья выросла, и старая дача уже не могла вместить

344 Раздел 6. Воспоминания близких, коллег, учеников

растущие семьи взрослых детей. Она решила, что сама и семьи обеих девочек останутся в старой даче, а для семей Сережи и Яши задумала построить новый 2-этажный дом с использованием существующего здания гаража. Алиса всегда мечтала о том, чтобы вся Лебедевская семья собиралась вместе хотя бы летом, и свою мечту она успела осуществить. Я всегда была уверена в том, что Алисе предстоит очень долгая жизнь. Даже тогда, когда я узнала о том, что она больна, что у нее аневризма сосудов головного мозга, что у нее бывают продолжительные приступы мучительной головной боли, я и представить себе не могла, что это может окончиться трагедией. Не знаю, как могло случиться, что я никогда не присутствовала ни при одном приступе. Может быть, видела бы, по-другому бы относилась к этому. А так считала, да, аневризма это страшно, и у всех каждый приступ может кончиться смертью, но... не у Алисы. До поры до времени все и обходилось. А между приступами она была прежней, веселой, живой, энергичной, полной сил и замыслов. Если смерть СА была для меня горем, то смерть Алисы — потрясением. Я долго не могла поверить и принять, что ее больше не будет в моей жизни. Алисе было 68 лет, когда она умерла, но у меня до сих пор сохранилось ощущение, что она умерла совсем молодой, внезапно, на бегу. Живой памятью о СА и об Алисе надолго останется созданная ими семья Лебедевых, которая чтит их память, продолжает отмечать дни их рождения и смерти, и продолжает дружить с их еще оставшимися в живых друзьями.

В качестве яркого примера отношения семьи Лебедевых к старым друзьям своих родителей не могу не привести в этих воспоминаниях еще один эпизод. Весной 1985 г. мне неожиданно позвонила Катя и предложила провести лето у них на даче в Луцыно, в той части нового дома, которая принадлежала Сереже (сыну). В то время он жил летом в поселке Хлюпино в доме своей жены Наташи и не пользовался своей частью дома. Я не знаю, от кого исходила инициатива этого предложения — от самого Сережи или от Кати после консультации с ним. Предложение пришлось очень кстати, ведь у моего старшего сына Володи, с семьей которого я тогда жила, недавно родился сын, и мы как раз ломали голову над решением летней проблемы. Я объяснила Кате, что я не одна, а с привеском — внуком Вячиком и его мамой Олей. Катя сказала, что все обсудит с другими обитателями дачи: мужем Игорем, сестрой Наташей и Яшей с Таней, но не сомневается, что возражений не будет. В резуль-тате, мы провели в Луцыно не одно, а два замечательных лета, причем с Луцыно познакомились не только Володя, который приезжал каждое воскресенье, но и мой второй сын Женя, и его дети, мои внуки, Ира и Никита. Для меня оба этих лета были полны воспоминаний о прошлом и настоящего знакомства со всеми, уже взрослыми, детьми Лебедевых и их спутниками жизни. До этого мы встречались только на многолюдных сборищах, посвященных датам, и на столь же многочисленных детских праздниках, которые устраивали Катя и Игорь сначала для своей старшей дочки Лизы, любимой внучки Алисы, потом и для других подрастающих детей, как своих, так и чужих (Наташиных, Яшиных, а также детей друзей, в том числе и нашей Наташи). Вот тогда, за эти два лета в Луцыно, я по-настоящему узнала и полюбила и Катиного мужа Игоря, и Яшу с Таней, и совсем уже взрослую Лизу. Каждый день я с удовольствием разговаривала с Катей, а по воскресеньям приезжала ее сестра Наташа, и с ней мы тоже много общались. Увы, сейчас уже нет Яши, но его семья по-прежнему каждое лето в Луцыно.

Последние годы я редко встречаюсь с семьей Лебедевых, так как по полгода, а то и больше, живу далеко от Москвы, в семье моей дочери в Израиле. В последний мой приезд в Москву я твердо решила повидаться с Лебедевыми, но так, чтобы повидать как можно больше взрослых членов семьи. Где это возможно? Ну конечно же в Луцыно, на даче. Я долго выжидала, пора было уже уезжать, а все не могла поймать подходящий день. Строго говоря, я его так и не поймала: не было Сережи, была в командировке Наташа, не было и Яшиной жены Тани. Однако выхода у меня



Рабинович 3.Л. О Сергее Алексеевиче Лебедеве 345

не было, либо в эти выходные, либо встреча так и не состоится. Наконец, возвратились из поездки в Дагестан Игорь и Катя, у которой я надеялась узнать все новости обо всех отсутствующих (по моим наблюдениям еще во время тех двух летних сезонов, проведенных в Луцыно, именно Катя сейчас играла роль объединительницы и собирательницы семьи). В отличие от Алисы, она работала (в школе). Летом она была свободна и проводила его в Луцыно, с кем-либо из Лизиных детей. И я решила ехать. Я приехала в Луцыно вместе с сыном Володей, собираясь вернуться в Москву в тот же день. Как же разрослась Лебединая стая, как изменился их дачный участок! Я просто не узнала его и прошла было мимо. На участке было уже не два, а целых четыре дома. На даче из взрослых мы застали только Катю и Аню (дочку Кати и Игоря), но многие должны были приехать вечером. Пришлось остаться ночевать. День провели в разговорах с Катей и Аней и в прогулках под дождем по знакомым местам, а поздно вечером я повидалась и с Игорем, и с Лизой, и с дочкой Наташи Алисой и познакомилась с Лизиным и Алисиным мужьями, а также с Сережиным сыном Володей. На следующее утро сияло солнце, и на участке оказалось множество детей. Потом, по Катиным рассказам, я даже составила семейное древо СА и Алисы. Я насчитала 8 внуков и 13 правнуков. Да, не зря тогда носилась Алиса по Москве, собирая деньги на дачу в Луцыно.

На этом я кончаю. Почти две недели я прожила в далеком прошлом, причем большую часть времени потратила на то, чтобы просто вспоминать. Мне это было приятно, хотя я не уверена в том, что написанное мною пойдет «в дело». Если же что-нибудь из написанного пойдет, рада внести и свою небольшую лепту в память о двух очень хороших, очень интересных и очень дорогих мне людях.

О Сергее Алексеевиче Лебедеве

(о киевском периоде его деятельности

и личные воспоминания о нем)



3.Л. Рабинович

Воспоминания о человеке, если они искренни, всегда субъективны. То есть это модель человека в голове вспоминающего, в которой выражено не только его пред-ставление о человеке, но и отношение к нему. Но модель, как правило, является лишь приближением к оригиналу и у разных людей эти приближения могут различаться — тем более, что в них безусловно отражаются и взаимоотношения и взаимодействия вспоминающего с человеком, о котором он вспоминает. Поэтому нисколько не навя­зывая читателю свои представления в качестве абсолютной истины, я хочу выразить с абсолютной искренностью свои представления о человеке, работа под руководством которого и повседневное общение с которым составили, наверно, лучший период моей жизни. Я написал избитый термин «под руководством» — просто потому, что не нашел другого слова. Но это было не «руководство» в чиновничьем понимании этого термина (известный шаблонный диалог с секретаршей: «А когда придет такой-то?» — «не знаю, он у руководства»). Работать у Сергея Алексеевича означало пребывать все время в его духовной ауре, в сфере его мудрости и обаяния, быть вдохновленным его идеями и постоянными задумками, но вместе с тем чувствовать просторы и для собственной инициативы, быть заряженным его увлеченностью. И его отношением к работе и к жизни.

Мне 83 года и моя искренность не может подвергаться сомнению: для меня Сергей Алексеевич был Богом. Отсюда и моя любовь и мое отношение к нему. Мне все время приходит в голову такая метафора. Вот если собрать множество людей и разграничить по интеллекту и другим человеческим качествам, то окажется, что

346 Раздел 6. Воспоминания близких, коллег, учеников

в это множество включить Сергея Алексеевича нельзя, он несопоставим с этим множеством разных людей — он другой природы, обычные критерии к нему не при-менимы — он инопланетянин, он земной бог. Вот таким он отложился в моей памяти. И после этого вступления, высказанного из глубины души, перехожу к описанию деятельности С. А. Лебедева в Киеве.

6 ноября 1950 г. в закрытой рабочей тетради Сергея Алексеевича (прошнурован-ной и с пронумерованными листами — или как мы говорили — прошнумерованной) была сделана чрезвычайная запись. Запись гласила, что сегодня малая электронная счетная машина (МЭСМ) решила первую (тестовую) задачу и запускается в опытную эксплуатацию. Это означает, что выполнено социалистическое обязательство к 33-й годовщине Октябрской революции (такое время!). Подписан акт «треугольником» лаборатории — С.А. Лебедевым, Е.А. Шкабарой (парторгом), З.Л. Рабиновичем (профоргом). С.А. Лебедев к тому же был директором Института электротехники АН УССР, в составе которого и была лаборатория. В наших глазах это было чудо, для которого все работали, предвкушением которого все жили, но которое как-то вещественно ощутили только тогда, когда оно свершилось: решение задач подвластно машине — ура!

Теперь я кратко расскажу обо всем киевском периоде деятельности Сергея Алек-сеевича до и после свершения этого чуда — главной вехи этого периода. (Хоть дальше будет и доводка машины для расширения ее возможностей и сдача ее Государствен-ной комиссии — 25 декабря 1951 г. и многое другое, но об этом дальше.)

В 1946 г. по инициативе доктора технических наук профессора Л. В. Цукерника С.А. Лебедев был приглашен АН УССР в Киев в качестве директора Института энергетики АН УССР, который он и возглавил в 1946 г. С мая 1947 г. он уже являлся директором выделившегося Института электротехники. До этого, а именно в феврале 1945 г., С.А. Лебедев был избран действительным членом АН УССР как выдающийся ученый электроэнергетик. Ему принадлежал ряд основополагающих работ в области электроэнергетики и, в частности, обеспечения устойчивой работы электрических систем, которые публиковались с 1929 (когда ему было 27 лет!) по 1949 г. В послевоенные годы С.А. Лебедев активно сотрудничал с Институтом энергетики и лично с Л.В. Цукерником, вместе с которым он был в 1950 г. удостоен Государственной премии СССР за ранее состоявшиеся разработки в области «по-вышения устойчивости энергосистем и улучшения работы электроустановок». Уже при проведении этих работ С.А. Лебедев разработал и широко применял методику специализированного аналогового моделирования и явился создателем одних из первых в СССР электронных аналоговых вычислительных устройств непрерывного действия. Но стремление к повышению точности вычислений, всемерному расшире-нию круга решаемых задач (то есть к универсализации вычислительных средств), к автоматизации вычислительного процесса в целом и к повышению его быстродей-ствия привело Сергея Алексеевича к идеям создания электронных вычислительных машин дискретного действия (цифровых), получивших впоследствии аббревиатуру ЭЦВМ. И ко времени переезда Сергея Алексеевича в Киев эти идеи у него уже, по-видимому, были в периоде созревания. Об этом свидетельствует супруга Сергея Алексеевича Алиса Григорьевна, замечавшая последовательности единиц и нулей, которыми были испещрены его папиросные коробки «Казбек».

Однако лаборатория С.А. Лебедева в возглавленном им Институте энергети-ки была основана как лаборатория моделирования и автоматического управления, и первое время вплоть до осени 1948 г., в ней велись работы только в данных направлениях. И это понятно — поскольку эти направления с ориентацией на управление энергосистемами именно и соответствовали как тематике Института энергетики в то время, так и цели приглашения С.А. Лебедева возглавить этот Институт. Переключение же лаборатории на создание ЭЦВМ, конечно же ранее



Рабинович 3.Л. О Сергее Алексеевиче Лебедеве 347

задуманное и выполненное Сергеем Алексеевичем, было неожиданным не только для коллектива лаборатории, но, по-видимому, для всего окружения Сергея Алексеевича и даже руководства Академии. И это понятно, если вспомнить обстановку тех лет, включая отношение к зарождающейся кибернетике и настороженность к появле-нию новых необычных инициатив. То есть для того чтобы развернуть работы по созданию ЭЦВМ, нужно было вначале хотя бы в макетном исполнении показать их результаты. Вот такой замкнутый круг. И Сергей Алексеевич сумел его разорвать. Параллельно с работами лаборатории по ее прямому предназначению уже испод-воль им подготавливались возможности для указанного переключения ее усилий на создание ЭЦВМ. Этому способствовали, во-первых, колоссальная творческая работа по разработке принципов построения ЭЦВМ, проделанная лично Сергеем Алексеевичем, и, во-вторых, накопление опыта работы с электронными схемами, а также некоторые материальные ресурсы, получаемые от результатов выполнения основной тогда тематики. В последнем факторе особое значение имела специальная работа из области так называемого полунатурного моделирования, выполнявшаяся по хоздоговорному заказу ведомственной, очень авторитетной московской организа-ции. Эта работа заслуживает внимания в повествовании о С. А. Лебедеве — поскольку является последним и весьма значительным его свершением в годы, предшествующие деятельности в области создания цифровой вычислительной техники, которая как бы затмила его предыдущую деятельность, ознаменованную рядом фундаментальных достижений.

В данной разработке была реализована методика наземного исследования и ис-пытания систем автоматического регулирования полетов летательных аппаратов. Согласно этой методике объект регулирования замещается сочетанием аналогового устройства и управляемой от него подвижной платформы, на которой и размещает-ся исследуемая аппаратура автоматического регулирования. При этом необходимо выдержать точное следование движения платформы моделируемым движениям ле-тательного аппарата. Обычная следящая система, как промежуточное управляющее звено между аналоговым устройством и платформой, — это обеспечить не может (инерция, сухое трение и т.д.). И Сергей Алексеевич выдвинул кардинальную идею управления платформой на основе выработки аналоговым устройством моментных воздействий на нее (моделей соответствующих возмущений летательного аппарата) и восприятии этих воздействий моментными двигателями платформы. Эта идея не только была реализована в данной разработке, но и воспринята в других централь-ных организациях, занимающихся соответствующей тематикой. В лаборатории же Сергея Алексеевича под его руководством и была создана так называемая установка комбинированного моделирования (полунатурного — как затем его называли).

В этой установке платформа обладала тремя степенями свободы, движение летательного аппарата имитировалось аналоговой машиной на операционных уси-лителях. Она создавалась для решения систем обыкновенных дифференциальных уравнений. Управление моментными серводвигателями платформы осуществлялось тиратронным устройством и магнитным усилителем на дросселе насыщения. Причем к моментной составляющей управляющих воздействий были еще добавлены коррек-ции по углам поворотов и скоростей. Все составные части установки представляли собой оригинальные разработки, имеющие и самостоятельное значение, и по сути являлись изобретениями.



Установка была успешно сдана в Москве. Принимал ее сам профессор Фельдбаум, а в отзыве академика В. А. Трапезникова на кандидатскую диссертацию 3. Рабино-вича по системе управления платформой среди положительных высказываний было также отмечено, что данная система является пионерской разработкой (я занимался установкой в целом, но предметом диссертации была только ее управленческая часть).

348 Раздел 6. Воспоминания близких, коллег, учеников

В связи с данной работой, выполненной целиком в лаборатории С.А. Лебедева в 1948-1949 гг., мне хочется поделиться с читателями сокровенным и отметить некоторые характерные моменты в отношении Сергея Алексеевича ко мне, чтобы способствовать созданию цельного представления о нем, как о человеке. Я поступил в аспирантуру Института электротехники, сдав сразу же кандидатские экзамены без отрыва от производства в 1947 г. Фактически же стал аспирантом в марте 1948 г., так как еще был задержан на заводе, где работал старшим инженером-конструктором (в г. Кирове, б. Вятка). Экзамен по автоматическому регулированию, как специальному предмету, я сдавал непосредственно Сергею Алексеевичу, директору Института. Он меня подробно расспрашивал о работе на заводе, и я видел, как у него загорались глаза, когда я ему рассказывал о своих делах там, и я почувствовал себя счастливым, когда мне рассказали, что после экзамена Сергей Алексеевич сказал, что «этот мальчик мне понравился и я хочу, чтобы он у меня работал». Вот так я и попал в качестве аспиранта именно к Сергею Алексеевичу в его лабораторию. Он спустя месяц или два полностью меня погрузил в работу по созданию установки полунатур-ного моделирования, для чего лишь кратко, но очень доходчиво изложил постановку задачи, предоставив мне достаточный простор для творческой инициативы. Сергей Алексеевич остался вполне доволен качеством работы установки, но был рассержен тем, что к ее окончанию у меня еще не была оформлена диссертация (времени не было!). Основные выкладки, относящиеся к моей исключительно самостоятельной части работы, уже имелись и они Сергею Алексеевичу даже очень понравились. А вот его кардинальная идея, заложенная в основу разработки, не была раскры-та в моей работе с достаточной аналитической глубиной, и должен сказать, что Сергей Алексеевич мне очень и очень помог в этой части работы. Может быть еще и потому, что принял во внимание отсутствие у меня обычной аспирантской подготовки и настройки на академическую работу — ведь я сразу же после работы на производстве был загружен сложной научной разработкой. Чтобы еще оттенить помощь Сергея Алексеевича (разъяснения, формулировки и т. п.), я должен сказать, что из 44 своих выпускников — кандидатов наук — я никому так сильно не помогал непосредственно в подготовке диссертации. Сергей Алексеевич даже имел из-за этого немалую неприятность. На него был написан анонимный донос в ЦК, в котором одним из основных обвинений фигурировало продвижение З.Л. Рабиновича по ра-боте, и в частности помощь в его диссертационных делах (время такое было!). Донос в результате проверки был признан клеветническим, но, как говорится, нервов он Сергею Алексеевичу немало попортил. Мне же он обошелся оттяжкой на 1,5 года защиты — так как потребовалось дополнительное закрытое рецензирование работы (подал я работу в 1950 г. после сдачи установки, а защищал ее лишь в 1952 г.). Также не могу не рассказать, что Сергею Алексеевичу еще довелось меня отстаивать в связи с требованием моего увольнения каких-то высших проверочных инстанций, в ходе проводимой в то время кампании сокращения научных сотрудников-евреев, работающих по закрытой тематике. Кроме меня, с таким же паспортом был еще один научный сотрудник, заместитель заведующего лабораторией (С.А. Лебедева) Лев Наумович Дашевский, а наличие такого рода двух научных сотрудников в одной ла-боратории являлось крайне нежелательным. Естественно, что отрицательный выбор пал на меня, но Сергей Алексеевич занял принципиальную позицию, что в то время было совсем не легко, и решительно меня отстоял, чему способствовало наличие у меня допуска, выданного еще на заводе.

Ко всему здесь сказанному я хочу еще только добавить, что и после того как Сергей Алексеевич переехал в Москву, я все время ощущал его научную и даже жизненную поддержку, причем не только воочию, но и незримую. Эта поддержка очень способствовала моей научной деятельности, и контакты с Сергеем Алексееви-чем навсегда сохранятся в моей памяти как одни из лучших моментов жизни. Далее



Рабинович 3.Л. О Сергее Алексеевиче Лебедеве 349

я уже рассказываю о главной деятельности Сергея Алексеевича в Киеве — создании первой отечественной ЭВМ.

Как-то осенью 1948 г. Лев Наумович Дашевский и я докладывали Сергею Алек-сеевичу в его директорском кабинете о состоянии разработки установки полуна-турного моделирования. Он остался доволен состоянием работ — поскольку уже были выработаны технические решения, и наступал главный этап их практической реализации. После нашего доклада Сергей Алексеевич совершенно неожиданно для меня и, насколько я помню, даже для Л. Дашевского, заявил, что эту работу нужно поскорее завершить (а она лишь только была развернута), поскольку в лаборатории начнется очень большая работа по созданию электронной счетной машины. Не скрою, для меня это сообщение Сергея Алексеевича было как гром среди ясного неба, и я, влезший в то время по уши в интереснейший эксперимент создания прецизионной следящей системы, связанный к тому же с изящными аналитическими выкладками, не удержался и воскликнул: «Так неужели мы будем делать арифмометр?» На это мне Сергей Алексеевич удивительно спокойно ответил, что я не понимаю значения цифровой вычислительной техники, и объяснил, что в научно-техническом прогрессе она будет иметь значение не меньшее, чем атомная энергия.

К тому времени, насколько помню, мы уже знали о предстоящем переводе лабо-ратории в поселок под Киевом — Феофанию (теперь уже он в черте города), в специ-ально отремонтированное для этого здание бывшей монастырской гостиницы. И вот осенью 1948 г. в первую же отремонтированную комнату была переведена моя группа, работавшая над созданием установки полунатурного моделирования. На этом же первом этаже был устроен кабинет Сергея Алексеевича (как заведующего лаборато-рией), одна комната была отдана как дополнительное помещение радиотехнической лаборатории С. И. Тетельбаума, а все остальные комнаты этого этажа были заняты под разработку ЭЦВМ МЭСМ. В углубленном этаже (слово «подвальный» для него мало подходит) размещались силовые установки, мастерские и склад, а весь второй этаж был занят под жилые помещения. Да, именно так, и это дало возможность организации круглосуточной работы лаборатории за счет постоянного присутствия в ней, по меньшей мере, шести сотрудников, а также приема новых сотрудников с вре-менным поселением в здании лаборатории вплоть до предоставления жилплощади в этом же поселке «Феофания», чему конечно способствовал авторитет Сергея Алек-сеевича. Таким образом, лаборатория была под постоянным надзором жившего здесь с семьей ее главного инженера Ростислава Яковлевича Черняка. Но кроме комнат, занятых под эти поселения, здесь еще были небольшие семейные квартиры самого Сергея Алексеевича, его заместителя по лаборатории Дашевского Льва Наумовича, а также комнаты типа мужского и женского общежитий для постоянного, либо эпизодического проживания в течение рабочей недели наиболее занятых сотрудников лаборатории. Говорю об этом столь подробно потому, что такое сочетание работы лаборатории с бытом сотрудников явилось замечательной организационной находкой Сергея Алексеевича, использовавшей трудности (лаборатория за городом) во благо и позволившей организовать чрезвычайно эффективный режим работы. Конечно, особую роль в этом решении сыграло участие самого Сергея Алексеевича в быте коллектива лаборатории как большой семьи. Более того, в теплое время Сергей Алексеевич жил в Феофании постоянно с семьей и участие в быте лаборатории его супруги — обаятельной, остроумной Алисы Григорьевны также весьма и весьма способствовало успешной работе сотрудников. Даже дети — Сережа, Катя и Наташа своим участием во всяких побочных мероприятиях (очистке территории, оборудова-нии спортплощадки и т. п.) вносили свой вклад в этот уникальный климат работы лаборатории. Особо большая заслуга в этой организации принадлежит также Льву Наумовичу Дашевскому, постоянно проживавшему в Феофании все рабочие недели.



350 Раздел 6. Воспоминания близких, коллег, учеников

В конце 1948 г. по окончании ремонта уже вся лаборатория была переведена в Феофанию, и были развернуты разработки МЭСМ, а также завершающие работы по созданию установки полунатурного моделирования, которая была в конце 1949 года предъявлена, успешно прошла испытания и сдана Заказчику в Москве мной и Р.Я. Черняком.

Ввиду условий того времени разработка МЭСМ характеризовалась совершенно особой спецификой, отличавшей ее от разработок цифровой вычислительной техники в более поздние времена. Ведь помимо самой машины, нужно было разрабатывать и делать самим различное технологическое оборудование, причем не только штатное, но и ранее не предусматриваемое — специальное устройство для подбора пар ламп для триггеров (согласованных по характеристикам в каждой паре), стабилизатор накала ламп (без которого лампы давали сбои и вообще ускоренно выходили из строя) и т. д. и т. п. Возникала иногда необходимость и в совершенно необычных действиях — как-то добывание на свалках военного оборудования различных радиодеталей — сопротивлений, конденсаторов и др. А главное то, что все делалось




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   34


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница