С. З. Агранович С. В. Березин Слово и жест, миф и ритуал: психологическая драма рождения человеческого сознания



Скачать 177.81 Kb.
Дата14.08.2016
Размер177.81 Kb.
С.З. Агранович С.В. Березин
Слово и жест, миф и ритуал: психологическая драма рождения человеческого сознания

Человечество очень рано заметило огромную роль речи в рождении и формировании как культуры, так и индивидуального сознания. Уже в архаических ритуалах молчание, отсутствие речи, запрет на слово были знаками причастности к чуждому, нечеловеческому миру, миру смерти, пространству хтонического хаоса; обретение же слова, членораздельной речи - главнейшим признаком человека, существа социального и цивилизованного. Такое отношение к звуковой речи можно наблюдать и в архаических инициациях, следы которых остались в сказках разных народов о молчащих героях. Например, известен международный сказочный сюжет (в русском фольклоре это сказка «Братья вороны»; Ганс Христиан Андерсен обработал этот сюжет датского варианта сказки в своей авторской сказке «Братья-лебеди»). В этом сюжете одна из героинь, юная девушка, изгнанная из социума (в сказочном варианте по воле злой мачехи) и живущая со своими братьями, превратившимися в тотемных животных, в лесу, готовит ритуальную одежду (кольчуги из крапивы), испытывая тяжелые физические страдания. Если девушка заговорит, то магическая сила кольчуг будет утрачена навсегда и ее братья, заколдованные мачехой, не вернутся в человеческий мир. Девушка проходит испытание молчанием. Юный принц делает ей предложение, венчается с ней, народ обвиняет молчунью в колдовстве, она возведена на костер и, лишь почти закончив последнюю кольчугу, набрасывает ритуальную одежду на братьев. Братья и сестра возвращаются в человеческий мир. Сказка построена на основе архаических представлениях об образе инициации. Абитуриенты этого древнего ритуала временно умирали. В этой сказке мы видим две формы выражения ритуальной смерти: молчание (в представлениях первобытных мертвый всегда молчит и не смеется) и превращение в животное (животные также как и мертвецы не способны к речи и смеху).

Следы представлений об отсутствии речи как знаке смерти, знаке преодоления черты (хотя бы ритуальной) между миром человеческим и миром звериным, космосом и хаосом, жизнью и смертью могут быть обнаружены в разных формах обета молчания: от первобытного ритуального молчания (охота, инициация и т.д.) до обета молчания как высочайшей формы христианской аскезы. Подобные явления могут быть обнаружены в некоторых современных формах экстремального общения. Так, например, когда коллектив (теперь чаще детский) исключает подвергнутого абструкции из сферы речевого общения, как бы ритуально "убивая" его и т.д.

Мифы народов мира полны повествований о путях добывания языка культурными героями или дарения его людям божеством. Достаточно вспомнить Прометея и его основные дары людям: огонь и речь.

Библейская традиция предельно абсолютизирует божественную, демиургическую, космогоническую роль слова. "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог".

Значимость звукового языка для антропосоциогенеза всегда отмечала наука. Однако почти все научные гипотезы о формировании членораздельной речи упирались в то, что биологи, изучающие современных обезьян, и антропологи, работающие с останками древних предшественников человека, абсолютно неопровержимо доказали, что приматы в силу особенностей строения рта и гортани, в принципе не способны к какому-либо звукоподражанию и имитации членораздельных звуков, в отличии, например, от некоторых птиц (попугаев, воронов, скворцов).

Одной из наиболее популярных, по крайней мере в нашей стране, гипотез, воспринимаемых как аксиома, является предположение о том, что решающую роль в процессе формирования человека сыграл труд. В своей известной работе «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека» Ф.Энгельс подчеркивал, что благодаря труду развились функции рук и органов речи, произошло постепенное превращение мозга животного в развитый человеческий мозг, расширился круг восприятий и представлений, трудовые действия стали носить сознательный характер. Вся история, таким образом, есть ни что иное как образование человека трудом. Труд как целесообразная деятельность человека начался с изготовления орудий труда, становясь все более разнообразным, совершенным, многосторонним, сложным. Необходимость общения и передачи информации в процессе все усложнявшейся коллективной трудовой деятельности требовали высвобождения рук. Так появилась речь.

Дальнейшее развитие коллективной трудовой деятельности и речи, необходимой для согласования действий, были основными факторами формирования человеческого сознания. Содержание работы Ф.Энгельса представляет собой попытку обоснования его центральной идеи - труд создал человека [10].

Все это звучит довольно убедительно и не только в силу привычки, многократных повторений, доходящих порой до заклинаний и агитационных слоганов, но и в силу того, что нельзя отрицать огромной роли труда в формировании человека и человеческого сознания, в создании такого уникального явления как человеческий социум. Наша позиция заключается в том, что если труд и играет весьма значительную роль в процессе формирования человека, то он вряд ли может претендовать на роль первотолчка в этом процессе.

Возникает целый ряд вопросов: почему именно эти приматы, попав в экстремальные природные условия, не пошли обычным для животного мира путем приспособления к изменившейся окружающей среде на основе естественного отбора (или не вымерли, наконец)...

Отсутствие ответа на вопрос о причинах исключительности, уникальности эволюции именно этой группы приматов невольно наводит на мысль о некой телеологичности их судьбы.

И еще: если труд сыграл роль первотолчка в формировании качественно нового существа, то чей это был труд, если человек еще не сформировался, а труд, даже в самой примитивной форме свойственен только человеку. Самые сложные операции, совершаемые животными не являются трудом, а являются инструментальным поведением.

Многое может быть объяснено открытием, сделанным в 2001 году гене-

тиками Оксфордского университета, распознавшими ген FOXP-2, определяющий способности человека к речи. Оксфордским ученым - генетиком удалось определить, что этот человеческий ген отличается от аналогичных, обнаруженных у животных (горилл, шимпанзе, орангутангов, мышей), изменением кодируемой им аминокислотой последовательности. Эта мутация, затронувшая только предшественников современных людей, по мнению исследователей, передавшись по наследству, дала толчок для формирования речевого аппарата, то есть могла стать причиной того, что у человека развились структуры лица и челюстей, делающие речь потенциально возможной.

Профессор антропологии Стэнфордского университета (Калифорния), эксперт по происхождению человека Ричард Клейн остроумно, и как кажется небезосновательно увязавший открытие оксфордских генетиков и находки древнейших в истории человечества культурных объектов и артефактов, сделанные археологами Нью-Йоркского университета в пещере Бломберс (Южная Африка), выдвинул одновременно и гипотезу о том, что формирование человека стало результатом целой цепочки случайных мутаций, с чем, на наш взгляд, совершенно невозможно согласиться. Не только потому, что труд, не будучи первотолчком, сыграл огромную роль в формировании человеческого сознания, но и потому, что свести все к результатам мутаций было бы невозможно.

Ричард Клейн высказал надежду на то, что со временем генетикам удастся открыть особые гены, отвечающие за процессы познания и общения. Мы полагаем, что этой надежде не суждено сбыться никогда. И вот почему. В работах крупнейшего отечественного психолога прошлого века Л.С. Выготского было убедительно доказано, что любая высшая психическая функция, целокупность которых и составляет процессуальную сторону человеческого познания, появляется на сцене дважды: сначала как интерпсихическая (то есть как форма взаимодействия индивидов), а затем как интрапсихическая (то есть существующая во внутреннем пространстве индивида, как полностью внутренний процесс) [3]. Следовательно, механизмы наследования способности к человеческому познанию имеют не генетическую природу, а культурно-социальную.

Генетический материал может обеспечить только способность к элементарной рассудочной деятельности, роль которой у животных, как считает Л.В. Крушинский, состоит в обеспечении адаптивной реакции уже при первой встрече с новой ситуацией [6]. Что касается предположения Р. Клейна о существовании гена общения, то здесь уместнее было бы говорить о генетической детерминации элементов преднамеренности коммуникаций. Собственно человеческие формы общения имеют культурно-социальную природу. Подтверждением последнего тезиса являются не только работы М.И. Лисиной и ее коллег [7], но и случаи детей-«маугли», то есть детей, выросших среди животных: их коммуникативная активность исчерпывалась звериными проявлениями.

Мы полагаем, что мутация гена FOXP-2 создает только анатомо-физиологическую предпосылку возникновения членораздельной речи, но не предопределяет ее возникновения. Эта мутация могла никак не повлиять на дальнейшую судьбу приматов, у которых она возникла, могла никак не реализоваться, либо реализоваться «по минимуму» как у певчих птиц, способных к довольно сложному звукоподражанию. Одному из авторов журналисты рассказывали, что до сих пор в парагвайской сельве, где в середине 20-х годов происходили сражения бандитских объединений с отрядами обороны местного населения, попугаи выкрикивают по-русски «огонь», «вперед» и целые серии матерных выражений. Это дало возможность местным краеведам выяснить, что отряды самообороны победили бандитов под руководством случайно попавших в пограничные деревни белоказаков.

Если элементарная рассудочная деятельность животных способна, по мнению современных этологов и зоопсихологов, обеспечить приспособление к ситуации, а коммуникативные средства достаточны для выражения эмоциональных состояний, то остается непонятным, что было или могло быть причиной развития интеллекта у древнейших предшественников человека.

Можно предложить гипотезу, которая обоснована и отчасти подтверждена в книге С.З. Агранович и Е.Е. Стефанского «Миф в слове: продолжение жизни», где показано, что некоторые слова фактически являются называниями

жестов, результатом озвучки знаков более примитивной чем человеческая речь сигнальной системы [1]. Выдвинутая С.З. Агранович гипотеза имеет по крайней мере одно неоспоримое достоинство: формирование человеческого интеллекта и членораздельной речи на основе вербализации животного жестового кода исключает необходимость множественных и разнородных мутаций, когда рост количества случайных совпадений резко снижает вероятность получения ожидаемого результата. Статистический анализ показывает, что объяснение возникновения человеческого сознания как результата множественных случайных мутаций делает его явлением не просто маловероятным, а практически уникальным даже в масштабах Вселенной. Нам представляется, что здесь мы имеем дело с очередным проявлением антропоцентризма. Но если не мутации, то что?

В последние десятилетия лингвисты все настойчивее говорят о роли жеста в возникновении языка. «Согласно новейшим исследованиям, — пишет Вяч.Вс. Иванов, — язык символических действий как в истории отдельного человека, так и в истории человечества предшествует словесному языку и служит базой для усвоения последнего» [4; 351]. По мнению Н.Б. Мечковской, «звуковой язык складывался как своего рода „перевод" и закрепление в звуке тех значений, которые выражались при помощи движений и жестов (как в древнейших ритуалах, так и в практическом общении соплеменников)» [8; 54].

На наш взгляд, истоком этих движений и жестов были древнейшие биологические животные действия, которые со временем семантизировались еще в рамках животного стада. Материал, осмысленный в книге С.З. Агранович и Е.Е. Стефанского, позволяет высказать предположение, что именно животное инстинктивное действие нередко стоит у истоков многих древнейших слов.

Так, чисто физиологическая, функциональная, инстинктивная поза подставления самки самцу еще в рамках животного стада стала знаком покорности, подчинения более слабых особей доминирующему животному. Славянское слово клятва законсервировало в себе жест поклона, который первоначально, в рамках сообщества приматов был чисто функциональным выражением готовности самки к совокуплению, затем семантизировался в жест покорности по отношению к более доминантной особи, а в рамках социума, получив вербальное обозначение, зафиксировал значение словесного подтверждения верности человеку, обществу, власти, идее, то есть клятвы.

Физиологический акт мочеиспускания, семантизировавшись, внутри стада помимо первоначальной жесткой функциональной и биологической обусловленности стал осмысливаться как знак мечения своей территории. Уже в человеческом обществе он порождает такие слова как черта, место, порождает представление о круге, линии, меже и т.д. Черта и отделяемое ею место, вероятно, становятся если не первым, то одним из первых моделирующих концептов человеческой культуры.

Прикосновение к предмету, семантизируясь, вероятно, еще на животном уровне становилось актом освоения и присвоения этого предмета в результате выработки цепочки манипуляций с ним, закрепленных условным рефлексом, и порождало первичное представление о «своем» и «чужом».

Характерный для приматов взаимный уход за шкурой (перебирание шерсти, удаление из нее мелкого мусора и насекомых), связанный с непосредственным тактильным контактом особей и закрепляющий взаимоотношения внутри стада, стал основой выработки ощущения единения пока еще внутри группы животных на уровне инстинкта. Животный знаковый жест тактильного контакта, объединяющего стадо, не мог не выделить в рамках уже человеческого формирующегося ритуала ладонь, как наиболее значимую для передачи информации часть тела. Ритуальное оставление отпечатков ладони на стенах доисторических пещер, соприкосновение ладонями с ладонями умерших, отразились в таких словах как пещера, печь, печать и таком понятии как печаль. Печаль можно рассматривать как чисто человеческое чувство единения предков и потомков посредством наиболее информационно-насыщенной части человеческого тела - ладони.

Образовавшиеся в результате вербализации слова до сих пор, подобно угольным пластам, хранят отпечатки тех жестов, в результате семантизации, эволюции и вербализации которых они возникли.

Таким образом, животная сигнальная система возникает и формируется на чисто биологической базе функционирования организма, частично утрачивая свою функциональность и приобретая знаковость, связанную с внутристадной коммуникацией. Информация, которую несет эта знаковая система, имеет в основном пространственный характер, так как связана с пространственной ориентацией отдельной особи и всего животного стада в реальном времени. Из действий, движений и сигнальных криков формируется некий код, который успешно работает на протяжении огромных временных промежутков, оттачиваясь и совершенствуясь.

Жест и в рамках животного стада, и в складывающемся сообществе пралюдей несет в себе потенциальную возможность формирования первоначального информационно-действенного сигнального узла, основанного на пространственных отношениях.

Язык жеста, исходя из этого, является неким сенсомоторным кодом, который базируется на сигнальной системе животного стада и при очень высокой степени развития в принципе может оказаться предшественником звучащей речи. Как уже говорилось, многие слова оказываются названиями жестов, «переводом» языка жестов на членораздельный язык. Они становятся результатом процесса, который можно условно назвать вербализацией сенсомоторного кода.

Мы полагаем, что первотолчком к началу сложного процесса вербализации жестового кода стала мутация FOXP-2.

Появление членораздельных звуков в жизни пралюдей, вероятно, и привело к тому, что на базе довольно сложной и хорошо разработанной животной знаковой, жестовой сигнальной системы, основанной на инстинкте, возникает качественно новая, человеческая, знаковая система, опирающаяся уже на формирующийся человеческий интеллект.

Можно предположить, что возникновение рядом с жестовым кодом и параллельно ему нового, звукового, когда один предмет или явление означались двумя разными способами, само по себе могло стать первым шагом к делению мира на две части, в рождающемся человеческом сознании. Вероятнее всего, появившийся в результате мутации поток случайных членораздельных звуковых проявлений, первоначально носивших лишь экспрессивно-эмоциональные функции, просто стохастически накладывался на старую отработанную жестовую знаковую систему. В формирующемся мышлении наших далеких предков такое раздвоение могло знаменовать начало нового, чисто человеческого, уже интеллектуального, а не инстинктивного подхода к переживанию, осмыслению и освоению окружающей действительности, ее протомифологическое или, возможно, уже мифологическое моделирование. Тем более, что любая архаическая картина мира всегда является бинарной, делит мир на две части: свое - чужое, космос - хаос, жизнь - смерть, конструкция - деструкция, правое - левое. Мало того, любая космогония является мифологическим описанием деяния по разделению мира, проведению черты, границы, т.е. отделению структурированного, обитаемого, человеческого космоса от неструктурированного, необитаемого, нечеловеческого хаоса. В связи с этим, нельзя исключить также гипотетического предположения, что особенности человеческого мозга, принципиально отличающие его от мозга высокоразвитого животного, то есть в первую очередь разделение функций «архаического» правого, «немого» полушария, отвечающего за решение пространственно - двигательных задач в реальном времени (в конечном итоге, за жест), и левого, более позднего, отвечающего за членораздельную речь, могли возникнуть в ходе процесса членораздельного озвучивания, а значит и глубинной перекодировки, очеловечивания первичного животного жестового кода, достигшего к тому времени достаточно высокого уровня.

В процессе антропосоциогенеза элементы «животной», сигнальной системы должны были пережить принципиальные качественные изменения, глубинную перекодировку, чтобы стать частью абсолютно новой знаковой системы, основанной уже не на инстинкте, а на рождающемся сознании. Под влиянием возникшей в результате мутации во многом случайной и для функционирования животного организма и животного сообщества явно «излишней», избыточной членораздельно-звуковой знаковой системы, возникают ситуации наложения членораздельно-звуковой информации на жестовую. Это не могло не порождать сложных смежностно-ассоциативных связей. Смоделировать хотя бы гипотетически этот процесс с точки зрения современного сознания весьма трудно, почти невозможно, если, конечно, путь этот не осмысливать как результат некоего «дара» «со стороны» или «свыше». Единственное, что возможно утверждать с уверенностью, это то, что в этом сложнейшем процессе перекодировки ведущую роль играла вербализация, т. е. называние жестов, действий или состояний, являвшихся частью животной сигнальной системы и осваивавшихся сознанием как части рождающейся примитивной человеческой картины мира и новой человеческой знаковой системы. Единственным материальным подтверждением этого процесса могут быть следы, оставшиеся в языке, мифологической картине мира и, не исключено, что и в морфологических и функциональных особенностях человеческого мозга, отличающих его от мозга животных.

Гипотетически можно предположить, что сама мутация FOXP-2 тоже не могла стать единственным и окончательным толчком к формированию языка, ведь она произошла фактически у животного. Однако обстоятельства сложились необыкновенно удачно. Об этой мутации известно очень мало, тем более нам. Однако есть основания предполагать, что она обладает качеством «самопроизвольного включения». Об этом говорят материалы исследования мозга и психики младенцев первого года жизни. Как известно, человек рождается с мозгом, лишенным функциональной асимметрии и поэтому младенец издает только «правосторонние» звуки подобные реву или визгу. К середине первого года развития начинается формирование функциональной асимметрии, что находит внешнее звуковое выражение в переходе к гулению, которое фактически является отработкой членораздельных звуков. Доказано, что гуление не является результатом звукоподражания. Абсолютно глухие младенцы тоже начинают гулить [5]. Таким образом, гуление знаменует по всей вероятности «начало работы» программы, обусловленной мутацией. Мы не можем утверждать с уверенностью, но не исключено, что это мутация FOXP-2. Самопроизвольное включение программы членораздельного звукового фона, возможно, работало и у наших древних предков. Так появилось животное, обладающее двумя коммуникативными системами: старой животной, жестово и знаковой системой, которая развилась через семантизацию функциональных движений, и новой, появившейся в результате мутации. Это был членораздельный звуковой код. Конечно, у наших предков, как и любых других приматов, были и сигнальные крики, но они принципиально не отличались от жестовых сигналов. Их отличие заключалось лишь в том, что они были доступны вне пределов видимости. Они были явно правополушарными. Новый звуковой код был принципиально иным. Мало того, он был явно избыточным. Биологическая целесообразность его была равна нулю. Однако две качественно разные и гетерогенные по происхождению, связанные с функциями разных органов чувств сигнальные системы начали взаимодействовать, взаимовлиять, сенмантизируя и перекодировывая друг друга. Доказательства такого параллельного функционирования двух систем в настоящее время найти очень трудно. Н.Б. Мечковской и Вяч.Вс. Ивановым высказаны гипотезы, согласно которым звуковой словесный язык складывается на основе языка символических действий как результат закрепления в звуке тех значений, которые выражались при помощи движений и жестов. В книге С.З. Агранович и Е.Е. Стефанского есть попытка обоснования этого процесса с опорой на следы, сохранившиеся в истории языка и культуры.

Параллельная работа двух коммуникативных систем не могла не порождать конфликтных ситуаций в работе мозга. Жизнь в условиях двух знаковых систем постоянно воспроизводила ситуацию, аналогичную той, которую Г. Бейтсон называет двойное послание [2]. Суть этого явления заключается в том, что индивид получает сообщение, вербальная составляющая которого может противоречить или отрицать невербальную составляющую, или наоборот: невербальная составляющая может отрицать или противоречить вербальной. Если при этом коммуникатор никак дополнительно не маркирует предпочитаемую альтернативу, реципиент оказывается перед лицом коммуникативного парадокса, вызывающего рост внутреннего напряжения и неопределенности. Систематическое попадание индивида в ситуацию двойного послания и застревание в генерируемых ею состояниях обусловливало то, что Г. Бейтсон называет шизофреногенной или шизофреноподобной ситуацией. Общение современного человека насыщено коммуникативными парадоксами; они лежат в основе таких сложных форм социального поведения как интриги, розыгрыши, флирт, шутки и т.п. В подавляющем большинстве случаев коммуникативные парадоксы возникают спонтанно и являются результатом активности бессознательного. Однако уровень развития интеллекта и вербального языка современного человека таков, что он может осознанно продуцировать двойные послания, сопровождая их метакоммуникативными сообщениями (имеются в виду сообщения по поводу сообщений), либо «распознавать» коммуникативные парадоксы и активно запрашивать у его автора разъяснений. Способность к обнаружению парадокса в коммуникации и его конструктивного преодоления требует высокого уровня развития интеллекта. Элементарной рассудочной деятельности животных, пусть даже и содержащей в себе признаки высших психический процессов, явно недостаточно для разрешения коммуникативных парадоксов. Несчастные носители мутации гена FOXP-2 оказались в чрезвычайно сложной ситуации: их общение уже стало двухканальным, а интеллектуальных возможностей для преодоления возникающих коммуникативных парадоксов еще не было. Единственной возможностью преодоления разрушительного для животного информационного стресса могла быть только аффективная реакция, не связанная с конкретной эмоцией, а потому неизвестная животному миру. Еще со времен Аристотеля утверждалось, что смех является уделом исключительно человека. Все мифологии мира с необыкновенным упорством говорят о смехе как носителе, дарителе и признаке жизни. То же самое обнаруживается в огромном материале ритуальной практики народов мира. Смех маркирует мифологическую модель мира, разделяя человеческое и нечеловеческое, живое и мертвое, космос и хаос, правое и левое. Герои мифа и сказки, переходя в чуждый человеку мир, вынуждены отказываться от смеха, дабы не быть опознанными как живые и не

погибнуть. Смех в архаических формах сознания есть главный и явный признак живого человека. Другие признаки (чихание, оборачивание и т.д.) являются как бы редуцированной тенью смеха. Существует значительное количество исследований функций смеха при инициации, при ритуальном убиении, при жертвоприношении, при охоте, севе, родильных обрядах и т.д. Внимательное рассмотрение этих материалов убеждает в том, что первоначально смех был весьма далек от приписываемой ему современным сознанием функции выразителя радости и комизма. Смех всегда стоит на границе миров. Смех может быть означен как чисто человеческая аффективно-судорожная реакция на неожиданный прорыв от животной однозначности к человеческой бинарной модели мира. Двойственность сигнальных систем породила двойственность мира. Мы убеждены, что опасная игра с членораздельными звуками, в которую случайная мутация «втянула» наших далеких предков, не могла не воздействовать агрессивно и по-своему разрушительно на мозг животного. Она способствовала формированию функциональной бинарной асимметрии головного мозга «будущего человека». В результате информационного стресса происходили качественные изменения знаковых систем. Жестовая знаковая система порождает формы, подобные ритуалу, а членораздельно-звуковая - слово-миф.

В заключении книги С.З. Агранович и Е.Е. Стефанского интересно анализируется одно из высказываний В.Н. Топорова. Обращаясь к мифу и ритуалу, В.Н. Топоров замечает, что в греческом языке слову mythos, которое буквально обозначает некую «до-речь», «ее природный субстрат, хаотизированное звукопускание» противопоставлялось слово логос - «слово-мысль», «слово-понятие». Трактуя этимологию слова миф, исследователь пишет, что миф - это «то состояние души, которое стучится в мир слова <...>, не довольствуясь ритуалом» [9; 60].

В своей работе «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека» Ф.Энгельс писал: «Сначала труд, а затем и вместе с ним членораздельная речь явились двумя самыми главными стимулами, под влиянием которых мозг обезьяны постепенно превратился в человеческий мозг» [10; 73].



Думается, что ситуация выглядела иначе. Сначала членораздельная речь, пусть даже в форме хаотичного звукоизвержения (МИФОС), а лишь потом — труд, ибо труд присущ только человеку. Возникновение человеческого сознания рисуется Ф.Энгельсу медленным, тихим рассветом, набирающим силу в темном мозгу животного и окрашивающим мир яркими человеческими красками. Нам же слышится дьявольский хохот, судорожная аффективно-истерическая реакция несчастного животного на внезапное ощущение собственного бессилия перед неопределенностью, порождаемой небывалым взаимодействием двух сигнальных систем, словно удар молнии, разрывающим его мозг на две части. Это было, если не осознание, то «восчувствование» двусмысленности мира и своей судьбы, которую до сих пор переживает человечество, бесконечно моделируя в бесчисленном множестве мыслительных и материальных бинарных оппозиций, расчленяя, разрывая, разрубая мир.

Список использованной литературы:

  1. Агранович С.З., Стефанский Е.Е. Миф в слове: продолжение жизни (Очерки по мифолингвистике). Монография. - Самара: Самарская гуманитарная академия, 2003. - 168 с.

  2. Бейтсон Г. Экология разума. Избранные статьи по антропологии, психиатрии и эпистемологии./ Пер. с англ. — М.: Смысл, 2000.-476с.

  3. Выготский Л.С. История развития высших психических функций.//Собрание сочинений: В 6-ти т. Т. 3 Проблемы развития психики./ Под ред. А.М.Матюшкина. - М.: Педагогика, 1983. - 368 с.

  4. Иванов Вяч. Вс. Примечания//Леви-Стросс К. Структурная антропология. -М.: Наука, 1985. - С. 340-364.

  5. Корсунская Э.А. Предисловие/Лиматько Н.Д. Пелымская Т.В. Если малыш не слышит... Пособие для учителя. - 2-е изд., перераб.-М.: просвещение, 2003. С. 3-14.



Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница