С. У. Пазов (председатель), Х. С. Лепшоков, Т. К. Алиева, Х. М. Ионов, Б. И. Урусова, А. А. Эльгайтаров, В. Н. Тарасюк, Н. С. Уртенов, В. Б. Огузов, Ч. С. Кулаев, Р. А. Бостанов, Б. Б. Карданова, У. Б. Узденов, А. А



страница11/22
Дата13.06.2016
Размер4.93 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   22

Еще в большей мере неправомерен тезис о господствующем значении монетаристских теорий в плане практической экономической политики. Так, успешная антиинфляционная политика консервативных правительств в стра­нах развитого капитализма в 80-х годах (администрация Рейгана в США и Тэтчер - в Англии) отнюдь не являлась полностью или хотя бы преимущест­венно монетаристской политикой, как это часто утверждают у нас [1, с. 135]. Эго была антиинфляционная политика здравого смысла, умело сочетающая методы и монетаристских, и кейнсианских теорий, и концепций «экономики предложения» (с преобладающим влиянием все же последних концепций). Так, серьезнейшим отступлением от монетаристских рецептов в экономиче­ской политике администрации Рейгана являлось сохранение крупных государ­ственных расходов социального и хозяйственного значения (в частности, отказ от планируемого ранее резкого уменьшения государственного финансирова­ния фундаментальной науки) и принятие мощных средств стимулирования производства, особенно гигантского сокращения налогов с компаний и насе­ления, что способствовало, в противовес монетаристским рекомендациям, устойчивому сохранению и при Рейгане, и в последствии высокого дефицита федерального бюджета США, периодическое использование либеральной кредитно-денежной политики. Серьезные отступления от монетаристских ре­цептов были характерны и для правительства Тэтчер. Все это вызвало резкие критические замечания западного апостола монетаризма М. Фридмана в адрес экономических программ и Рейгана, и Тэтчер; однако успехи программ пока­зали всю бесплодность монетаристской критики.

Литература

  1. Американское государство накануне XXI века. - М.: Наука, 1990.

  2. Кулишер И.М. История экономического быта Западной Европы. - М., 1929.

  3. Макконел К.Р., Брю С.Л. Экономикс, в 2-х тт. - М.: Республика, 1992.

  4. СамуэльсонП. Экономикс. - М., 1964.

  5. Philips A.W. “The relation between unemployment and the rate of change of money wage rates in the United Kingdom, 1862-1957”. “Economics”, November, 1958.




ФИЛОЛОГИЯ

ИСКУССТВО

ЧЕЛОВЕК (ГЕРОЙ И АНТИГЕРОЙ) В РОМАНЕ И. С. КАПАЕВА

«ОТРАЖЕНИЕ»

Н.Х. Суюнова

(Карачаево-Черкесский государственный университет им. УД. Алиева)

Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта «Феномен человека в художественной культуре народов Карачаево-Черкесии. Этноисто- рический и философский аспект проблемы проект № 10-04-30306 а/Ю»

"Книга отражений" - многоплановый историко-философский ро­ман, обобщающий идейно-стилевые искания И. Капаева, вобравший все его творческие накопления, открытия и обретения. Его содержание и обусловленная им форма - сложное, порой противоречивое переплетение истории и современности, реальности и ирреальности, сущего и желае­мого - вызвано к жизни созревшей в душе художника и обществе потреб­ностью воссоздания целостного этно - национального мира, до сих пор представлявшегося И. Капаевым в отдельных картинах. Отсюда - почти энциклопедическая широта человеческих типов в многообразнейших взаимосвязях и сочетаниях, психологических и социальных перипетиях. В романе, как и в предыдущих произведениях писателя, центральные, несущие мысль писателя герои - люди творческих профессий: архитек­тор, художник, аспирант - будущий историк. Именно в их умах зреют возможные формы сохранения и проповедования родного национально­го, в обязательном сочетании с общечеловеческим поступательным дви­жением, вплетенном в общий цивилизационный процесс.

Художественный мир «Книги отражений» построен на тех же прин­ципах, что и ранее написанные произведения. Реминисценции их четко прорисовываются или угадываются в романе. Однако принципиально новой ступенью осмысления жизни выступает у Капаева иная, значи­тельно большая, чем ранее, мера условности, потребовавшая большего пространства. Создавая "Книгу отражений", он пошел не по пути воссоз­дания действительности в традиционно-эпических формах, а по пути ме­тафорического обобщения таких тенденций действительности, которые во многом определили трагическую судьбу ногайского народа. В романе прослеживаются две главные тенденции. Первая - регрессивна: это та цепь объективных и субъективных начал, которая вела человека XX сто­летия к духовному опустошению и духовной неволе. И. Капаев говорит о тех качествах своего современника, функционального интеллигента, с


которыми нельзя жить и продолжать в будущем - слепое следование дог­матике, служение мнимым идеалам, преданность разрушительным псев- доморальным стереотипам и т.п. Это своего рода самоубийственные ис­кусственно привитые начала в человеке, создающие апокалиптический привкус романа. Вторая - прогрессивна: она отражает процесс прозрения человека, его духовного восстановления, пробуждение его национально­го самосознания.

Судьбу своего этноса писатель представляет как органическую часть всемирной истории. Поиск человеком своего места в истории, осознание личной ответственности перед своим народом, перед человечеством - постоянные приоритеты творческого внимания автора. Если Тенгиз ("Сказание о Сынтаслы") жил в условиях замкнутого национального ми­ра, а Истэм ("Вокзал"), живя в открытом мире, стремился самоутвердить­ся через обретение права на личное счастье, через союз с любимой, то их следующая ипостась Кобек ("Книга отражений"), его судьба брошены на перекресток глобальных противоречий современной действительности. На примере Мухтара Карамова ("Салам, Михаил Андреевич!") писатель показал, что слепое, механическое подражание чужому опыту, бездумное копирование чужих моделей поведения ведет к потере собственного "я", своей жизненной ниши. В "Книге отражений" ситуация такой потери до­ведена до логического конца. И.Капаев глубже, чем кто-либо до него, проник во внутренний мир своего соплеменника, бесстрашно вскрыл его, явив людям все его язвы, и сделал его достоянием литературы.

В плане формы "Книга отражений" - продолжение и развитие бога­тых эпических и литературных традиций ногайцев XV-XVTI вв. - периода культурного расцвета народа. В романе так же, как и в ногайском герои­ческом эпосе "Эдиге" (1.50-97), "Ахмед сын Айсула" (2.27-33), "Шора батыр" (3.67-81), "Копланлы батыр" (не опубл.) и средневековой литера­туре (творчество народных певцов Юмагула, Сыбры, Кутана Аргун улы), на первый план выдвигается вопрос о судьбе народа, о том, что мешает его процветанию.

Ногайский толгау - так определена И.Капаевым жанровая форма "Книги отражений". Толгау - монологи - встречаются в ногайском герои­ческом эпосе во всех произведениях. "Являясь одним из устойчивых приемов в раскрытии внутреннего мира героев, толгау в ногайских по­эмах несут огромную смысловую, идейную и художественную нагрузку. Ногайские батыры постоянно размышляют о своей судьбе, о судьбе сво­его народа, о добре и зле, о призвании человека..." (5.114). Толгау произ­носились батырами в исторически важный момент жизни своего народа, в момент принятия судьбоносного решения. Но если в ногайском эпосе и средневековой литературе монологи - это лишь один из приемов отраже­ния внутреннего состояния Героя, охваченного желанием оповестить мир о важном, об отношении самого героя к этому важному, то "Книга отра­жений" - это толгау (монолог) - роман. Литературный прием (еще одно значение слова толгау, "толгатув" - испытывать предродовые схватки, - так подчеркивается мучительность процесса принятия решения, опове­щения - Н.С.) трансформирован писателем в национальную жанровую форму современного литературного произведения. Как чуткий художник, И. Капаев заметил тревожное явление, опасную тенденцию в современ­ной действительности и задумался. Он почувствовал себя обязанным оповестить свой и другие народы, весь мир, чтобы предостеречь, при­звать человечество преодолеть в себе нечто, быть может, спасти его.

Иса Капаев, как видно из рассмотренного выше его творчества, - че­ловек беспокойный, наделенный неординарным гражданственным чувст­вом, художник думающий и ищущий.

Годы напряженных исканий привели его к выводу: художественно воплотить насущные для родного этноса и его представителя проблемы он может не иначе, как исходя из той почвы, с которой связан корнями. Отсюда постоянное обращение И.Капаева к историческому опыту наро­да, к его мифологии, фольклору, системе фантастических воззрений. Он свободно распоряжается предоставляемыми ими образами, коллизиями, изобразительными возможностями для передачи иллюстрации возни­кающей в процессе - длительном, ассоциативном, причудливо развиваю­щемся - толгау, поиска решения, рождения новой мысли, неожиданной разгадки. Скажем, фантастическое повествование о судьбе доисториче­ской цивилизации самыров (ногайская мифологема - "крылатые собаки"), впоследствии деградировавших, выводит его к реальной сегодняшней политической проблеме. Это происходит потому, что при всей фанта­стичности истории самыров, ситуаций, образов, основа повествования - исторически реальна. Самыры - тотем ногайцев, а судьба этих крылатых собак, причины, приведшие их к гибели, придают капаевскому рассуж­дению притчевую глубину - в нем предупреждение, своего рода коло­кольный звон тревоги. Фантастический пласт дает писателю возможность достоверно и более ёмко очертить и прояснить проблему. "Трактатом о любви" названа история самыров, и это символично. "Я довольно скоро проникся интересом и даже некоторой нежностью к этим робким, всеми презираемым и оклеветанным созданиям". Эта цитата из книги Н. Касте­ре "Моя жизнь под землей" - один из эпиграфов к роману.

Своеобразным символом неизвестного далекого прошлого народа выступает в романе сквозной образ черепа. "Он стоял на полке между книгами и репродукциями великих мастеров. Странное это было сочета­ние: Гоген, Рембрандт, Ван Гог, Павел Васильев, Петров-Водкин и среди них вот этот безымянный череп. В этом странном сочетании я старался усмотреть какой-то смысл, но не находил его" (6). Что это? Выдающаяся


неизвестность рядом с выдающимися известностями? То, что она вы­дающаяся, следует из того, что она поставлена рядом с прославленными мастерами. А неизвестность? Что за ней? Да что угодно. И воображение повествователя увлекает читателя в далекое прошлое, восстанавливая в памяти исторические факты и домыслы, события подлинные и приду­манные, приоткрывая завесу загадочного и опуская её над сомнитель­ным, ставя вопросы и предлагая вариации ответов на них...

Если этот череп, по мнению хозяина мастерской, был женским, то вдруг он принадлежал легендарной казанской ханше Сююмбике? Её об­раз оживляет в памяти судьбы братьев Сююмбике, именитых ногайских князей, одних из правителей Ногайской орды. Это они были посланы после смерти Юсупа к Ивану Грозному, "дабы не сеяли смуту". Это они - прародители известной российской дворянской династии Юсуповых.

А если это череп очаровательной ханской дочери Меилек-Хан, или загадочной Майор-Ханий? Были известны, знамениты, значимы - и что? Остался безымянный череп. А что останется после нас? Безымянные че­репа, чтобы потомки гадали, чьи они, цепляясь за обрывки истории, или мы все-таки сегодня в силах подумать о том, какое наследство оставляем. И чьё оно? Кому оно достанется? Ставя вопросы, романист "расширяет площадку для обозрения героя" (К. Султанов), в различных ситуациях проверяя его пригодность остаться в истории, родной ногайской и обще­человеческой, истории непростой и значительной в ряду наследий иных этносов планеты Земля.

Цельные характеры нравственно здоровых людей воссоздаются И.Капаевым в его интерпретации ногайских преданий. Несгибаемый Те- мир-Кол и сын его Джелалдин. Нежная, очаровательная, и одновременно твердая, способная постоять за свою любовь Мейлек-Хан ("Предание о золотой пуле") (7). Яркие страницы о светлой любви, чистых девичьих грезах и мечтаниях "Легенды о Янсурат" не могут оставить читателя рав­нодушным. Янсурат, "полевой цветок, безжалостно сорванный и бро­шенный сохнуть в дорожной пыли", легко и свободно ушла из жизни, когда у нее отняли ее любовь, когда "понятный и казавшийся незыбле­мым миропорядок рассыпался в прах".

А преисполненные силой духа герои легенды "Хота и Мария"! Пове­ствователь и вслед за ним читатель понимают: именно такие люди необ­ходимы сегодня на данном этапе исторического развития народа. Но где они? Кто способен их заменить? Снова и снова писатель обращается к минувшему. Так в свое время объяснял обращение к событиям XVI века, к истории Запорожской Сечи, Н.В.Гоголь. И. Капаев ищет ответ на во­прос: почему Герой Его (писателя) Времени, оказавшийся в подобных же экстремальных обстоятельствах, обнаруживает совершенно иные духов­ные качества, нежели герой преданий и легенд? И только ли в том дело, что первый случай более близок к реальности?

Впрочем, может быть, анонимные создатели преданий и легенд выдавали желаемое за действительное, вымысел за правду. Вымысел или домысел? И герои, действующие лица былых событий, такими ли они были, какими выступают в народных преданиях? Не приукрашены ли они? Тем не менее правда это или неправда - легенды и предания дают образцы, дают нравственное наставление.

И то надо помнить, что не всё было лучезарно в истории, потому важно определить свое отношение к прошлому, представлявшему собой сплошные распри и братоубийственные войны. В результате той борьбы за трон и власть, некогда могущественные предки ногайцев оставили по­томкам рассеявшийся в пространстве народ, безымянные черепа, "горечь и отчаяние". Может, справедливо, что их имена и разрушительные собы­тия преданы забвению? "Любая история - это опыт, который во всех слу­чаях надо учитывать: от чего-то отказываться, чему-то подражать", - считает аспирант Шора - один из героев романа, единомышленник авто­ра. Злодеяния, если они имели место, в первую очередь не подлежат заб­вению, иначе их повторение неизбежно. И если о них говорится часто, то это не назойливое упоминание факта, а повторение урока, призыв к раз­мышлению о том, как из этого состояния выйти.

Пора сказать, что исторические, философские, морально- этические, литературно-фольклорные реминисценции в романе нанизы­ваются на сюжетный стержень судьбы центрального героя, в духовно­этических исканиях которого угадывается уже знакомый alter ego И. Ка- паева, продолжающего эксперимент выбора и показывающего в вариаци­ях его результат. Общеизвестными фактами-примерами писатель прове­ряет, испытывает, опровергает движение души, формирование характера, выстраивание жизненного пути своего современника и соплеменника в сложнейших переплетениях социальной и политической реальности кон­ца XX столетия.

Обширный романный пласт, основательно исследующий насущ­ные проблемы современности, отличающийся широтой диапазона, побу­ждает сомневаться, спорить, соглашаться с писателем, вместе с ним от­крывать для себя истину и размышлять, размышлять... Они последова­тельно вплетаются в сюжетное полотно романа по мере физического взросления и духовного прозрения главного героя романа Рауфа-Кобека Карамова. Сначала это взаимоотношения в детском коллективе (Кобек в школе), затем интересы аульских подростков (уличная компания во главе с Юнусом), психологически и эмоционально достовернейшее повество­вание о первой юношеской страсти (Кобек и Фейруз). Затем, по мере включения героя в государственную и общественную жизнь, масштабы


проблематики расширяются: современное типовое строительство, несу­щее с собой унификацию многообразных человеческих "я" (Рауф Кара- мов - архитектор), современная наука (Рауф Карамов - автор "Трактата о любви"), отечественное чиновничество, его достоверный облик (взаимо­отношения Карамова с начальником управления Магомедом Султанови­чем), попутно целый спектр проблем от экологии до семьи. Все это ху­дожественно исследовано в реальных жизненных и житейских ситуациях как взаимосвязанные, взаимообусловленные явления действительности, пропущено через сознание Рауфа-Кобека Карамова.

"Кобек был ногайцем", - говорит писатель. Печать национальной особенности определяет фокус рассмотрения этого героя. Первые попыт­ки вникнуть в его суть делают очевидным то, что без знания истории но­гайского этноса, традиционного образа жизни ногайцев, без знания мно­гочисленных современных проблем, пронизывающих существование этого древнейшего народа, наконец, без прочтения ранее написанных И. Капаевым произведений, невозможно приблизиться к постижению ха­рактера Кобека Карамова.

В его образе воплощен многолетний замысел писателя создать ге­роя, своего соплеменника, волей обстоятельств оторвавшегося от своего "я", своих корней, потерявшего национальную самобытность, вынужден­ного жить выдуманными ценностями, копируя чужие модели поведения. Характер этого героя Капаева - своего рода итог творческого поиска про­заика на тему "Судьбы моих современников": Тенгиз, Сарзаман ("Сказа­ние о Сынтаслы"), Истэм ("Вокзал"), Мухтар ("Салам, Михаил Андрее­вич!"). Они выступают предшественниками полноценного, логически завершенного образа с той же фамилией Карамов, но с именами другими, изменившимися в процессе эволюции его личности. Полноценность и законченность образа здесь относительны, ибо в безотносительном виде они предполагают полное и окончательное постижение писателем сути изображаемой личности. "Если речь идет о личности, а не о мертвой ве­щи, то критерий здесь не полнота и точность познания, а глубина про­никновения" (8.208). Главная сюжетная линия романа раскрывает исто­рию жизни Рауфа-Кобека Карамова.

Роман начинается со знакомства с умным, энергичным перспек­тивным специалистом проектного института Рауфом Алимжановичем Карамовым. У него безупречные анкетные данные, привлекательная внешность, обеспеченная карьера, жена и две маленькие дочери. Его ви­дели уже на должности заместителя директора и далее, как вдруг... Это "вдруг" появилось в лице Дуче, "делового" человека, заготовителя из райцентра, гостеприимством которого однажды, будучи в командировке, воспользовался Карамов.

Типологически Дуче в романе - своего рода посланец Дьявола, со­блазнитель, испытание на прочность, жизненность и подлинность досто­инств положительного героя, в данном случае, преуспевающего архитек­тора Рауфа Карамова. Дуче "послан" проверить, что он и делает.

Встреча их - столкновение двух разных мировоззрений и позиций - явилась толчком к движению основной сюжетной коллизии, в которой решались судьбы и остальных героев. Дуче навязывает Рауфу спор о сути жизни, загоняя его своей "логикой" в угол. Деликатность, тактичность, неумение решительно действовать выявили в Рауфе полную неспособ­ность воспротивиться волевому давлению Дуче. Казавшаяся несокруши­мой самоуверенность Дуче сбивает его с толку, он сдает позицию за по­зицией и, не в силах оправиться от замешательства, перестает сопротив­ляться. Тем не менее, выводы Дуче о способах процветания неприемле­мы для Рауфа. Его, во-первых, отталкивает нравственная позиция Дуче, во-вторых, пугает, что он облек в слова его (Рауфа) тайные помыслы, в которых он даже сам себе не признавался. Увидев в глазах молчащего Рауфа превосходство и жалость к себе, Дуче вдохновляется желанием '"добить интеллигента". Его логика проста: "Воруют все, а раз ты один из всех, значит, и ты тоже". Ошеломленный такой сентенцией, Рауф теряет­ся и попадает в плен рассуждений Дуче, доверяется его воле, невольно следует за ним, даже не дав себе труда разобраться кто он такой. А когда узнал - оказалось поздно. Последовательность нравственного падения Рауфа выглядела так: сначала согласие на принятие первой рюмки (во­преки искреннему нежеланию); затем обещание "что-нибудь придумать" на предложение Дуче израсходовать с ним деньги, источник которых Рауфу неизвестен; далее - обещание найти "баб, которые не ломаются". Это безумие, ведь Рауфу идти на работу... но надо было теперь "отраба­тывать" его гостеприимство. Дуче, убедившись, что подчинил Рауфа сво­ей воле, не успокоился до тех пор, пока не сравнял того с собой, подло­жив ему в карман краденые кольца. "Ты такой же, как все, Рауф, и я это доказал".

Поведение Дуче, ввергшего Рауфа в состояние глубокого стресса, не стало для последнего оправданием собственных поступков. Он пошел против своего "я" и потерял лицо. Пытаясь спастись, Рауф анализирует свое поведение, подвергает пересмотру и суду все свое существование. Встреча с Дуче явилась толчком для ревизии пережитого. Ситуация с кольцами "другим кем-нибудь была бы очень скоро забыта", а Рауф (не совершивший кражи) "совершенно нелепую историю возвел чуть ли не в криминал", она перевернула его сознание, вынудила к лихорадочной пе­репроверке себя по всем основополагающим жизненным параметрам, к жесткому самосуду. Вынужденное самокопание обнажило в Рауфе ус­тойчивые комплексы неполноценности. Он подверг сомнению все, даже


самое положительное в себе. Оказывается, что он "играл в жизни роль.., упивался самим собой и хотел, чтобы все восхищались его примерно­стью: прекрасный семьянин, общественный деятель... И все это поставил под сомнение: кому нужна эта мнимая деятельность? Ощущение было такое, будто он голый оказался на улице". "Прекрасный семьянин! Как бы не так! Женился не по любви... Отношение к детям? Вместо любви - сострадание, вместо отцовской заботы - необременительная жалость... Образцовый работник? Куда там! Использовал чужие проекты домов, микрорайонов - одним словом, копировщик... Активный общественник? Опять показуха. Ни одного правдивого выступления, всегдашняя оглядка на начальство, порой угодничество...". Даже мысль о том, что было в нем все-таки и хорошее, и доброе, созидательное, он гасил в себе, считая, что "он не был самим собой... все эти годы плыл по течению, и кто-то вел его, уводя от него самого, и заставлял, как марионетку, исполнять его приказания". Доказательство - почти мгновенная подчиненность мошен­нику и цинику Дуче.

Идейно-нравственная позиция Карамова формируется писателем в активном взаимодействии с разными точками зрения на мир, с другими "правдами" о мире, с осмыслением подвижной, противоречивой действи­тельности. Вбирая в себя или оспаривая ту или иную систему жизненных ценностей извне, личность все более точно и четко определяет свои соб­ственные нравственно-философские ориентиры. Сопоставление "правд" - это не только внешнее столкновение героев - антиподов (Рауф - Дуче), но прежде всего внутренняя работа души и мысли, часто спор с самим собой - внутренний конфликт - диалог. Так, после инцидента с Дуче, Рауф Ка- рамов пересматривает ценностные критерии: в том, к чему раньше отно­сился с пренебрежением и равнодушием, видит назначение и смысл сво­ей жизни. За этим последовало коренное отрицание социальной системы и внутренний отказ от нее, побудивший к идее личного совершенствова­ния: "Жить по чьей-то подсказке, быть чьим-то рабом он уже не хотел".

Возможность обрести себя, а значит душевный мир и покой, тре­бовала крепкой опоры. Эту опору Рауф находит в собственном прошлом, в том времени, когда все звали его Кобеком (щенок, собака, ног.), име­нем, данным ему при рождении, от которого, как от неблагозвучного, несерьезного для его положения, он отказался, записавшись в документах Рауфом. Теперь он понимал, что '"отказ от своего настоящего имени был первым шагом к его отречению от самого себя". Теперь он жаждал вос­становления, возвращения к прошлому, ему остро захотелось начать все заново и не просто захотелось, а казалось единственным способом обрес­ти себя, ему уже чудились оклики - "Кобек".

Каталог: wp-content -> uploads -> 2014
2014 -> "Сапсан" Авиационное и радиоэлектронное оборудование планера
2014 -> Руководство по летной эксплуатации Планера л-13 «Бланик» содержание предисловие 3 подготовка к взлету 3
2014 -> Учебный курс. Конструкция и эксплуатация планера л-13 «Бланик» Тема №1 «Общая характеристика и основные данные планера» Общая характеристика и основные данные планеров
2014 -> Виктор гончаренко
2014 -> Авиационно-технический спортивный клуб "Сапсан" Эксплуатация серийных планеров


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   22


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница