С. Б. Лавров и др. Л34 М.: Айрис-пресс, 2007. 2-е изд., испр и доп. 608 с: ил. + вклейка 16 с.



страница8/48
Дата06.06.2016
Размер6.81 Mb.
ТипКнига
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   48

Неприятные слухи доходили даже до незнакомых Ман­дельштаму людей. В 1937 г. Эмма жила у своих родствен­ников — врачей. Последние поинтересовались тем, у кого она бывает. Герштейн назвала среди прочих и Ахматову, на что ей было сказано: «У Ахматовой? О, избегай ее сына»6. А еще говорят, что интеллигенция — только страдавшая сторона в тот страшный год. Легко было предсказывать великому поэту: «В нем есть гибельность»; они же и до­бавляли, помогали «реализовать» эту гибельность.

93

о



2.2. ЗЛОЙ ГЕНИЙ ЛЬВА ГУМИЛЕВА

Если бы я не был так ничтожен... Но я труслив, слаб и изворотлив.

Н. Лунин

Мог ли Лев спокойно, нейтрально воспринимать тре­тьего мужа Анны Андреевны — Николая Николаевича Пунина? Думается, нет; и дело не только в откровенной и нескрываемой неприязни самого Пунина к нему. Обычно Н. Н. Пунин фигурирует как профессор, крупный искус­ствовед, жертва сталинских репрессий. Все это в основ­ном верно. Верно и то, что жизнь его закончилась траги­чески: в 1953 г. в концлагере Абезь на Севере. Странная игра судьбы напоследок свела его там с одним из евразий­цев — Львом Карсавиным. По свидетельству «солагерни­ков», оба сохраняли какую-то стоическую силу.

Думается, взрослый Лев Гумилев знал и другое, для него не менее существенное: в 1918 г. Н. Н. Пунин был официальной фигурой в России и очень немалой — за­местителем народного комиссара просвещения РСФСР А. В. Луначарского. Это бы ладно, чего не случалось в те годы. Но я думаю, что Лев Гумилев знал «заметку-донос» Н. Н. Пунина на своего отца. В ней говорилось: «С ка­ким усилием, и то только благодаря могучему коммунис­тическому движению, мы вышли год назад из-под много­летнего гнета тусклой изнеженно-развратной буржуазной эстетики. Признаюсь, я лично чувствовал себя бодрым и светлым в течение всего этого года отчасти потому, что перестали писать или, по крайней мере, печататься неко­торые «критики» и читаться некоторые поэты (Гумилев, например). И вдруг я встречаюсь с ними снова «в советс­ких кругах»... Этому воскрешению я, в конечном итоге, не удивлен. Для меня это одно из бесчисленных проявле­ний неусыпной реакции, которая то там, то здесь да и подымет свою битую голову».

Напечатано это было в газете «Искусство Коммуны». Когда я начал искать что-либо интересное (и не сугубо спе­

циальное, а человеческое, так сказать) о Н. Н. Лунине, то наткнулся на статью о нем С. Михайловского. В ней отмечалось, что упомянутая газета издавалась меньше года, а у журнала «Изобразительное искусство», к которому Н. Н. имел отношение, вышел всего один-единственный номер7. Но донос, даже «в супрематическом пространстве», не становится от этого менее зловещим.

Первые встречи Н. Н. Пунина с Н. Гумилевым были в дореволюционную пору — «мы жили тогда на планете другой», как пел позже А. Вертинский. Михайловский рассказывает, что в архиве Пунина хранится фотография, на которой заснят маскарад в Царском Селе. Он был уст­роен дочерьми морского генерала Аренса, обретавшегося при дворе, и проходил на берегу пруда в здании Адми­ралтейства. «С беспечной веселостью замерла перед фо­тографом костюмированная толпа, — пишет биограф Пу­нина, — над молодыми лицами пудреные парики, затейли­вые шляпы. Легки преклонил колено перед Зоей Евгеньевной Арене Николай Николаевич Пунин... Впереди, на аван­сцене, Николай Степанович Гумилев»8.

Пунин и Н. Гумилев встретились последний раз в ав­густе 1921 г. в следственном изоляторе ЧК на Гороховой, когда первый был ненадолго арестован. Одного вели на допрос, другого — с допроса. У Гумилева в руках была «Илиада» Гомера, с которой он не расставался ни в дале­ких путешествиях, ни на фронте. Единственное, что ус­пел сделать Гумилев — это показать книгу Пунину9.

Вряд ли юный Лев знал тогда этот эпизод. В 1929 г. он приехал в Ленинград и из бежецкого тепла попал в крайне холодную, злобную обстановку «Фонтанного дома», где его мать была обозначена в пропуске как «жи­лец» (он был необходим, так как проходить в квартиру приходилось через вестибюль Дома занимательной науки). В квартире было тесно. Пришлось думать, где поселить бежецкого гостя. Решили постелить ему на сундуке в длин­ном, идущем вдоль комнат коридоре. Пунин сразу на­сторожился по отношению к сыну Ахматовой. Быть может, ревновал его к матери, к Гумилевым, а скорее всего, связывал е этим юношей новые хлопоты. Он открыто давал понять, что Лев — семье в тягость, и что было

95

бы совсем неплохо, если бы он подался обратно в Бе­жецк. Однажды во время одного из объяснений Луни­на с матерью Лев случайно услышал, как тот раздраженно кричал: «Что же ты хочешь, Аня, мне не прокормить весь город!»10



Как при этой странной «жизни впятером» мог себя чувствовать Лев? Вспоминает Эмма Герштейн: «Меня пригласили к столу, где собрались все: Николай Никола­евич, его жена Анна Евгеньевна с Ирой (дочь Н. Пуни-на. — СЛ.), Анна Андреевна и Лёва... Анна Евгеньев­на с Ирой сидели на одном конце очень длинного стола, а Лёва с Анной Андреевной на другом. Анна Евгеньев­на молча опрокидывала в рот полную рюмку водки и только изредка подавала своим низким прокуренным голосом реплику — как ножом отрежет... По какому-то поводу говорили о бездельниках. Анна Евгеньевна вдруг изрек­ла: «Не знаю, кто здесь дармоеды», Лёва и Анна Андре­евна сразу выпрямились. Несколько минут я не видела ничего, кроме этих двух гордых и обиженных фигур, как будто связанных невидимой нитью»11.

Герштейн рассказывает, что жизнь у Пуниных стано­вится невыносимой, так как Анна Андреевна лишилась пусть небольшой, но все-таки своей персональной пен­сии, которую она получала «за заслуги перед русской ли­тературой»12. Характеризуя состояние пунинского дома, Герштейн писала: «Какая-то тоска на Фонтанке — недо­вольство Левой»13.

Допустим, что Эмма Герштейн пристрастна, поскольку она любила Лёву. Но вот записки Лидии Чуковской (правда, о периоде после развода А.А. с Н. Н. Луниным), в кото­рых сохранены следующие слова Анны Андреевны о сво­ем третьем муже: «Ходит раздраженный, злой... Он скуп. Слышно, как кричит в коридоре: «Слишком много лю­дей у нас обедают». А это все родные — его и Анны Евге­ньевны. Когда-то за столом он произнес такую фразу: «Масло только для Иры». Это было при моем Лёвушке. Мальчик не знал, куда глаза девать»14.

Дело не только в отношении Н. Н. к Льву; не мог же 22-летний человек не видеть и другого — отношения Лу­нина к А.А. Она и сама вспоминала об этом так: «Странно, что я так долго прожила с Николаем Николаевичем... Но я была так подавлена, что сил не хватало уйти. Мне было очень плохо, ведь я тринадцать лет не писала стихов... Я пыталась уйти в 30-м году... Я осталась. Вы не можете себе представить, как он бывал груб... во время этих своих флиртов. Он должен был все время показывать, как ему с вами скучно. Сидит, раскладывает пасьянс и каждую минуту повторяет: «Боже, как скучно... Ах, какая скука»... Чувствуй, мол, что душа его рвется куда-то... И знаете, как это все было, как я ушла? Я сказала Анне Евгеньевне при нем: «Давайте обменяемся комнатами». Ее это очень устраивало, и мы сейчас же начали перетаскивать вещич­ки. Николай Николаевич молчал, потом, когда мы с ним оказались на минуту одни, произнес: «Вы бы еще хоть го­дик со мной побыли»15.

Моей задачей было лишь воссоздание обстановки, в которой жил юный Гумилев, а не осуждение или обеле­ние А.А. и ее окружения. Вот еще характерный эпизод, говорящий о нищенском моральном облике «известного искусствоведа». А.А. жалуется Лидии Чуковской: «Шу­мят у нас. У Пуниных пиршество, патефон до поздней ночи... Николай Николаевич очень настаивает, чтобы я выехала.

— Обменяли бы комнату?

— Нет, просто выехала... Знаете, за последние два года я стала дурно думать о мужчинах. Вы заметили, там их почти нет»'6. Под «там» имелись в виду тюремные очереди.

В 1941 г. А.А. еще жила в Фонтанном доме, рядом — вновь воссоединившаяся семья Пуниных. В июле и авгу­сте она даже стояла на дежурствах с противогазом. Но где-то в сентябре переселилась в писательский дом на канале Грибоедова к Томашевским. Хозяйка дома объясняла это так: семья Пуниных перебралась в бомбоубежище Эрмита­жа, а А.А. осталась одна в квартире (как «петербургская тумба», говорила сама А.А.)17. Все это было наказанием за отношение к сыну.

Август 1935 г. Если не считать знакомства Л.Н. с органами в 1933 г., которое было мимолетным (10 дней), то это было первым настоящим арестом. Вот как он сам рассказывал об этом: «В число первых жертв с тремя

97

студентами-историками попал и я. Тогда же был аресто­ван и преподававший в университете Пунин. Все мы ока­зались в Большом доме, в новом здании административ­ного управления НКВД на Литейном»18. Далее в рассказе Л.Н. следует примечательная деталь: «Мама поехала в Мос­кву, через знакомых обратиться к Сталину с тем, чтобы он отпустил Лунина». Что это — ошибка Л.Н. на старо­сти лет? Везде говорится о хлопотах А.А. за сына... «Вскоре нас выпустили всех на волю, поскольку был освобожден главный организатор «преступной группы» — Николай Николаевич Пунин», — продолжает Гумилев, — и завершает этот сюжет страшной фразой: «Пунин вернулся на рабо­ту, а меня выдворили из университета. В ту зиму я страшно голодал»19.



То, что история с освобождением была не очень кра­сивой, следует и из рассказа Э. Герштейн. Она рассказы­вает, как к ней позвонила А.А.: «Эмма, он дома!». Я с ужасом: «Кто он?» — «Николаша, конечно». Я робко: «А Лёва?» — «Лёва тоже»20.

Лев жил уже не в Фонтанном доме; его пустил к себе приятель по имени Аксель, у которого он жил до самого ареста в марте 1938 г. «Я спрашивала у него, — вспомина­ет Герштейн, — что представляет собой Аксель. «Надо же кому-нибудь быть беспутным. Вот он беспутный», — от­ветил Лёва»21. По ее описанию, холостяцкая комната Ак­селя выглядела так: на стене портрет Н. Гумилева, при­надлежащий хозяину, его же грязная кровать (Лёва спал на полу на медвежьей шкуре), в ящике комода валялись две заржавленные вилки и такой же нож22.

Обедать Лёве все-таки приходилось идти на Фонтанку и там переживать все унижения. Университетские друзья Л.Н. помнят его рассказы о том, как вечно голодный и неустроенный, он приходил в Фонтанный дом, а А.А. говорила гостям перед ужином: «Лёва скоро уйдет», и тогда Анна Евгеньевна — вторая (или первая?) жена Пунина подкармливала Лёву на кухне... «Если я заставала на Фон­танке Лёву, — пишет Герштейн, — он всегда уходил вместе со мной. В общем, он был в развинченном состоянии... Он только что не плакал от стихов, нервов и водки. Мрачно было»23.

2.3. ЭКСПЕДИЦИОННЫЕ УНИВЕРСИТЕТЫ

Июль 1930 г. — окончание средней школы.

Сентябрь 1930 г. — декабрь 1930 г. — чернорабочий на службе пути и тока. Декабрь 1930 г. — март 1933 г. — кол­лектор ЦНИГРИ.

Апрель 1933 — январь 1934 г. — на­учно-технический сотрудник ГИН АН.

Сентябрь 1934 — март 1938 — студент истфака ЛГУ.

Октябрь 1938... заключенный*.

Л. Гумилев

Понятно, что из этой обстановки (Фонтанного дома и нищей комнаты Акселя) Л.Н. хотелось вырваться, да и ра­бота-то его была достаточно скучной; под «службой пути и тока» скрывалось Парголовское трамвайное депо, куда надо было ехать ни свет ни заря. О первых странствиях по стране говорится в личном деле Л.Н., в записке, составленной им самим — «Список экспедиций, в коих Л. Н. Гумилев участво­вал». Но по ней тоже возникают вопросы, ибо за весь «первый ленинградский» период его жизни (до ареста в 1938 г.) по­минаются всего-то четыре экспедиции — Крымская (1932, 1933 г.), Манычская археологическая (1935 г.) и Саркель-ская археологическая (1936г.). Президент Географического общества СССР академик С. В. Калесник в одной из юби­лейных статей о Л.Н. заверял, что юбиляр прошел 21 экс­педиционный сезон, а этот академик (я его хорошо знал) перепроверял каждую цифру. Между тем и весь «авторский список» экспедиций Л.Н. с экспедиций за 1932-1962 гг.) насчитывает всего-то 13. Где же раннее знакомство Л.Н.

* Из «Личного листка по учету кадров». ЛГУ. 1960.

ЦНИГРИ — Центральный научно-исследовательский Геолого­разведочный институт, ГИН АН — Геологический институт АН СССР (Л.Н. работал в его Четвертичной комиссии).

99

со Средней Азией, где работа малярийным разведчиком в Таджикистане? Они точно были. Почему тогда Л.Н. не указывает их в своем «списке экспедиций»? Я нашел лишь один ответ: он не включал экспедиции, в которых был «для заработка». Так, Л.Н. сам говорил, что мало что смыслит в геологии; поэтому когда он оказался в геологической экс­педиции в Прибайкалье (1936), то «читал охотно Апулея, а геологоразведочного дела не читал». Еще в 1933 г. Л.Н. жа­ловался: «Моя дорога проходила по крымским сопкам, ко­торые похожи на бородавки и на которых скучно, как на уроке политграмоты»24.



Скучно было не везде. Как он сам рассказывает, хо­дил на «рынок рабов» — в Апраксин двор, где набирали на работу к геологам в институт. Шел 1931 г., его взяли в За­байкальскую экспедицию, искать слюду. После Парголов-ского трампарка и это было праздником. Вот что вспоми­нает об одной из экспедиций Л.Н. ее участница — Анна Дашкова, такая же «социально обреченная», поскольку ее отец был белым офицером: «В Прибайкалье Лёву привле­кала романтика длинных переходов, смена ландшафтов, контрасты рельефа. Он был рассеян на маршрутах..., но добросовестно выполнял все задания. Если доводилось быть с Левой в совместных походах, то можно было слышать стихи, произносимые им тихо, как бы про себя, — стихи отца, но иногда и незнакомые, возможно, его собственные, наве­янные красотой природы, отрешенностью от обыденного, безмятежным покоем души... Особенно интересны были рассказы Лёвы у таежных вечерних костров. К ним собира­лись все, никто не оставался в палатке, несмотря на ран­ний утренний подъем. Фантазия, как-то особенно прав­диво выдававшаяся им за быль, была необыкновенно при­влекательной и временами таинственной. Однако по душе Лёве были не многолюдные сборища, а узкий круг собе­седников — два, три, максимум четыре человека. Он очень заметно отличался от своих молодых коллег широкой осве­домленностью по многим вопросам, особенно в области ли­тературы, выделялся также и воспитанием. Хотя внешне выглядел простаком».

А. Дашкова сохранила нам и описание того, как вы­глядел он в ту пору. На нем был «черный картуз с над­

ломленным козырьком, по его выражению, «приказчиц­кий», поверх которого он надевал накомарник, весьма потертый пиджак с выцветшей «штормовкой» под ним, схожие с пиджаком брюки и видавшие виды кирзовые са­поги. Но самым примечательным был брезентовый плащ. Плащ был явно не по росту, но чем-то привлекал Лёву, возможно, сходством с армейской шинелью»25.

Надо заметить, что Л.Н. хорошо относился к Дашко­вой. В письмах 1933-34 гг. присутствуют такие обраще­ния: «Светлая радость Анжелина!», «Дорогая Аничка»; он посвящает ей стихи, пишет, что завидует ей, попавшей потом в Таджикистан, а потом — в Ленинград: «Передай­те привет Александровской колонне»26.

Он завидовал Таджикской экспедиции Анны потому, что в 1932 году уже побывал там с гельминтологами, как он сам писал «малярийным разведчиком». Это была комп­лексная экспедиция (ТКЭ) под руководством весьма изве­стного в стране человека — Н. П. Горбунова, в 1917 г. сек­ретаря первого Совнаркома, а позже — исследователя Па­мира, академика. Вообще, в ту пору неформальный штаб, руководивший экспедициями на юг и на Крайний Север, был весьма внушительным; для их подготовки в «Европей­ской» (Ленинград) собрались: сам Горбунов, Н. И. Вавилов, А. Е. Ферсман, И. М. Губкин (позже — открыватель «вто­рого Баку»)27. Да и «локальным» начальством у молодого Льва был не кто-нибудь, а Евгений Никанорович Павлов­ский — позже академик, президент Географического общества СССР (1952-1964 гг.).

Но почему Льва так манил Таджикистан, пусть даже в экспедиции, не имевшей ничего общего с историей или эт­нографией? Давняя, с детства, тяга на Восток? А. Дашко­ва описывала эпизод в Забайкалье, когда Лев не разрешил будить подвыпившего пожилого бурята, положившего голову ей на колени: «Оставьте его, пусть спит. Аборигенов нуж­но уважать, ведь они потомки монголов!» «И только деся­тилетия спустя, — пишет она, — я поняла, что уже тогда, в 1931-м— в свои 19 лет, Л.Н. любил монголов»28.

Таджикистан привлекал его, вероятно потому, что о нем еще мальчику Лёве мог порассказать Павел Лукниц-кий, автор известной в довоенные годы повести «Ниссо»,

101


а также записок о Памире, человек, влюбленный в па-мирские сюжеты. Думаю, что эта поездка «на заработки», которую Л.Н. даже постеснялся упомянуть в своем «Списке экспедиций», была тем не менее самой важной в период 1930—38 гг. Важной не столько для выработки каких-то профессиональных навыков (ведь всего-то «малярийный разведчик», даже не из-за прямого общения с крупными специалистами (вряд ли Е. Н. Павловский особо общался с лаборантом), а в плане формирования мировоззрения, интереса к Большой науке, куда Л.Н. хотел войти и ве­рил, что войдет.

Много позже, в 1990 г., в самом пространном и в то же время самом глубоком интервью (оно осталось почти не­известным в Москве и Санкт-Петербурге, так как печата­лось тогда лишь в газете «Советская Татария») Л.Н. гово­рил: «В разгар гражданской войны Средняя Азия вполне имела возможность отделиться от России, потому что обе железные дороги, соединявшие юг страны с Москвой, были перерезаны: одна — Дутовым, другая — мусаватистами в Азербайджане. Однако даже попытки такой не было сде­лано. Знаете, я там был 1932 г., ходил босой, в белом ха­лате и чалме, разговаривал на плохом таджикском языке, который тут же и выучивал, и никто меня не обидел. К сожалению, есть и факты другого рода, но и то, о чем я говорю, — факты»29.

«Факты другого рода» — осторожная, блестящая фор­мула! В 1990-х гг. они уже проявились, но было трудно себе представить, к чему все придет в конце 90-х. Все это шло независимо от воли таджикского народа, который уважал и любил Лев Николаевич. Хотел ли этот народ фактического возврата к феодализму (название режима 90-х гг. и его современная атрибутика — самолеты, мер­седесы, мощная охрана президента — не меняют сути дела) и хаосу? Хотел ли он гражданской войны, десятков тысяч жертв, ухода тысяч таджиков и узбеков через реку в со­седний Афганистан и трудного возврата потом? Мог ли Л.Н. поверить в массовое «выдавливание» русских? Раньше, в «его время», русского врача, учителя, строителя ГЭС чти­ли и уважали. Кто бы мог предвидеть, что население России с ужасом будет произносить чуждые имена бандитов и бе­

102


зучастно наблюдать по телевидению сцены умыкания и убий­ства даже тех людей, которые искренне пытались помочь народу Таджикистана?

Думаю, что все это — риторические вопросы. В том самом — «предкатастрофном» — 1990 году Л.Н. предупреждал: «Бессмысленно переносить прибалтийские особенности на Чукотку или Памир. Право выбора пути всегда принадле­жит этносу. За ним — решающее слово»30. Этносу не дали решать. За него решали амбициозные политики.

Итак, экспедиции 30-х гг. были для Л.Н. уроками жизни, общения, понимания огромности и разнообразия страны. Экспедиции были и отрешением от Ленинграда, — недоброго и все-таки любимого; они позволяли вдохнуть свежего воздуха, забыть об унижениях и опасностях «нор­мальной» жизни, вольно пожить «в среде дикарей», как писал он А. Дашковой.

Но эта жизнь «доставала» его и по поводу выездов. Перед Саркельской экспедицией (1936 г.) всем участникам уни­верситетская администрация дала деньги на проезд, ему — нет. Он пошел в учебную часть. «Гумилев, ты чего не­рвничаешь?» — «Да вот жить не дают,— он швырнул на пол стопку книг, — в экспедицию не пускают». В конце концов он поехал на свой счет, а там на месте М. И. Ар­тамонов взял его к себе на раскопки31. В 1949 г. они ста­нут работать вместе в Эрмитаже; а после возвращения Л.Н. из лагеря в 1956 г. совместная работа продолжится, а глав­ное — они станут друзьями.

3. «ПЕРВАЯ ГОЛГОФА»

Ученые сажали ученых.

Л. Гумилев

После эпохи свободных скитаний по стране в 1934 г. Лев наконец поступает на истфак Ленинградского универ­ситета. Истфак, кстати, только что был «восстановлен», его закрывали в начале 30-х гг. Сбылась мечта юного Гу­милева? Да, но очень ненадолго; в 1935 г. по постановле­нию студенческой комсомольской ячейки «антисоветский человек» Л. Гумилев был признан недостойным обучаться в советском университете. Время было суровое, и удиви­тельно, что дело не обернулось гораздо хуже.

В 1934г. был убит СМ. Киров. Я смутно помню факельное (кажется) шествие в Ленинграде, черную-чер­ную толпу в мрачный, страшно темный декабрьский вечер (освещение в ту пору и всегда-то было скудным), тол­пу, которая перетекала с улицы Куйбышева на Троиц­кий (еще не Кировский тогда) мост и устремлялась куда-то к центру (или на вокзал) для прощания с Кировым, которого любили. «Большой дом» с полностью новым начальством (старое было снято «лично» Сталиным и реп­рессировано сразу) показывал свое рвение в «расчист­ке» опального города от «троцкистско-зиновьевских эле­ментов». Конечно, А. Солженицын сильно погрешил про­тив истины, утверждая, что «расчищена» была четверть населения города, но интеллигенция ощутила удар сильнее всего.

В августе 1935 г. был арестован и Л. Гумилев, но это еще не было Голгофой... «Все мы оказались в Большом

104

доме, — вспоминает сам Л.Н., — в новом здании област­ного управления НКВД на Литейном. Это огромное ад­министративное здание, построенное на месте окружного суда, сожженного еще в дни февральской революции... Конечно, все арестованные были тут же объявлены чле­нами антисоветской группы. Правда, в это время никого не били, никого не мучили, просто задавали вопросы. Но так как в университетской среде разговоры велись в том числе и на политические темы, то следователям было о чем нас допрашивать».



А. Ахматова поехала в Москву, через знакомых обра­тилась к Сталину с личным письмом. По словам А.А., она передала его через Л. И. Сейфуллину. В этом письме го­ворилось:

«Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович, зная Ваше внимательное отношение к культурным силам страны и в частности к писателям, я решаюсь обратиться к Вам с этим письмом.

23 октября, в Ленинграде арестованы Н. К. В. Д. мой муж Николай Николаевич Пунин (профессор Академии ху­дожеств) и мой сын Лев Николаевич Гумилев (студент Л. Г. У.).

Иосиф Виссарионович, я не знаю, в чем их обвиня­ют, но даю Вам честное слово, что они ни фашисты, ни шпионы, ни участники контрреволюционных обществ.

Я живу в С. С. Р. (так в тексте. — С. Л.) с начала Ре­волюции, я никогда не хотела покинуть страну, с кото­рой связана разумом и сердцем. Несмотря на то, что сти­хи мои не печаются (так в тексте. — С. Л.) и отзывы кри­тики доставляют мне много горьких минут, я не падала духом; в очень тяжелых моральных и материальных усло­виях я продолжала работать и уже напечатала одну работу о Пушкине, вторая печатается.

В Ленинграде я живу очень уединенно и часто по долгу (так в тексте. — С. Л.) болею. Арест двух единственно близких мне людей наносит мне такой удар, который я уже не могу перенести.

Я прошу Вас, Иосиф Виссарионович, вернуть мне мужа и сына, уверенная, что об этом никогда никто не пожа­леет. Анна Ахматова. 1 ноября 1935 года».

В тот же день к И. В. Сталину послал свое письмо и Б. Пастернак. В нем говорилось:

«Дорогой Иосиф Виссарионович! 23-го октября в Ле­нинграде задержали мужа Анны Ахматовой, Николая Ни­колаевича Лунина, и ее сына, Льва Николаевича Гуми­лева.

Однажды Вы упрекнули меня в безразличии к судьбе товарища. Помимо той ценности, какую имеет жизнь Ах­матовой для нас и нашей культуры, она мне еще дорога и как моя собственная, по всему тому, что я о ней знаю. С начала моей литературной судьбы я свидетель ее честно­го, трудного и безропотного существования.

Я прошу Вас, Иосиф Виссарионович, помочь Ахма­товой и освободить ее мужа и сына, отношение к кото­рым Ахматовой является для меня категорическим зало­гом их честности. Преданный Вам Б. Пастернак».

Обращения подействовали, о чем свидетельствует ре­золюция на письме А. Ахматовой, начертанная рукой Ста­лина: «т. Ягода. Освободить из-под ареста и Пунина и Гу­милева и сообщить об исполнении. И. Сталин»1.

Уже в ноябре 1935 г. Н. Н. Пунин и Л. Н. Гумилев были освобождены. Далее происходят малопонятные вещи — в 1937-м— самом страшном для страны году — Л.Н. вос­станавливают на истфаке ЛГУ и дают сдать экзамены за второй курс. Что тут сыграло роль: миф о личном «благо­волении» Сталина или просто порядочность и смелость тог­дашнего ректора ЛГУ — сказать трудно, но реальнее вто­рое. Ректором в ту пору был профессор Михаил Семено­вич Лазуркин. В том же году его арестовали, а вскоре забрали и его жену — старую большевичку Дору Абрамовну Лазур-кину. Судьба самого Лазуркина сложилась трагически — он был застрелен следователем во время допроса, а затем его уже мертвого выбросили из окна на уличный тротуар, ин­сценируя самоубийство2.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   48


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница