С. Б. Лавров и др. Л34 М.: Айрис-пресс, 2007. 2-е изд., испр и доп. 608 с: ил. + вклейка 16 с.



страница7/48
Дата06.06.2016
Размер6.81 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   48


В декабре 1925 г. Лукницкий записал: «А.А. получи­ла сегодня письмо из Бежецка. Деньги, которые она выс­лала (50 руб.), они, наконец, получили: сшили Лёве кос­тюм и купили сапоги. В письме сообщают, что Лёва только что заболел, что у него 39° и что именно, еще не выясне­но. А.А. сказала это с тревогой и очень обеспокоена этим»43. Анна Андреевна по этому поводу просила послать телеграмму в Бежецк, а вечер провела с тем же П. Лукницким, об­суждая гибель Сергея Есенина, которая ее очень взволно­вала44.

А.А. была очень внимательна к своему здоровью. До­статочно просмотреть записи П. Лукницкого о вполне нор­мальных днях Фонтанного дома, чтобы убедиться в этом: «Температура сегодня такая: утром —36,9°, в 3 часа дня — 37,1°, в семь — 37,3°, в 9 часов вечера — 37,5°»45. Прихо­дящие к Анне Андреевне гости, по словам Лукницкого, начинали разговор с ней с ее болезни46.

Много внимания уделяла А.А. здоровью своей собач­ки. Лукницкий записал: «Она (А.А.) очень огорчена бо­лезнью Тапа — у него горячий нос, что-то на спине. Зав­тра А.А. отвезет его в больницу»47. Ей бы не в больницу с собачкой, а в поезд и к Лёве, смотришь, и жизнь была бы потом счастливее — не только славой поэта, но и сы­ном! Между тем она «захлопнула страшную дверь», как сама написала в «Бежецке». А почему, кстати, «страшную»? — за ней остался Лев. Не пришлось бы А.А. в самом конце жизни признать эти роковые ошибки 20-х гг. После мно­гих лет «необщения» с сыном, она в 1966 г. в разговоре с Лидией Чуковской сообщила той «самую лучшую новость», которую она приберегла под конец: «Лёва был у Нины и сказал: "Хочу к маме"»48.

А.А. — не мой герой, но много раз по ходу сбора ма­териалов и написания книги возникал вопрос: а почему никто и никогда не создал биографии Анны Ахматовой, нормаль­ной, человеческой, а не поэтической? Ни работа П. Лук­ницкого в разных вариантах: авторском, парижском или в

обработке Веры Лукницкой49, ни трехтомник Лидии Чу­ковской — «не в зачет». Ни то, ни другое — не биогра­фия, это скорее «цитатники» из А.А.; поучительные, ин­тересные, но не биография.

Единственная (вот это и удивительно!) у нас в стра­не книга, претендующая на роль биографии, принадле­жит англичанке Аманде Хейт, но это скорее автобиогра­фия50. Как замечал Ю. Г. Оксман, А.А. очень многое дик­товала о себе и своей работе Аманде. Это скорее то, что хотела сама А.А. рассказать о своей жизни. По этому поводу вспоминаются ее же очень справедливые слова: «Страш­но выговорить, но люди видят только то, что хотят ви­деть, и слышат только то, что хотят слышать. Говорят «в основном» сами с собой и почти всегда отвечают себе самим, не слушая собеседника. На этом свойстве чело­веческой природы держится 90% чудовищных слухов, ложных репутаций, свято сбереженных сплетен»51. И еще: «Что же касается мемуаров вообще, я предупреждаю чи­тателя, двадцать процентов мемуаров так или иначе фаль­шивки. Самовольное введение прямой речи следует при­знать деянием уголовно наказуемым, потому что оно из мемуаров с легкостью перекочевывает в почтенные ли­тературоведческие работы и биографии»52. Анна Андре­евна, по-видимому, права. Но тогда как же быть с вос­поминаниями П. Лукницкого, где почти все построено на «прямой речи»?

Счастьем для маленького Лёвы было то, что его доб­рым ангелом все эти смутные годы была бабушка — Анна Ивановна — изумительной доброты и ума человек. Она его выходила, вырастила и воспитала. Посмотрите на фото­графию: открытое, красивое лицо. «А. И. была хороша собой — высокого роста, худощавая, с красивым овалом лица, правильными чертами и большими добрыми глаза­ми; очень хорошо воспитанная и очень начитанная. Ха­рактера приятного: всегда всем довольная, уравновешен­ная, спокойная», — писала невестка — Анна Гумилева, жена Дмитрия Степановича, про свою свекровь.

Когда А.А. сказала Анне Ивановне, что разводится с Гумилевым, поставив условием, чтобы Лёва остался у нее в случае развода, Анна Ивановна вознегодовала, позвала

81

Н. С. и заявила ему (тут же при А.А.): «Я тебе правду ска­жу. Лёву я больше Ани и больше тебя люблю»53. Это была не красивая фраза. Вся дальнейшая жизнь Анны Иванов­ны (до отъезда Лёвы в Ленинград) — самоотверженная и мудрая, заслоняющая мальчика от волнений и тягот ок­ружающего, во многом враждебного мира — доказатель­ство безмерной любви к Лёве*. Бабушка по мере сил ста­ралась заменить внуку его родителей и все больше привя­зывалась к нему. Лев напоминал ей внешним обликом, повадками и рано проявившейся самостоятельностью по­гибшего сына. Не лез на глаза, не капризничал, сам лег­ко находил для себя занятие. После школы один, обыч­но устроившись на леопардовой шкуре, которую Николай Степанович привез из Абиссинии, что-то рисовал или же играл в оловянных солдатиков54.



Сохранность этого маленького уютного мирка (библио­тека, леопардовая шкура, тишина и покой) была заботой бабушки, и это было все труднее. С 1918 г., как уже го­ворилось, они жили в чужой снятой квартире. К тому же, не считая денег из Питера (а они поступали редко), един­ственным источником дохода была весьма скромная зарп­лата падчерицы Анны Ивановны — учительницы школы первой ступени. Они не голодали, хлеб был (провинция все же — не Питер), но уже картошка с льняным маслом казалась лакомством.

Школа была уже за пределами этого мирка. Там — от­крытая враждебность, учебники, отнятые у сироты («враги народа» — более позднее изобретение), серые, малоинте­ресные уроки... Все обучение было настолько низко по уровню, что, приехав в Ленинград, Лев вторично посту­пает в 9-й класс, чтобы иметь шанс поступить потом в институт.

На этом мрачном фоне был один светлый человек. Учитель с большой буквы, память о котором осталась у Л. Н. до конца дней: преподаватель обществоведения и литера­туры в старших классах железнодорожной школы Алек­сандр Михайлович Переслегин. О сложившихся отношениях,

* В 1938 г. она слегла, узнав, что Лёва арестован и уже не вставала, а умерла в декабре 1942 г.

об их роли в формировании Л.Н. говорит его письмо, на­писанное в декабре 1968 г. к своему бежецкому учителю: «... Закончил третью часть моей «Степной трилогии» — «Поиски вымышленного царства», т. е. царства пресви­тера Иоанна (861—1312). Получился скорее трактат, не­жели монография, но так будет интереснее. И еще, сдал в журнал «Природа» огромную статью «Этнос и этноге­нез как явление природы». Приняли! И то, и другое ро­дилось из наших бесед, когда Вы уделяли глупому маль­чишке столько времени и внимания. С 1928 г. — моя мысль работала, будучи толкнута Вами. Сейчас я стар и в ост­ром переутомлении от сверхнапряжений, но передо мной все чаще встают картины детства и Ваш светлый образ. Обнимаю Вас. Лёва»55.

Необходимо сказать несколько слов об этом удивитель­ном человеке. A.M. Переслегин (1891 — 1973) родился в Лисичанске в семье горного инженера. В 1900 г. отец получил назначение в Петербург, но неожиданно умер в дороге от сердечного приступа. Жена и девять детей доб­рались до места назначения одни. После окончания исто­рико-филологического факультета университета Александр Михайлович был оставлен на кафедре русской истории для научной работы, начал писать диссертацию, но револю­ция, голод и разруха, а также смерть одного из детей вы­нудили семью переселиться в провинциальный Бежецк (по обеспечению это все-таки была, как тогда говорили, «вторая Украина»!). В 1919 г. Александр Михайлович стал пре­подавателем той самой школы.

На «Гумилевских чтениях» 1997 г. были гости из Бе­жецка, из Твери — родные и знакомые А. М. Переслеги-на. Они рассказали о нем немало интересного: недавно нашли тетрадь Александра Михайловича со стихами Ман­дельштама, В. Инбер и самого Льва, перекликавшимися со стихами отца. Да и сам Переслегин писал стихи. Во­обще говоря, он был образованнейшим человеком — вла­дел французским, старославянским, древнегреческим. Внешне Александр Михайлович был похож на А. Суворо­ва — быстрый, изящный, с хохолком на голове. С Гуми­левыми Переслегины дружили домами, и в чем-то Алек­сандр Михайлович заменил Льву отца.

83

В преподавании Переслегин использовал «игровую пе­дагогику»: на уроках обществоведения фигурировали ска­зочные государства и вымышленные персонажи, которые потом перекочевали и в некоторые детские сочинения Льва. Мне попались три опуса: один — совсем юного Льва — «Из рыцарских времен», драма в 4-х действиях, записанная на бедненькой школьной тетрадке в клеточку явно детским почерком, и два — молодого Льва — «Герой эль Кабрил-ло» и «Тоду-Вакка»...



Из стихов Лёвы Гумилева, дошедших до нас, процити­рую «Шахматную партию», посвященную А. М. Переслегину. Учитель любил шахматы, но Л.Н. «в возрасте» как-то скрывал это свое увлечение (или оно прошло с годами?).

Благословенная Каисса*, Мне помогает твой приход. Я на доске хитрей Улисса Себе выискиваю ход. Я грозно пешек надвигаю, Оплот надежный им слоны Конем умело упреждаю, Атаку с левой стороны...

Все остальное было в бежецкой школе плохо. «Школь­ные годы — жестокое испытание, — будет вспоминать Л.Н. в конце жизни,— без знания языков и литературы теря­ются связи с окружающим миром людей, а без истории — с наследием прошлого. Но в двадцатых годах история бы­ла изъята из школьных программ, а география сведена до минимума. То и другое на пользу не пошло»56.

В школе Лев учился неровно. Шел первым по лите­ратуре, обществоведению, биологии и плелся в хвосте по физике, химии, математике57. Сам он объясняет это так: «Интересным для автора оказались история и география, но не математика и изучение языков. Почему это было так — сказать трудно, да и не нужно, ибо относится к психофизиологии и генетической памяти...»ь8

К генетической памяти мы еще вернемся, а вот другое объяснить труднее: почему-то взрослый Л. Гумилев не­

* Каисса — богиня шахмат.

однократно говорит о рубеже «6 лет». «Только с шести-семи лет человек, — писал Л.Н., — может начать выбирать инте­ресное и отталкивать скучное»59. Та же мысль высказыва­ется и в одном из писем к П. Савицкому: «Историей я за­нимаюсь 38 лет, т. е. с 6-летнего возраста. Первые десять лет были посвящены гимназическому курсу, затем пошел Восток...»60

К счастью для Лёвы, тогда в Бежецке была библиоте­ка, полная сочинений Майн Рида, Купера, Жюля Вер­на, Уэллса, Джека Лондона и многих других увлекатель­ных авторов, дающих обильную информацию. Там были хроники Шекспира, исторические романы Дюма, Конан Дойля, Вальтера Скотта, Стивенсона. Да и в слепневском доме была большая старинная библиотека61.

Чтение давало Льву первичный фактический матери­ал и будило мысль. Так стали возникать первые историче­ские вопросы. Зачем Александр Македонский пошел на Индию? Почему Пунические войны сделали Рим «вечным городом», а коль скоро так, то почему готы и вандалы легко его разрушили? В школе тогда ничего не говорили ни о крестовых походах, ни о Столетней войне между Францией и Англией, ни о Реформации и Тридцатилет­ней войне, опустошившей Германию, а об открытии Америки и колониальных захватах можно было узнать только из беллетристики, т. к. не все учителя сами об этом имели представление62. «Излишний интерес к истории, — как вспоминал Л.Н., — вызывал насмешки. Но было нечто более сильное, чем провинциальная очарованность. Это нечто находилось в старых учебниках, где события были изложены систематически, что позволяло их запоминать и сопоставлять. Тогда всемирная история и глобальная гео­графия* превращались из калейдоскопа занятных новелл в стройную картину окружающего нас Мира. Это дало уму некоторое удовлетворение. Однако оно было непол-

* «Глобальная география» — формула почему-то совсем не­известная ни в науке, ни в системе образования, но имеющая полное право на существование. Когда-то я не обратил внима­ния на эту гумилевскую находку, но в 1997 г. (абсолютно неза­висимо от Л.Н.) мы назвали так свой учебник для 11 класса. (Ю. Гладкий, С.Лавров. Глобальная география. М., Дрофа, 1997).

85

ным. В начале XX в. гимназическая история ограничи­валась Древним Востоком, античной и средневековой Европой и Россией. Китай, Индия, Африка, доколум-бовская Америка, главное, великая степь Евразийского континента были тогда Терра инкогнита. Они требовали изучения»63.



Интерес к географии подогревался еще и присланным Анной Андреевной атласом на немецком языке. Немецким Лев не владел, но поиск на карте с латинским шрифтом — полезное дело; не случайно Л.Н. потом блестяще знал «гео­графическую номенклатуру».

Биографы Н. Гумилева старались найти сходство отца и сына — ту самую генетическую память, о которой поз­же поминал и сам Л.Н. Речь идет не просто о внешнем сход­стве, хотя оно было. В. Ходасевич писал, что Л.Н. в дет­стве был очень похож на отца. Это видно на широко из­вестной фотографии, но в зрелые годы Гумилев стал более походить на мать64.

Но имеются и более глубокие основания для сходства. Никто почему-то не сказал, что и Николая, и Льва Гуми­левых воспитывала одна и та же женщина — мудрая и добрая Анна Ивановна Гумилева (Львова). Думаю, первое, что было от нее унаследовано, — это вера, глубокая религиоз­ность.

Анна Гумилева — невестка Н. С. вспоминала: «Дети вос­питывались в строгих принципах православной религии. Мать часто заходила с ними в часовню поставить свечку, что нра­вилось Коле. С детства он был религиозным и таким же остался до конца дней своих — глубоко верующим хрис­тианином. Коля любил зайти в церковь, поставить свеч­ку и иногда долго молился перед иконой Спасителя. Но по характеру он был скрытный и не любил об этом гово­рить»65. Правда, Владислав Ходасевич, говоря о Николае Степановиче, отмечал, что хотя «Гумилев не забывал кре­ститься на все церкви... но я редко видел людей до такой степени не подозревавших о том, что такое религия»66. Но я больше склонен доверять невестке Н. С. Гумилева, ко­торая, надо полагать, знала лучше.

Что же касается Л.Н., то М. Ардов вспоминал: «В нем (Л. Гумилеве) я встретил первого в нашем интеллигентском

86

кругу сознательного христианина. Я помню, как порази­ла меня его короткая фраза о Господе Иисусе. Он вдруг сказал мне просто и весомо: «Но мы-то с вами знаем, что Он воскрес»67. Мне кажется, что он не любил об этом говорить. Во всяком случае — только случайно в пятиле­тие со дня смерти Л.Н., когда мы по традиции собрались на Никольском кладбище, я услышал об его роли в вос­становлении университетской церкви (раньше знал только о двадцатке в храме на Обводном канале).



Многое сближает образы отца и сына; что тут от гене­тической памяти, а что от стремления быть похожим — точно определить невозможно. Но главное общее — пассионар-ность. У Николая Степановича Гумилева она проявлялась в любой сфере его деятельности: в творчестве и неодоли­мой тяге дальних странствий, в стремлении быть лидером, успевать во всем — от триумфов в любви, до лидерства в «Цехе поэтов», лидерстве в создании нового направления в поэзии, готовности к подвигу и поиске опасностей, в преодолении физической слабости в юношестве и созда­нии противовеса ей — «всегдашней позе мужественной не­колебимости» (С. Маковский)68.

Но это отнюдь не цельный образ, а очень многогран­ный, противоречивый, двойственный. Есть Гумилев «имид­жа» — холодный, «железный человек», а есть совсем дру­гой Гумилев — открытый для немногих друзей. Один — весь в самоутверждении, другой — благодушно-доброжелательный к ученикам и поклонникам — «гумилятам», «простой и добрый» (Н. Оцуп)69.

Пассионарность его и в достижении мечты, казалось, самой неосуществимой. В письме отцу юный Николай Гу­милев писал о мечте «пожить между берегом Красного моря и суданским таинственным лесом». Тогда денег на это не было, но в 1908 г. он отправляется в путь, сэкономив сред­ства из ежемесячной родительской получки. Отправная точ­ка— Париж. Родители ничего не знают; им идут заранее заготовленные и оставленные друзьям открытки70. Мечта об Африке, об этой «исполинской груше на дереве древней Гре­ции», реализовалась и не раз: в 1908 г. — Египет (2 месяца), в 1909 г. — Абиссиния (несколько месяцев), в 1910 г. — снова

87

Абиссиния, в 1913 г. — на полгода в Африке, на сомалий­ском полуострове.



Все это принято немного шаблонно и даже пошловато именовать «музой дальних странствий». Во время последней поездки наступает некоторый перелом. Николай Степано­вич едет в Африку на средства и по поручению Музея ант­ропологии и этнографии в Петербурге. Если до этого до­минировала романтика и экзотика: слоновые клыки и шкуры леопарда (Лёва играл на одной из них в Слепневе), карти­ны-иконы и кустарные ткани, то теперь это приобретало характер планомерного исследования. Правда, А. Ахмато­ва, называвшая мужа «великим бродягой», все его наход­ки называла «маскарадной рухлядью»71.

Над трофеями, привезенными из Абиссинии, подшу­чивал в редакции «Аполлона» и известный юморист Ар­кадий Аверченко. Он заявлял, что внимательно осмот­рел «эти шкурки», а затем очень учтиво спросил у Н. С. Гу­милева, почему на обороте каждой шкурки отпечатано лиловое клеймо петербургского городского ломбарда, на­мекая на то, что все африканские похождения Гумиле­ва — миф, сочиненный им здесь, в Петербурге. Гуми­лев ни слова не сказал остряку. На самом деле печати на шкурах были поставлены не ломбардом, а музеем Ака­демии наук72.

Между тем, по отзывам специалистов, коллекция, подаренная Музею Н. С. Гумилевым, была самой ценной из имеющихся по этому региону. Тонкие знания Афри­ки запечатлелись и в поэзии Николая Степановича; зна­менитый африканист Д. А. Ольдерогге, внимательно (с ка­рандашом) читавший его книгу «Шатер», ни в своих по­метках, ни позже не упрекнул автора в сколько-нибудь серьезных ошибках73.

А как было с «музой странствий» у Льва Николаеви­ча? Гораздо сложнее. В первые экспедиции он поехал из-за бедственного положения: не было ни работы, ни де­нег, ни поддержки. С зарубежными поездками вышло еще хуже. Л.Н. был за границей всего два раза: в 1966 г. по­ездка в Прагу и Будапешт на Археологический конгресс, да еще в 1973 г. поездка в Польшу. Со многими района­ми СССР — от Беломорканала до Норильска и Омска —

ему пришлось знакомиться принудительно, совсем неза­висимо от «тяги к перемене мест».

Продолжу свои сопоставления биографий сына и отца. Самые знаменитые гумилевские «Пути конквистадоров» от­крываются эпиграфом из Андре Жида: «Я стал кочевни­ком, чтобы сладострастно прикасаться ко всему, что ко­чует». Через десятки лет Лев в первом своем письме П. Са­вицкому сообщит: «Я уже 20 лет тому назад с огромным интересом прочел Вашу работу «О задачах кочевниковеде-ния». Я посвятил свою жизнь именно этому разделу исто­рии»74. Что это — совпадение, случайность?

А вот еще. Н. С. Гумилев замечал: «Я пишу географию в стихах... [Это] самая поэтическая наука, а из нее дела­ют какой-то сухой гербарий. Сейчас у меня Африка — черные племена. Надо изобразить, как они представляют себе мир»75. Л.Н. не писал географию в стихах, но сде­лал все, чтобы она не была похожа на сухой гербарий; «его география» во многом оживляла и объясняла историю, не становясь при этом примитивным «географическим детер­минизмом». Примечательна в этом отношении ссылка Л.Н. на автора XVIII века, который писал: «При всяком шаге историка, не имеющего в руках географии, встречается претыкание»76.

А.Ахматова вспоминала, что в 1916г. Николай Сте­панович говорил ей: «Ты научила меня верить в Бога и любить Россию»77. Насчет веры мы уже приводили и другие мнения, а патриотизм Н. С. Гумилева был несомненен. Кто еще из поэтов «серебряного века» ушел на фронт в первые же дни войны? Кто из них, на короткий срок воз­вращаясь в Петроград, имел на груди два Георгия? Васи­лий Немирович-Данченко вспоминал о Николае Степа­новиче: «В мировой бойне он был таким же пламенным и бестрепетным паладином, встречавшим опасности ли­цом к лицу... В самые ужасные минуты, когда все теря­лись кругом, он был сдержан и спокоен, точно мерял смерть из-под припухших серых век. Его эскадрон, слу­чалось, сажали в окопы. И всадники служили за пехо­тинцев. Гумилев встанет, бывало, на банкет бруствера, из-за которого немцы и русские перебрасываются ручны­ми гранатами и, нисколько не думая, что он является

89

живой целью, весь уходит жадными глазами в зеленею­щие дали»78.



Через полвека поедет на фронт добровольцем его сын Лев, поедет из своей «первой Голгофы». В апреле 1945 года он напишет: «Воюю я пока удачно: наступал, брал горо­да, пил спирт, ел кур и уток, особенно мне нравилось воронье; немцы, пытаясь задержать меня, несколько раз стреляли в меня из пушек, но не попали. Воевать мне понравилось, в тылу гораздо скучнее». И прибавит еще: «Передвижение в Западной Европе гораздо легче, чем в Северной Азии»79.

Недостатки у Николая Степановича и Льва Николае­вича в чем-то совпадали. Про Н. С. один из его друзей писал: «Точными знаниями он не обладал ни в какой области, а язык знал только один — русский, да и то с запинкой (писал не без орфографических ошибок, не умел расставлять знаков препинания, приносил стихи и говорил: «А запятые рас­ставьте сами!»). По-французски кое-как понимал»80. В школе он учился плохо, университет не закончил.

Л.Н. писал без всяких ошибок, но самокритично от­зывался о своих знаниях: «Основными недостатками сво­ей подготовки я считаю: а) слабое знание языков. Читаю свободно только по-французски и по-английски, знаю персидский и таджикский, но не за все периоды (они очень разные). По-немецки читаю еле-еле, а по-татарски еще хуже; латынь чуть-чуть. Это, конечно, очень грустно, но не моя вина; в) не успел выучить как должно философию европейскую, т. к. отвлекался на Восток; с) совсем слабо знаю математику, но этот пробел восполняю тем, что принимаю на веру результаты ее и пытаюсь применять к истории»81.

Поиски «генной памяти» могут завести нас далеко. Нельзя вместе с тем пройти и мимо различий отца и сына. Поэт говорил, что если идея истинно художественная, то она может и должна быть выражена только стихом. Ученый любил писать стихи, но стал известен прозой (я имею в виду лучшую научно-популярную книгу «Поиски вымышленного царства»). Георгий Адамович отмечал, что при жизни Н. Гумилева его книги не имели большого распространения; он имел учеников, последователей, но проникнуть в широкую публику ему не давали, и, по-ви­димому, он этим тяготился. Ранняя насильственная смерть дала толчок к расширению поэтической славы Николая Степановича82.

Л.Н. большую часть жизни писал «в стол». Популяр­ность настигла его после смерти: книги Гумилева стали выходить массовыми тиражами, Казахский университет в Астане был назван его именем и т. д. Это был триумф после смерти...

90

2. ЕГО УНИВЕРСИТЕТЫ



О. Мандельштам сказал Анне Ах­матовой о Л. Гумилеве: «Вам бу­дет трудно уберечь его, в нем есть гибельность».

Л. В. Яковлева-Шапорина

В 1929 году вернулся в Ленинград, к матери, и окончил 67-ю сред­нюю школу в 1930-м.

Л. Гумилев

О

2.1. НЕДОБРЫЙ, НО ЛЮБИМЫЙ ГОРОД



В нелегкое время вернулся JI.H. в Ленинград, Он сам пишет «вернулся», потому что был здесь когда-то с отцом, пусть совсем недолго; в 1926 г. — «на побывке» у матери, а скорее, у П. Лукницкого. Кому нужен здесь был про­винциальный мальчик со своими фантазиями, очень до­машний, да еще с таким клеймом, как «сын расстрелян­ного»? Матери? Это спорно; она была занята своими пере­живаниями — личными и творческими.

Тем не менее суровый город быстро стал его люби­мым, оставался мечтой в долгой лагерной жизни. В 1955 г. из Омлага Л.Н. напишет: «Мне кажется, что лучшего места на земле нет: климат замечательный, улицы красивые. Нева, библиотеки, музеи... ну чего еще надо? Очень хочу домой!»1

Жили они с А.А. бедно. Э. Герштейн рассказывает: «Оба ослабли от голода, даже курево не на что было ку­пить. Потом они, видимо, заняли у кого-то из знакомых немного денег. Тем не менее Лёва сдал последний экза­мен на тройку, потому что у него от голода кружилась го­лова»2. Судя по последней фразе — «сдал экзамен», дело было в 1934 г.

Герштейн дала изумительно четкое и жесткое опреде­ление всей ситуации, в которой находился Лёва — люби­мый ею человек. «Уже давно, — пишет она, — я была по­трясена зрелищем его жизни, в которой ему не было пре­дусмотрено на земле никакого места»3. Действительно, никакого места... Москву он не любил; увидев столицу в период реконструкции ее центра, заметил: «Мало ли в Рос­сии пустырей...» И Москва была к нему достаточно жест­ка. Столичные друзья Анны Андреевны тяготились ее час­тыми приездами туда и только делали вид, что ценят Л.Н. Опять же, по свидетельству Э. Герштейн, Мандельштамы были недовольны приездом Лёвы (с которым, кажется, ме­муаристка у них и познакомилась), и в первые дни после отъезда Анны Андреевны и у Нади, и у Осипа Эмильевича прорывалось какое-то раздражение против нее. «Осип Эми-льевич, — пишет Герштейн, — сочинил на меня и Лёву злую эпиграмму, которую мне сам Лёва прочел... Я, со своей стороны, открыла Лёве, что Надя называет его кретином»4. Злоба Мандельштамов выплескивалась за пределы столицы и достигала Ленинграда. Брат Осипа — Евгений Эмилье-вич, у которого остановилась Эмма, услышав, как она звонила на Фонтанку, заметил: «Вы говорили с сыном Анны Анд­реевны? Остерегайтесь его, у него могут быть нехорошие зна­комства. Вообще... я бы не хотел... из моей квартиры»5.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   48


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница