С. Б. Лавров и др. Л34 М.: Айрис-пресс, 2007. 2-е изд., испр и доп. 608 с: ил. + вклейка 16 с.



страница6/48
Дата06.06.2016
Размер6.81 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   48

его первые воспоминания связаны, конечно, уже не с этим домом и не с этим городом. С шести лет он жил в Бежец­ке. «Я родился, правда, в Царском Селе, — писал Л.Н., — но Слепнево и Бежецк — это моя отчизна, если не роди­на. Родина — Царское Село. Но отчизна не менее доро­га, чем родина»2.

Слепнево — родовое имение матери Н. С, Анны Ива­новны Гумилевой (урожденной Львовой). Оно перешло во владение к ней и ее сестрам от жены их брата, контр-ад­мирала Льва Ивановича Львова, — Любови Владимировны (урожденной Сахацкой). Расположено оно в 15 км от Бе­жецка— небольшого провинциального городка Тверской губернии. Собственно, Слепнево не было барским имением, это была скорее дача, выделенная из соседнего имения Борискова, принадлежавшего Кузьминым-Караваевым3.

Анна Ахматова писала, что «это неживописное место: распаханные ровными квадратами на холмистой местности поля, мельницы, трясины, осушенные болота, «воротца», хлеба, хлеба»4. Поэтесса вспоминала о Слепневе с юмо­ром, а иногда с теплотой и даже восхищением. Первое сви­дание со Слепневым было в 1911г., когда она приехала туда прямо из Парижа, «и горбатая прислужница в дамской комнате на вокзале в Бежецке, которая веками знала всех в Слеп­неве, отказалась признать меня барыней и сказала кому-то: «К Слепневским господам хранцуженка приехала...»5 Это была провинция, глухая провинция для молодой, но уже известной поэтессы, тем более что «за плечами еще пылал Париж в каком-то последнем закате».

«Земский начальник Иван Яковлевич Дерин — очкастый и бородатый увалень, — вспоминала А. Ахматова, — когда ока­зался моим соседом за столом и умирал от смущенья, не нашел ничего лучшего, чем спросить меня: «Вам, навер­но, здесь очень холодно после Египта». Дело в том, что он слышал, как тамошняя молодежь за сказочную мою худобу и (как им тогда казалось) таинственность называла меня знаменитой лондонской мумией, которая всем приносит несчастье»6. Были, правда, моменты, когда А.А. могла оценить прелести захолустья «дворянского гнезда»: «Один раз я была в Слепневе зимой. Это было великолепно. Все как-то вдвинулось в девятнадцатый век, чуть ли не в пушкин­

ское время. Сани, валенки, медвежьи полости, огром­ные полушубки, звенящая тишина, сугробы, алмазные сне­га. Там я встретила 1917 год»7.

Запомним эту дату — начало 1917 г. В дворянском гнезде уютно и хорошо... Февраль и октябрь еще впереди. Спустя много-много лет (уже давно нет Анны Андреевны, да и Л.Н. осталось жить год) Л. Гумилев будет рассказывать о своей жизни ленинградскому журналисту. В этом интервью идут два текста параллельно: прямой (гумилевский) и «связки» (журналиста). В одной из этих «связок» (глубоко уверен, что Л.Н. не мог так говорить) присутствует «домыслива­ние» отношения А.А. к Слепневу и к Бежецку: «Этот ти­хий незлобивый город глубоко ранит и терзает ее душу. Реальность его существования означала для нее не одну, а разом столько потерь. Оставлено, разорено Слепнево. Бе­жецк для нее постоянное напоминание о гибели Гумилева, сиротство сына. Бежецк одной своей реальностью (а она была впечатлительна к таким переменам) словно перечер­кивал ее прежнюю жизнь и прежние стихи, и былые веро­вания, и даже ее недавно такую легкую, гордую, будто летящую над землей походку».

Все это очень красиво подано, журналист был весьма талантливый, но не больно похоже на правду. Сравните еще раз с ахматовским текстом о 1917 г. и задайте во­прос: а кто, собственно, был инициатором развода годом позже? Сложности начались гораздо раньше. Невестка Н. С. (и тезка А.А.) — Анна Гумилева вспоминала, что А.А. в Слепневе «держалась в стороне от семьи. Поздно вста­вала, являлась к завтраку около часа, последняя, и, выйдя в столовую, говорила: «Здравствуйте все!» За столом большей частью была отсутствующей, потом исчезала в свою ком­нату, вечерами либо писала у себя, либо уезжала в Пе­тербург»8.

В этих записках нет какого-то предвзятого отношения к А.А.; впечатления А. Гумилевой подтверждаются и дру­гими. Вера Неведомская — соседка по Слепневу, писала: «За столом она молчала, и сразу почувствовалось, что в семье мужа она чужая. В этой патриархальной семье и сам Николай Степанович, и его жена были как белые воро­ны...» Насчет Н. С. — это спорно. Другая свидетельница этих

69

лет В. С. Срезневская, большой друг семьи, вспоминает: «Гумилев был нежным и любящим сыном, любимцем своей умной и властной матери»9. По словам Неведомской, мать Н. С. огорчалась: «... Жену привел какую-то чудную: тоже пишет стихи, все молчит, ходит то в темном ситцевом платье вроде сарафана, то в экстравагантных парижских туалетах (тогда носили узкие юбки с разрезом)»10.



Н. С. Гумилев не выносил Слепнева, о котором пи­сал: «такая скучная незолотая старина», зевал, скучал и уезжал в неизвестном направлении11. Ему не нравились ни неброская природа бежецкой земли, ни местные нравы. В письме к А. Ахматовой (1912 г., Слепнево) он сообща­ет: «Каждый вечер хожу по Акинихской дороге испыты­вать то, что ты называешь Божьей тоской... Мне кажет­ся, что во всей вселенной нет ни одного атома, который бы не был полон глубокой и вечной скорби»12. Эти же мотивы наполняют и стихи про то же бедное Слепнево:

Как этот вечер грузен, не крылат! С надтреснутою дыней схож закат, И хочется подталкивать слегка Катящиеся вяло облака.

Он впервые увидел Слепнево в 1908 г., а позади было не только подстоличное Царское и сам Петербург, но и франтоватый «кавказский Париж» — Тбилиси, настоящий Париж, увиденный сразу после окончания гимназии, не считая уж Киева, Севастополя, Самары. Понятно, что столичному молодому человеку не могли импонировать и простоватые нравы захолустья. О них вспоминала недобрым словом и А. Ахматова: «На престольный праздник там не­пременно кого-нибудь убивали. Приезжал следователь, оставался обедать»13. Н. Гумилев выражал это в стихах, и куда резче:

Путь этот — светы и мраки, Посвист разбойный в полях, Ссоры, кровавые драки В страшных как сны кабаках.

Но так ли уж здесь было плохо Николаю Степановичу? Если судить по воспоминаниям А. Гумилевой, то именно

здесь он пережил настоящую большую любовь к Маше Ка­раваевой, соседке по имению. Невестка Н. С. писала: «В жизни Коли было много увлечений. Но самой возвышен­ной и глубокой его любовью была любовь к Маше... Меня всегда умиляло, как трогательно Коля оберегал Машу. Она была слаба легкими, и когда мы ехали к соседям или ка­таться, поэт всегда просил, чтобы их коляска шла впере­ди, «чтобы Машенька не дышала пылью». Не раз я виде­ла Колю сидящим у спальни Маши, когда она днем от­дыхала. Он ждал ее выхода, с книгой в руках все на той же странице, и взгляд его был устремлен на дверь. Как-то раз Маша ему откровенно сказала, что не вправе кого-то полюбить, связать, т. к. она давно больна и чувству­ет, что ей недолго осталось жить. Это тяжело подейство­вало на поэта». Из этой скорби родились пронзительные стихи:

Когда она родилась, сердце В железо заковали ей. И та, которую любил я, Не будет никогда моей.

Осенью, прощаясь с Машей, Н. С. прошептал: «Машень­ка, я никогда не думал, что можно так любить и грустить». Они расстались. Их новая и последняя встреча произошла в 1911 г., перед отъездом Марии в Сан-Ремо; в декабре того же года она умерла от туберкулеза14.

А. Ахматова даже «для себя», в своих «Записных книжках» не упоминает об этом эпизоде и ставит под сомнение вос­поминания других современников. Так, она пишет «о трех старухах» — В. Неведомской, А. Гумилевой и И. Одоевце-вой, которые «к тому же уже ничего не помнят»15.

Однако о любви Н. С. свидетельствует и второй его сын — Орест Высотский. Он пишет: «В один из приездов в Слеп­нево Николай Степанович встретился с двумя девушками, Машей и Олей Караваевыми (имение Кузьминых-Карава­евых — Борисково, находилось рядом). Маша произвела на Гумилева сильное впечатление: она была как-то особенно женственна и трогательно нежна, у нее были большие гру­стные голубые глаза и тонкие черты бледного лица. Она была слаба здоровьем, сама знала об этом, и на ухажива­

71

ние Николая Степановича отвечала с печальной улыбкой, что ей недолго осталось жить»16.



Здесь стоит упомянуть об одном эпизоде, относящем­ся ко времени, когда Слепнево еще принадлежало Любо­ви Владимировне Львовой. Крестьяне боготворили свою барыню за доброту и отзывчивость. Но однажды ей при­шлось вызывать полицию. Барыня, очнувшись после об­морока, просила никого не забирать. Пережитые волнения отразились на здоровье Любови Владимировны, она уехала в Москву к родным и там умерла17. Перед Октябрьской революцией, когда уже Анна Ивановна была хозяйкой име­ния, ей тоже пришлось пережить со своими крестьянами нечто подобное. Барыне пришлось бежать в Бежецк18. В 1918-м она с падчерицей окончательно переезжает туда уже в снятую квартиру. Сначала это была трехкомнатная, потом, после «уплотнения», — двухкомнатная квартира. В конце ее жизни, в 1942 г., она жила в одной комнате, отделенной от сосе­дей перегородкой-ковром. Лёва, любивший бабушку больше всех женщин на свете, помочь ей ничем не мог — он был в Норильске.

Мальчику Льву Гумилеву Слепнево и Бежецк нравились, это была его отчизна. «Место моего детства, — писал Л.Н., — которое я довольно хорошо помню, ибо с 6 и до 20 лет жил там и постоянно его посещал, оно не относится к числу красивых мест России. Это — ополье, всхолмленная мест­ность, глубокие овраги, в которых текут очень мелкие реки. Молога, которая была в свое время путем из варяг в хаза­ры, сейчас около Бежецка совершенно затянулась илом, обмелела. Прекрасная речка Остречина, в которой мы все купались,— очень маленькая речка — была красива, покрыта кувшинками, белыми лилиями...

Этот якобы скучный ландшафт, очень приятный и нео­бременительный, эти луга, покрытые цветами, васильки во ржи, незабудки у водоемов, желтые купальницы — они некрасивые цветы, но очень идут к этому ландшафту. Они незаметны и очень освобождают человеческую душу, ко­торой человек творит; они дают возможность того сосре­доточения, которое необходимо, чтобы отвлечься на из­бранную тему... Вот поэтому дорого мне мое Тверское, Бежецкое отечество. Потому, что именно там можно было

переключиться на что угодно... Ничто не отвлекало. Все было привычно и поэтому — прекрасно. Это прямое вли­яние ландшафта...»19

Лев Николаевич вообще не любил громких слов и редко говорил о своем далеком прошлом. Тем больше цена это­му гимну Бежецкой земле, произнесенному на выступле­нии в Центральном доме литераторов в декабре 1986 г. Взрос­лым человеком Л.Н. посетил Слепнево и Бежецк дваж­ды: в 1939 и 1947 гг. В 80-х, однако, отказался от приглашения, сказав: «Я помню Бежецк чистым, зеленым городом... Не хочу разрушать эту память»20.

Дорого ему было Тверское, Бежецкое отечество. И это, несмотря на страшный удар судьбы, пережитый в 9 лет — расстрел отца, раннее сиротство. «Конечно, я узнал о ги­бели отца сразу: очень плакала моя бабушка и такое было беспокойство дома, — вспоминал он в 1991 г., — Прямо мне ничего не говорили, но через какое-то короткое время из отрывочных, скрываемых от меня разговоров я обо всем догадался. И, конечно, смерть отца повлияла на меня силь­но, как на каждого влияет смерть близкого человека. Ба­бушка и моя мама были уверены в нелепости предъявлен­ных отцу обвинений. И его безвинная гибель, как я по­чувствовал позже, делала их горе безутешным. Заговора не было, и уже поэтому отец участвовать в нем не мог. Да и на заговорщическую деятельность у него просто не было времени. Но следователь — им был Якобсон — об этом не хотел и думать»21.

Неудивительно, что образ отца идеализируется, что отец на всю жизнь становится героем, примером, легендой. Я не помню, чтобы Л.Н. мне говорил о своем дворян­стве, но, по-видимому, с другими подобные разговоры имели место. В первые дни после ареста 1938 г., когда Л.Н. везли с заседания трибунала в Кресты с одним из его товарищей по несчастью — Тадиком*, между ними со­стоялся следующий разговор: «Лёва, а почему ты их не по­правил — ведь у тебя в стихотворении говорится о святой, а не советской тайге?» — сказал Тадик. «А ну их всех! —

73

отмахнулся Гумилев и, помолчав, гордо добавил: — Я все-таки сын Гумилева... и дворянин»22. Это были не просто слова, а в ту пору — убежденность: в 1930 г. (малоизвестный эпизод в биографии Льва Николаевича) его не приняли в Педагогический институт имени Герцена за отсутствием тру­довой биографии и как дворянского сына.



В «самом автобиографичном» из всех интервью Л.Н. (правда, не в прямом тексте, а в изложении Льва Варус-тина) так объясняется повышенное внимание к Льву в 30-хгг.: «Одно дело рядовой коллектор в окраинной экспе­диции, а тут — студент исторического факультета, буду­щий общественный деятель. Как мог попасть в университет дворянский отпрыск, сын офицера-заговорщика, расстре­лянного Советской властью?»23

Теперь благодаря сохранившимся архивным документам можно разрешить проблему «дворянства» Л.Н. вполне оп­ределенно. В январе 1912 г. старший брат Николая Сте­пановича, подпоручик запаса Дмитрий, обратился в Сенат с прошением о признании его потомственным дворянином. Через непродолжительное время он получил ответ, в кото­ром говорилось: «... Принимая во внимание, что отец под­поручика запаса Дмитрия Степановича Гумилева — отстав­ной статский советник Степан Яковлевич Гумилев получен­ными им на службе чинами... приобрел лишь личное дворянство, каковое на потомство не распространяется и что... потомственное дворянство сообщалось пожаловани­ем ордена Св. Владимира 4 ст., а не выслугой лет на оный, Правительственный Сенат определяет: в просьбе подпору­чика Дмитрия Степановича Гумилева отказать, о чем для объявления ему, по жительству его...»24

Знал ли обо всем этом Л.Н., видел ли он в семейном архиве этот отказ — сейчас можно только гадать. В то же время можно предполагать, что легенда (даже если он знал всю правду) ему нравилась больше; она вписывалась во всё, что было унаследовано, и скрашивала то, что предстояло пережить.

Важнее всего для Льва было то, что дворянином счи­тал себя отец. Это документально засвидетельствовано в «Деле Н. С. Гумилева», где его рукой записано: «Фамилия — Гумилев; имя и отчество — Николай Степанович; звание —

74

дворянин». В приговоре это повторено: «Гумилев Нико­лай Степанович, 35 лет, бывший дворянин, филолог»25.



Вспоминая в эмиграции о своем друге и учителе, Г. Иванов утверждал: «Гумилев говорил, что поэт должен «выдумы­вать себя». Он и выдумал себя настолько всерьез, что его маска для большинства его знавших (о читателях нечего и говорить) стала его живым лицом26.

Подчеркивание своего мнимого дворянства — это эпа­таж, форма игры со смертью, более того, — форма само­убийства. Однако это полностью соответствует высказы­ваниям самого Н. С. Гумилева: «Человек свободен, пото­му что у него остается несравненное право — самому выбирать свою смерть». О. Э. Мандельштам вспоминает о других его словах, касавшихся отношения к большевикам: «Я нахо­жусь в полной безопасности, я говорю всем открыто, что я монархист. Для них самое главное — это определенность. Они знают это и меня не трогают»27.

Но и это было позой. Если верить А. Ахматовой, он никогда не отзывался пренебрежительно о большевиках28. Согласно показаниям В. Таганцева, на которых построе­но все «дело», — «Гумилев был близок к советской ориен­тации»29. И то, и другое утверждение весьма сомнитель­ны. Нельзя поверить и в то, что Н. С, по некоторым вос­поминаниям, был глубоко аполитичным человеком. Во всяком случае, его отношение к большевикам было дос­таточно однозначным.

Вот что вспоминает Василий Немирович-Данченко — писатель, друг Н. С, позже эмигрировавший из России: «Мы обдумывали планы бегства из советского рая. Я хотел ухо­дить через Финляндию, он — через Латвию. Мы помири­лись на эстонской границе... В прибрежных селах он знал рыбаков, которые за переброс нас на ту сторону взяли бы недорого... И вот в таких именно беседах Николай Степано­вич не раз говорил мне: «На переворот в самой России — никакой надежды. Все усилия тех, кто любит ее и болеет по ней, разобьются о сплошную стену небывалого в мире шпионажа. Ведь он просочил нас, как вода губку. Нельзя верить никому. Из-за границы спасение тоже не придет. Большевики, когда им грозит что-нибудь оттуда, бросают кость. Ведь награбленного не жалко. Нет, здесь восстание невоз-

75

можно. Даже мысль о нем предупреждена. И готовиться к нему глупо. Все это вода на их мельницу»30.



У многих, правда, возникал вопрос: а зачем вообще Н. С. вернулся из Лондона в 1918 г.? Сложен и противо­речив был Николай Степанович, и это хорошо известно. Игра со смертью кончилась в августе 1921 г. Анна Ахмато­ва была прозорлива в одном — она говорила об обречен­ности Н. Гумилева, а он эту обреченность, по ее словам, не сознавал. Но не была ли знаменитая «Пуля» предвиде­нием?

Мог ли Лев Николаевич, обожавший, боготворивший отца, не принять легенды о «дворянстве»? Вопрос рито­рический. Между тем жизнь уже начинала мстить за это мнимое дворянство, когда Льву было всего 12 лет. Сви­детельством тому является письмо А. И. Гумилевой к А. Ах­матовой от 5 июля 1924 г. В нем говорилось: «Дорогая Аничка! Сегодня Лёва пошел в школу за своим свидетель­ством об окончании 4 класса и переводе его в следующий класс, т. е. теперь уже во вторую ступень. Но ему ника­кого свидетельства не выдали, потребовали, чтобы он принес метрическое свидетельство. Он, бедняжка, очень огорчился, когда узнал, что у меня нет его, и я сама пошла с ним в школу выяснить это дело. И мне тоже сказали, что нын­че очень строго требуют документы и без метрики во вто­рую ступень не примут ни за что. Так что, голубчик, уже как хочешь, а добывай сыну метрику и как можно ско­рее, чтобы Шура могла привезти ее с собою. А без нее он совсем пропадет, никуда его не примут. А когда будешь получать бумагу, то обрати внимание, что если он запи­сан сыном дворянина, то похлопочи, попроси, чтобы за­менили и написали сын гражданина, или студента, кого хочешь, только не дворянина, иначе в будущем это зак­роет ему двери в высшее заведение»31.

Вернемся в послереволюционный Бежецк. Слепнева уже нет, Анна Ивановна с падчерицей — на снятой квар­тире.

Все расхищено, продано. Черной смерти мелькало крыло. Все голодной тоскою изглодано. Отчего же нам стало светло?

Это известное стихотворение Анны Ахматовой подпи­сано «Петербург, июль 1921» и посвящено Наталии Рыко­вой — жене профессора-литературоведа Г. А. Гуковского. Н. Гумилев будет арестован позже, 3 августа. Это не пред­видение, не прозрение его бывшей жены, это отклик на все происшедшее ранее — голодный и чуждый поэтессе Петроград, утраченное и разоренное Слепнево.

В мае 1921 г. Н. Гумилев последний раз побывает в Бежецке, приедет он на один день за женой (это была уже А. Н. Энгельгардт) и дочерью. Анна Ивановна рассказы­вала, что его жена посылала «ужасные письма о том, что она повесится или отравится, если останется в Бежецке». Приехавши в Бежецк, Николай Степанович выглядел очень расстроенным. Эта его встреча с матерью, сыном и сест­рой оказалась последней32.

Зимой того же года, через три месяца после расстрела Н. Гумилева, Анна Ахматова приедет в Бежецк, чтобы решать, где жить Лёве — в голодном и холодном Петро­граде или у бабушки в более сытом Бежецке. Питер от­пал не только потому, что он голодный. Жизнь Анны Андреевны в ту пору была еще более неустроенной, чем раньше. Она разошлась со своим мужем — Вольдемаром Казимировичем Шилейко, бывшим другом Н. Гумилева, ученым-востоковедом и переводчиком. Шилейко, как рас­сказывал П. Лукницкий со слов А.А., мучил ее, держал взаперти, как в тюрьме, никуда не выпускал, заставлял подолгу под его диктовку писать его работы. А.А. счита­ла, что Шилейко «всегда старался унизить ее в ее собственных глазах, показать ей, что она неспособная, умалить ее вся­чески»33.

«Говорит на сорока языках, а не нашел общего языка с Анной», — вздыхала бабушка Лёвы. Теперь Анна Ива­новна еще более утвердилась в правоте недавнего решения — не отпускать внука с матерью в Питер. «Господи, спаси­бо Тебе, что не оставил меня в Своих заботах», — повто­рила она благодарные слова, привычно склоняясь перед образами в вечерней молитве34.

А Анна Андреевна? Надо полагать, что решение свек­рови пришлось ей по душе, и трудно ее за это упрекать, ибо обстановка в Питере действительно была суровой. Как

77

и потом, в годы блокады, интеллигенция пыталась «куч­коваться», переселяясь к редким источникам тепла. Зи­мой 1920 г. в квартире на Ивановской, где жил Н. С. Гу­милев, стало невыносимо от холода, ему удалось переехать в Дом искусств, бывший дом Елисеева на углу Невского и Мойки, где судьба соединила писателей, литературных и художественных деятелей, многих из сотрудников «Апол­лона».



Анна Андреевна приедет в Бежецк, если верить памя­ти Л.Н., лишь через 4 года — в 1925 г., приедет утром и уже в обед того же дня соберется в обратную дорогу. По­добная поспешность, похожая на бегство, ошеломит, глу­боко обидит сына35. Вот здесь, мне кажется, нужно ис­кать корни будущего отчуждения А.А. и сына, а не толь­ко в лагерной поре и каких-то недоразумениях переписки 1949-1956 гг.

Это тем значимее, что Лев навсегда сохранил благо­говейное, святое отношение к отцу. «Он (Л.Н.) ушел от меня..., а в сердце... на многие годы осталась память о вырвавшихся у него как сокровенный вздох словах «мой папа», — писала Э. Герштейн36. Добавим, что упомянутый «блиц-визит» к сыну был в том году, когда Анне Иванов­не было плохо. «Она очень больна, даже при смерти, но теперь поправляется», — с облегчением констатировала А.А. в январе 1925 г.37 Месяцем раньше было написано стихо­творение, где поминался брошенный сын; оно называлось «Бежецк».

Там белые церкви и звонкий, светящийся лед, Там милого сына цветут васильковые очи, Над городом древним алмазные русские ночи И серп поднебесный желтее, чем липовый мед.

В это время Ленинград (уже не Петроград) еще не стал сытым, но уже был нэповским, уже с возродивши­мися литературными вечерами — пусть не такими краси­выми и изысканными, как десяток лет назад, но все же... Заботы у А.А. стали другие. Вспоминает П. Лукницкий: «Просила сказать мое мнение о том, как она держалась на эстраде 25.11.1925 г. Я ответил, что «с полным дос­тоинством» и немного «гордо». «Я не умею кланяться пуб­лике... За что кланяться? За то, что публика выслушала? За то, что аплодировала? Нет, кланяться совершенно не нужно»38.

Павел Лукницкий встречался с А.А. несколько раз в неделю и скрупулезно записывал все мало-мальски суще­ственное о самой А.А. и уж точно все, абсолютно все, связанное с его кумиром — Н. Гумилевым. Первый том его «Встреч с Анной Ахматовой» вышел в Париже в 1991 г. и содержит записи с декабря 1924 по декабрь 1925 г.*. Так вот, за весь 1925 г. Бежецк и Лёва поминаются всего... четыре раза. Впрочем, косвенно Бежецк фигурирует еще один раз, и это, по сути, грустное упоминание, облечен­ное в элегантную форму. Бежецкие жили бедно, им при­шлось даже продавать мебель, и Анна Андреевна вспом­нила о проданной кровати: «Упоительная, кровать была!» П. Лукницкий комментирует: «Очень часто к мебели, к столу, креслу и т. д. А.А. прилагает самые нежные, самые лас­ковые эпитеты»39.

Раздражала А.А. и сводная сестра Н. Гумилева — А. И. Сверчкова. По-видимому, разговоры с ней поруча­лись П. Лукницкому. «А.А. дает мне руководящие указа­ния», — отмечал он в дневнике40. В другом месте Лук­ницкий пишет: «А.А. про Сверчкову — когда она ушла — «Я ей дала 30 рублей... И она сейчас же стала уверять, что Н. С. любил меня всегда, что он говорил ей и т. д. Зачем это. Подумай, только 30 рублей нужно...»41

Может быть, Сверчкова была малоприятной, неум­ной женщиной (у нее были плохие отношения и с Лёвой), но на ней держался бюджет бежецкого очага. Анна Анд­реевна бывала подчас откровенно грубой и злопамятной. Даже по прошествии многих лет (в 60-х гг.), когда свод­ной сестры уже не было в живых, она в беглых неокон­ченных заметках писала: «Как можно придавать значение и вообще подпускать к священной теме (речь идет о Николае Гумилеве. — С. Л.) мещанку и кретинку А. И. Гумилеву, которая к тому же ничего не помнит не только про Н. Гу­милева, но и про собственного мужа»42. Злобно, не похо-

* Обещанный издательством «Имка-пресс» второй том появился ЧИП через шесть лет.

79

же на А.А.? Удивительно и другое: нигде в разговорах А.А. не всплывает ее отношение к Анне Ивановне Гумилевой, на плечах которой держался все эти годы вообще весь дом, и нигде нет и намека на благодарность ей.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   48


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница