С. Б. Лавров и др. Л34 М.: Айрис-пресс, 2007. 2-е изд., испр и доп. 608 с: ил. + вклейка 16 с.



страница5/48
Дата06.06.2016
Размер6.81 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   48

Человек, который всю жизнь занимался кочевничеством, далекими и давно исчезнувшими этносами, казалось бы, был застрахован от политических обвинений, от всяческих «измов», но увы... Застойные годы кончались, наступала «горбачевская перестройка» — 1985 год. Со страниц «Ком­муниста» его заклеймил будущий «демократ» Юрий Афа­насьев, приписавший Гумилеву «антиисторический, био­лого-энергетический» подход к прошлому12. На «более низком уровне» шли статьи «штатного критика» Л.Н. — Аполлона Кузьмина, тоже «с марксистских позиций». Немного ра­нее, в 1982 г., критике Гумилева была по сути посвящена целая книга писателя В. Чивилихина, вышедшая массовым тиражом в «Роман-газете»; там Л.Н. клеймился как побор­ник агрессоров и завоевателей13. Все это уже было, все это бездарно повторяло недоброй памяти тридцатые—сороко­вые годы...

В антимарксизме он был обвинен еще на защите кан­дидатской, в 1948 г., когда его громил «заслуженный де­ятель киргизской науки» Александр Натанович Бернштам — один из доносчиков на Л. Н. Гумилев позже простил Берн-штама: «Бог с ним..., он, в конце концов, и сам постра­дал. Его обвинили в «пантюркистских настроениях», под­вергли идеологической проработке, он с горя запил и умер»14. Самое дикое и нелепое в этих обвинениях заключается в том, что Гумилев никогда не был антимарксистом. В 1990 г. (подчеркиваю дату, т. к. в это время подозревать кого-то в желании «приобщиться» к марксизму было бы уже смешно) происходил диалог писателя Дмитрия Бала­шова и Льва Гумилева, из которого я позволю привести себе две реплики.

Д. Балашов: «Есть высказывание у Маркса в предисло­вии к «Критике политической экономии», быть может, самое гениальное у него — о том, что никакой связи между про­грессом экономики и развитием культуры нет и быть не может».

55

Л. Гумилев: «Я вполне уважаю Маркса — за это и ана­логичные высказывания»15.



Я помню, как он радовался, найдя у раннего Маркса понятие Gemeinwesen*, которое, как ему казалось, впол­не вписывалось в его теорию этногенеза. Это не было ка­кой-то «мимикрией». Л.Н. был способен ошибаться, ув­лекаться, иногда блефовать, но абсолютно неспособен был подделываться. Последние слова, которые я услышал от него в Академичке, были удивительны, учитывая его судьбу, но справедливы: «И все-таки я счастливый человек: я пи­сал то, что хотел, а не то, что велели...»

В статье «Биография научной теории, или Автонек­ролог», прошедшей почти незамеченной, Л.Н. с удоволь­ствием отмечает: «Как писали К. Маркс и Ф. Энгельс, история природы и история людей взаимно обуславлива­ют друг друга...» Эти слова могли бы стать эпиграфом к целому «блоку» его книг. Марксизм привлекал он и в борьбе против вульгарного «линейного историзма». Так, рассуж­дая о развитии этносов, Л.Н. замечал: «Описанная зако­номерность противоречит принятой на Западе теории не­уклонного прогресса, но вполне отвечает принципу диа­лектического материализма»'6.

Ему нравилась строфа из В. Ходасевича (явно потому, что она «работала» на его концепцию):

И ты, моя страна, и ты, ее народ, Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год, — Затем, что мудрость нам единая дана: Всему живущему идти путем зерна.

Приведя эти строки, Л.Н. тут же добавляет, что Ф. Эн­гельс использовал для наглядности пример зерна, дающего

колос с обилием зерен17. Вместе с тем он не соглашался с

* Коммуна, община (нем.). Л.Н. неоднократно ссылался на этот термин К. Маркса. Например, в «Черной легенде» он писал: «Этносы (по К. Марксу — Gemeinwesen, в отличие от общества — Gesellschaft) — природные коллективы, адаптированные в своих вмещающих ландшафтах» (М., 1994, с.151). Здесь, конечно, на­тяжка, состоящая в идентификации упомянутого немецкого тер­мина с понятием «этнос», но если очень хочется найти известного союзника в науке, то можно...

К. Марксом в оценках России и русского народа. Это очень отчетливо проявилось в дискуссии Л.Н. с Аполлоном Кузь­миным18.

После августа 1991 г. Л.Н. прожил еще 10 месяцев, и это время было для него тяжелым и по здоровью (послед­ствия инсульта), и по ощущениям окружающей жизни. Но странное дело — именно в это время он интенсивно пра­вил гранки своих книг (хотя временами отказывала рука) и многократно давал интервью, особенно по евразийству, как будто ощущал, что сейчас это самое неотложное19.

Примечательно, что во всех этих интервью он не вы­сказывался по тем вопросам, которые доминировали тог­да в СМИ: «разборки» с прошлым, готовящийся суд над КПСС и т. д. Казалось, ему и карты в руки: у него-то было отнято из жизни 14 лет, лучших лет, в 1956-м ему было уже 44. А он молчал про это... Видимо, разные ему по­падались коммунисты. Это и следователи в «Лефортово» и «Крестах», выколачивавшие из него «показания», это и лагерное начальство в Караганде и Омске, но это и рек­тор ЛГУ Александр Вознесенский, с которым он встре­тился в 40-х «между лагерями». Всесильный человек, брат «политбюрошного» Вознесенского, не смог тогда принять Гумилева на работу в университет, и тем не менее Л.Н. с благодарностью вспоминал его «вопросы-утверждения»: «Итак, отец Николай Гумилев, мама Ахматова? Понимаю, Вас уволили из аспирантуры после Постановления о жур­нале «Звезда». Ясно!» И далее: «Работу в университете я Вам предложить не смогу. А вот диссертацию прошу, пе­редайте на Совет историкам. И смело защищайтесь. В час добрый, молодой человек»20. В ту пору «разрешение на защиту» — это было очень много для Л.Н., для самоут­верждения его, для «оформления» выхода в науку, в ко­торую он давно вошел по сути.

Судьба свела Л.Н. с Львом Вознесенским, сыном рек­тора, расстрелянного вместе с братом по «ленинградско­му делу». Лев-старший и Лев-младший подружились в... лагере. Впоследствии Лев Вознесенский стал политическим обозревателем Центрального телевидения по вопросам внут­ренней жизни СССР. Связь его с Л.Н. не прекращалась до смерти ученого.

57

Были эпизоды и совсем недавние, «задним числом» объясняющие, почему Л.Н. не клеймил коммунистов без разбора. Я знал, что в «пробивании» гумилевских книг уча­ствовал А. И. Лукьянов (еще до председательства в Верхов­ном Совете СССР). Когда мы встретились в Санкт-Петер­бурге в 1995 г. на истфаке университета, я хотел подарить ему одну из редких (как мне казалось) последних фотогра­фий Л.Н., он ответил: «Сильно увеличенная, она висит у меня в кабинете».



В жизни все сложнее черно-белых схем, сложнее фаль­шивой антитезы «коммунисты — демократы» и не вписы­вается в формулы «коммунизм» или «социализм», а для Л.Н. это справедливо тем более. В одном из интервью, когда от него добивались, чтобы он как-то связал социализм с уничтожением ландшафта, Гумилев удивленно ответил: «Со­циализм—капитализм — это совершенно другая система от­счета».

Тем не менее политические наскоки (не менее научных) раздражали Л.Н., мешали ему жить. «Я удивляюсь, — говорил он, — как это меня не обвинили еще и в космополитизме: был бы полный набор (вместе с русофобией)»21. Из далеко­го Улан-Батора его утешал друг и почитатель — монгольский академик Ринчен: «Джангир сказал мне, что Вы слишком близко к сердцу воспринимаете людское невежество, зависть и все злое, исходящее от этого. Вы должны быть достойны имени своего «Лев»! И работать, делать то, что велит учено­му делать его высокий долг Человека, поднявшегося над стадом двуногих». Еще образнее академик выразился в другом письме: «Помните, что путник в долгой дороге не считается с соба­ками стойбищ, его встречающими и провожающими»22. Письма Ринчена сохранились в архиве Л.Н. Академик (он и сам был опальным в Монголии в какие-то времена) утешал Л.Н., подбадривал его.

Здесь возникает закономерный вопрос: почему Гуми­лев, посвятивший всю сознательную жизнь разоблачению «черной легенды», безмерно любивший и уважавший на­роды Востока*, в трудные для него годы не получил кон­

* На титульном листе книги «Древние тюрки» он поместил такие слова: «Посвящаю эту книгу нашим братьям — тюркским народам Советского Союза».

кретной помощи от «сильных мира сего» в мусульманских республиках Союза? Это замечал не только я, но и автор предисловия к сборнику «Черная легенда», ученик Л.Н., Вячеслав Ермолаев. Он писал, что Л.Н. прислали массу писем и поздравлений из Монголии, Татарии, Казахста­на, Средней Азии, его приглашал в гости, к нему приез­жали делегации, ему говорили теплые искренние слова, дарили халаты, пиалы и тюбетейки, но тем все и ограни­чивалось. Никакой более значимой поддержки ни со сто­роны местной творческой интеллигенции, ни тем более от властных структур соответствующих национальных республик Гумилев никогда не получал; только в Азербайджане на русском языке вышла в свет книга Л.Н. «Тысячелетие вокруг Каспия»23.

Неужели СССР в брежневскую эпоху застоя и тем более позже был настолько «имперской» страной, что лидеры со­юзных республик (сегодняшние президенты стран СНГ) не могли быть самостоятельными в таких вопросах? Вопрос су­губо риторический, поскольку идеологическая верность «Центру» в основном уже выражалась в ритуальных национальных тор­жествах во время редких визитов Генерального секретаря в ту или иную республику.

Значит, могли, но «не сочли нужным». Можно было надеяться, что Лев Николаевич будет поднят и возвели­чен демократами «первой волны». Это было бы так ес­тественно, ибо он действительно был жертвой режима. Здесь снова напрашиваются слова: «Все это уже было», было при другом режиме. Он не стал «своим» и для но­воявленных демократов. Более того, уже через несколь­ко месяцев после его смерти в «Свободной мысли» по­явилась злобная статья Александра Янова, бывшего ав­тора «Молодого коммуниста», ставшего в 90-х гг. ярым демократом24. Друзья Л.Н. были счастливы, что он уже не увидел ее. Статья походила на те доносы, которые когда-то на него писали те самые «ученые, которые са­жали ученых», только как бы «со знаком наоборот». Ев­разийство характеризовалось в ней как «имперско-изоля-ционистская установка», которая «должна была вести и привела к фашизму», а учение Л.Н. как идеальный фун­дамент российской «коричневой идеологии». Итак, Л. Гу­

59

милев не просто «наш», он еще и идеолог «красно-ко­ричневых»! Это он, проведший 14 лет в тюрьмах и лаге­рях?! Нонсенс! Но, в конце концов, А. Янов — это еще не какая-то политическая сила, поскольку можно пред­положить, что тут играла роль просто зависть и патологи­ческая ненависть псевдоученого к большому Ученому по принципу: «его читают, а меня нет, обидно». В правиль­ности этой догадки убеждает книга Янова «После Ельци­на» (1995), в которой Л.Н. посвящена уже целая глава. Там «уничтожается» не только евразийство, но и теория этногенеза. Делается все это в гнуснейшей манере. Как поворачивается язык обозвать Л.Н. «катакомбным ученым», намекая на отрыв от западной науки, отрыв, который, надо заметить, он успешно возмещал в послелагерные годы.



Вот еще пример яновской критики: раздел «Этногенез д-ра Гумилева» предваряется фотоколлажем, где со Львом Николаевичем соседствуют Сергей Кургинян и Александр Дугин. Нет сомнения, что оба они знают, кто такой Гу­милев, но думается, сам Л.Н. понятия не имел об обоих.

По-видимому, «яновская линия» не является случай­ной. Евразийство обрекло Гумилева на травлю после смерти. В интервью 1992 г. (последнего в его жизни года) Л.Н. сказал пророческую фразу: «Час их (евразийцев) только сейчас пришел»25.

В эмигрантской «Русской мысли» было опубликовано несколько статей некоего В. Сендерова со старой-старой и абсолютно фальшивой линией о «родстве евразийства и боль­шевизма» и с изобретением нового, но совсем уж нелепого термина «евразобольшевизм»26. Надо дойти до полного безу­мия, чтобы объявить «предтечами евроболыпевизма» Н. Да­нилевского или князя Н. Трубецкого — ярого ненавистника большевизма по вполне понятным и логичным мотивам. Но в «Русской мысли» дошли (цитировать противно): «Публи­цистика Трубецкого — важная веха на пути сращения боль­шевизма с национализмом. Зюганов — последний продукт разложения евразийства»27. Все это выглядит более чем странно, учитывая, что та же «Русская мысль» печатала теплые и дру­жеские воспоминания о евразийцах Зинаиды Шаховской, которая, в отличие от Янова или Сендерова, тесно обща­лась с ними в 20-30-е гг.

Санкт-Петербург, 1995 г. «Охоты за ведьмами» вроде бы кончились, ан нет!.. Проходит семинар «Неонацизм как интернациональное явление», и снова звучат слова-доносы на покойного: «Исторически, как известно, мыс­лители типа Хаусхофера* выступили на арену несколько раньше, чем наши евразийцы. В какой степени было вза­имовлияние?.. Так вот, актуальность евразийских идей у героев сегодняшней нашей конференции, т. е. у русских интегральных националистов (ранее объяснялось, что это и есть фашисты. — С. Л.) совершенно очевидна. Так как очевидно влияние евразийцев на идеи Л. Н. Гумилева, который, видимо, заимствовал не только у евразийских идеологов, но и у такого выдающегося практика, как ба­рон Унгерн, ибо тот и другой сочетали монголофильство с крайним антисемитизмом». Здесь каждое слово ложь: когда евразийцы выступили со своим манифестом (1921), Хаус-хофер еще не написал какой-либо капитальной работы по геополитике; слова, «видимо, заимствовал» (из выступле­ния Д. Раскина) — блестящий оборот, достойный А. Я. Вы­шинского, а обвинение Л.Н. в антисемитизме представ­ляет из себя «открытие», достойное пера и совести его ав­тора. Страшно сказать, но это все уже было; только не против Гумилева, а против его коллег и знакомых, и не в 90-х, а в 30-х гг.

Нынешние хулители Л.Н. не подозревают, что разра­ботки ленинградского УНКВД в 30-х гг. шли точно по та­кой же логике. Открылось это недавно, в связи с семина­ром памяти проф. В. Э. Дена — создателя кафедры эконо­мической географии в знаменитом Политехническом институте. Итак, 1935 г., полвека до пресловутого «Семи­нара по неонацизму». Цитируем документ Ленинградского

* Карл Хаусхофер (1869-1946) именовался у нас не иначе, как гитлеровский генерал ( что было неверно, т. к. он стал гене­ралом сразу после Первой мировой войны) и творец гитлеров­ской геополитики, что весьма спорно. Будучи евразийцем и выс­тупая за союз Германии с СССР, после полета Гесса в Шотлан­дию (а Гесс был его учеником) Хаусхофер полностью потерял всякое политическое влияние, нацисты терпели его только из-за его бы­лой популярности, более того, несколько недель он пробыл в конц­лагере Дахау. В 1946 г. покончил жизнь самоубийством.

61

УНКВД: «Ближайшим по направлению к фашистской це­леустремленности и геттерианцам-геополитикам являются так называемые петрографы и школа, возглавляемая ле­нинградским профессором В. Э. Деном (умер)... Мы на­правляем свои агентурные поиски в эту среду с целью об­наружения подпольных формирований... Выявляем связи с геополитиками Германии, Польши, Финляндии и др. Вве­дена агентурная разработка под кличкой «Геополитики» (вы­делено мною. — С. Л.)п. Слава Богу, они не обвинили В. Э. Дена и других профессоров в монголофильстве и ан­тисемитизме!



Семинар в «обычном областном городе» не вызвал ка­кого-то резонанса в стране, остался событием провинци­альным. Совсем в неожиданной связи фамилия Л.Н. воз­никла на страницах «большой прессы» в 1997 г. Некий неизвестный в науке Борис Гершунский упрекал Г. Зю­ганова в том, что ему нравится концепция Л. Гумилева. В текст была введена формула «наши — не наши», ко­торой вообще не было у Л.Н., но возвращающая к зло­получной передаче «600 секунд» А. Невзорова! «Ведь это у Л. Н. Гумилева, — продолжал автор, — мы находим оп­равдание якобы естественной, закономерной, инстинк­тивной неприязни людей друг к другу по сугубо этничес­ким и расовым признакам, их делению по принципу «мы — они», «свои — чужие»29.

Невдомек Б. Гершунскому, что очень «правильный» ака­демик Ю. В. Бромлей писал: «Этносу присуща непремен­но антитеза «мы — они». И не Гумилев, не Бромлей это придумали! Цивилизационная концепция исторического процесса — общее достояние мировой науки. Ее создава­ли русский Н. Данилевский и немец О. Шпенглер, англи­чанин А. Дж. Тойнби и русский Л. Гумилев, а в самые последние годы она четко сформулирована в нашумевшей статье «Столкновение цивилизаций» (1993) профессора Гарвардского университета Самюэля Хантингтона и в его одноименной капитальной книге (1996)30. Последний на очень современном примере поясняет соотношение «мы— они». Во время «Бури в пустыне» — жестокого подавле­ния Ирака силами Запада — был такой эпизод: военные самолеты Саддама Хусейна, чтобы спасти их от бомбар­

дировок, перебрасывались на аэродромы... Ирана. Того самого Ирана, с которым Ирак воевал все 80-е гг. В труд­ную минуту все это было забыто: сработал «синдром род­ственных стран».

Л. Гумилев, которого сейчас обвиняют чуть ли не в ра­сизме, давно и однозначно ответил: «Спорить о том, ка­кой этнос лучше, все равно, как если бы нашлись физи­ки, предпочитающие катионы анионам»31. Критик-злопы­хатель из «Литературки» явно не удосужился прочитать ни одной из книг Л.Н., ибо приведенная выше мысль присут­ствует в каждой из них. Более того — она суть концепции, она — и рефрен в гумилевских книгах и статьях.

Если кто-то (в последнем эпизоде Г. Зюганов) хочет опираться на нечто конструктивное в теории межнацио­нальных отношений, то на кого же, как не на Л. Гумиле­ва? Может быть, именно безграмотные нападки с разных сторон говорят о значимости сделанного им?

«Догумилевская» советская этнография — официальная, академическая — была настолько стерильно-чистой и на­дежно-безошибочной, что и не могла вызывать споров; это была наука «не о том». О своем методе и его происхожде­нии Л. Гумилев рассказывал следующее: «Описанный (знание языка, общение, экспедиции) способ изучения этногра­фии отнюдь не традиционен, но подсказан жизнью, точ­нее биографией автора, не имевшего многих возможнос­тей, которые есть у научных сотрудников АН (Академии наук. — СЛ.). Так и пришлось автору стать не научным работником, а ученым»32.

Я далек от того, чтобы канонизировать Л. Гумиле­ва, и присоединяюсь к очень верной оценке его трудов, сделанной Вадимом Кожиновым: «Перед нами произве­дение человека, который был, если угодно, в равной мере и историком, и поэтом (кстати сказать, несколь­ко опубликованных в последние годы его стихотворений не уступают по своей художественной силе поэзии его прославленных родителей). И в трудах Л. Н. Гумилева пер­востепенную роль играет «домысел» и даже прямой «вы­мысел». Это позволяет ему не только властно захваты­вать сознание читателей, но и нередко замечательно «уга­дывать» скрытое, подспудное движение истории. Но в

63

то же время именно эти качества вызывают неудовлет­воренность (или даже негодование) у людей, которые счи­тают обязательной строгую документированность, не при­емлют никакого «интуитивного» домысливания в изуче­нии истории»33.



Итак, «домысливающий» кое-что поэт, а не только историк? Да, безусловно... Ведь говорил же Николай Сте­панович Гумилев, что «история — не наука, это искус­ство, место ее среди муз»34. Да и сам Л.Н. говорил: «Что такое история? Наука? Да, бесспорно! Искусство? Ко­нечно, ибо древние греки среди девяти муз чтили Клио»35. К тому же «домысливание» имеет и свои плюсы, иног­да немалые. П. Савицкий, первоклассный ученый, стро­гий критик и ценитель, сообщал Л. Гумилеву в одном из писем (8 декабря 1956 г.) следующую любопытную под­робность: «Эти дни хожу как во сне. Мне кажется, что я воочию вижу и великих «тюркских» ханов и их дружин­ников, которых Вы так красноречиво описываете, что живу в их среде».

Соглашаясь со многими словами В. Кожинова, следу­ет категорически отмести приклеенный к Л.Н. завистни­ками ярлык «историк-беллетрист». Если сравнить первые его книги — «Хунну» и «Древние тюрки», написанные во второй половине 50-х гг. (другое дело — когда они изда­ны!), с последней книгой трилогии «Поиски вымышлен­ного царства» (1970) или «Древней Русью» (1989), то можно подивиться титанической работе над собой — успешному пути от сухо-научных и высокоинформативных исследова­ний к блестящим по форме, подлинно научно-популяр­ным книгам, доступным каждому. Думаю, что благодаря Л.Н. аудитория читателей — любителей истории в нашей стране выросла на порядок.

Стоит добавить, что Л. Гумилева отличает «поразительное глобальное видение истории» (И. Шафаревич), а главное: и сама-то история для него — поле и база выхода на тео­рию этногенеза, на обоснование евразийства, его реани­мацию и новое звучание в 80-90-х гг. Евразийство — бес­спорный «выход» из науки в мировую политику.

Именно в этом объяснение травли Л.Н. в прозапад­ных кругах России и в «русской» эмигрантской прессе. Ре­лмимируя евразийство, он вступил на минное поле геопо-нитики. Геополитическая концепция, казалось бы, дре­мавшая в анабиозе, оказалась крайне опасной для врагов России даже через 70 с лишним лет.

Когда-то евразийство зародилось как «мыслительное дви­жение на опасной грани философствования и политики» (С. Аверинцев). Но предупреждение об «опасной грани» было тихим голоском слегка чудаковатого интеллектуала. Кто это расслышал, кто мог воспринять всерьез?

Другие слова, куда более резкие, были сказаны куда более сильным человеком на Западе и услышаны всеми, «кому надо». Их сказал Збигнев Бжезинский — советолог № 1 в США: «Если Россия будет продолжать оставаться ев­разийским государством, будет преследовать евразийские цели, то останется империей, а имперские традиции надо будет изолировать». И не наблюдают, а действуют...

Подход Л. Гумилева к этноразнообразию Евразии, к ее языковой и религиозной мозаичности мог бы стать ори­ентиром национальной политики в «смутные годы» суве­ренизации. Увы, нами руководили совсем другие люди, далекие от науки. Дело здесь не в конкретных ответах на вызовы времени, дело именно в подходе, в методологии Ученого.

Нам пришлось касаться «пены» — тех волн злобы, не­понимания, клеветы, которые поднимались вокруг Л.Н. и при жизни, и после смерти. Эта «пена» косвенно сви­детельствует об остроте проблем, поднятых им. «Пена» проходит и пройдет. Годы после смерти Л.Н., по большо­му счету, были годами триумфа его идей. Обо всем этом будет рассказано в представленной книге.

Мне хотелось в этом несколько затянувшемся авторс­ком слове искреннейшим образом поблагодарить четырех милых женщин, без помощи которых эта книга никогда не была бы написана. Огромная благодарность:

— Наталье Викторовне Гумилевой за неоценимую по­мощь — возможность работать с архивом Льва Николаеви­ча, письма ободрения в любую пору, даже в нелегкие для нее дни.

— Людмиле Алексеевне Вербицкой — ректору СПбГУ, академику, за то, что она ценит память о большом ученом,

65

позаботилась о сохранении его архива, а мне создала все условия для работы над книгой.



— Марине Георгиевне Козыревой — хранителю архи­ва Л. Н. Гумилева, за помощь в материалах и фотографи­ческом оформлении этой книги.

— Вере Константиновне Лукницкой, писательнице, вдове Павла Лукницкого, хранительнице ценнейшего ар­хива Н. Гумилева — за огромную помощь материалами и фо­тографиями.

1. ДЕТСТВО

Пусть благодарственной осанной Наполнят этот зал слова: Спасибо Николаю с Анной За лучший стих — живого Льва!

Ю. Ефремов*

Лев Гумилев родился 1 октября 1912 г. в Царском Селе, в доме на Малой улице, купленном за год до этого его ба­бушкой — Анной Ивановной Гумилевой (ныне это ул. Ре­волюции, д. 57). Анна Андреевна в разговоре с П. Лук-ницким так вспоминала рождение Льва: и она, и Нико­лай Степанович находились тогда в Царском Селе. Анна Андреевна проснулась очень рано, почувствовала толчки. Подождала немного — еще толчки... Тогда А.А. заплела косы и разбудила Н. С: «Кажется, надо ехать в Петербург». С вокзала в родильный дом шли пешком, потому что Н. С. так растерялся, что забыл, что можно взять извоз­чика или сесть в трамвай. В 10 часов утра были уже в ро­дильном доме на Васильевском острове1.

Хотя биографы Л.Н. и пишут, что здесь, в этом цар­скосельском особняке, он провел детские годы, все же

* Стихи эти мне прислал Юрий Константинович Ефремов — изумительный человек, большой друг Л.Н., живая история совет­ской географии, автор многих книг и статей, создатель и многолет­ний директор знаменитого Музея землеведения в МГУ на Ленин­ских горах. Не кандидат и не доктор наук, но знают его все геогра­фы и уважают, может быть, больше, чем титулованных. Особо за его борьбу за русскую природу: он был по сути экологом до того, как слово «экология» стало широко известным, а геополитиком — до того, как термин перестал быть у нас криминальным.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   48


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница