С. Б. Лавров и др. Л34 М.: Айрис-пресс, 2007. 2-е изд., испр и доп. 608 с: ил. + вклейка 16 с.



страница45/48
Дата06.06.2016
Размер6.81 Mb.
ТипКнига
1   ...   40   41   42   43   44   45   46   47   48

Это он сказал мне, что последняя статья Блока «Без божества, без вдохновенья» — донос на Николая Степано-вича. Статью эту я знала, конечно, раньше, но перечитав после слов Льва Николаевича, увидела ее совсем в другом свете. Да, это литературный донос, несомненно. Было ли это сведение счетов, или предсмертная болезнь Блока, которая дала о себе знать в середине апреля, потом реци-дивы ее повторялись в середине мая, июня, пока в июле не приняла угрожающие формы, сведя его 7 августа 1921 года в могилу. Или это было искреннее мнение перешедшего на службу Советам человека, и потому он был так нео-смотрителен в выборе выражений в дни, когда свирепствовал террор ЧК? Все это тема для отдельного исследования.

Здесь нам важно мнение Льва Николаевича — донос. И как он сработал! В апреле написана статья, 3 августа

561


Гумилёв арестован, а 27 августа — расстрелян. После смерти красного Блока можно было не церемониться с обруган-ным им белым Гумилёвым.

Еще Лев Николаевич приводил слова отца: «Поэтом может считаться тот, у кого есть одно гениальное стихо-творение. Исключение составляет Пушкин — у него гени-альных стихотворений несколько».

О Пушкине мы также говорили со Львом Николаеви-чем. Он утверждал, что его убили масоны. Масоном был Геккерн — это общеизвестно. Пушкин вступил в ложу, а потом, прозрев, вышел из нее, чего члены масонской ложи никогда не оставляют безнаказанным. Как только Пушкин стал писать патриотические стихи, он был обречен. Дан-тес был выбран исполнителем убийства и не смел отказаться, иначе его самого бы убили. «Никакой измены, конечно, не было и не могло быть, — говорил Лев Николаевич. — При открытых анфиладах комнат и при тех дамских платьях — это практически невозможно».

В свете этих объяснений Гумилёва становятся понят-ными письма, которыми обменивались Л. Геккерн — гол-ландский посланник — и Пушкин. Ведь анонимки, где Пушкин назначается «историограѵом ордена рогоносцев» сочинил и рассылал не Дантес, а Геккерн. Намек про-зрачен: вышел из масонского ордена, так мы тебя припи-шем к ордену рогоносцев. И ведь это Геккерн от имени Дантеса, а опять не сам Дантес, утром 26января послал вызов Пушкину. Пушкин-то прекрасно понимал всю по-доплеку происходящего, но не защитить честь жены и свою не мог. Так излагал Лев.

А ведь сколько написано на тему пушкинской дуэли: и царь-то его убил, и свет, и долги, и жена глупая. Как тут было не стреляться. Горы книг! И эти горы громоз-дятся, как будто специально, чтобы под ними навсегда упрятать правду.

Кстати, о Пушкине или, скорее, некстати. 7 июня это-го, 2003 года, по ТѴ транслируют из зала Чайковского гала-представление по поводу 70-летия Андрея Вознесенского. Особенно «уместно», что происходит это сразу после 6 июня — дня рождения Пушкина, из чего, по-видимому, следует, что на сегодня у нас два равных поэта: Пушкин и Возне­

сенский. Вспоминаю, как презрительно отзывался о Воз-несенском Лев Николаевич. Ему пришлось однажды встре-титься с этим антипоэтом. Гумилёв пришел забрать посылку, переданную через Вознесенского, кажется, из-за границы. А тот принял его как жалкого просителя, лежа на диване. Ну хоть бы из уважения к родителям — Анне Ахматовой и Николаю Гумилёву, поэтам не Вознесенскому чета — встал перед их сыном. Да где там! Человек, живший безбедно и в славе в советские времена, пописывая поэмы про Лени-на, клеймя стихами монахов Троице-Сергиевой лавры, при-меривавший на себя лавры Б. Пастернака (иначе, почему всегда рядом с именем Вознесенского всплывает имя Пас-тернака) и ныне восславляемый, может ли понять настоя-щую поэзию. А Лев Николаевич прекрасно отличал под-линное от суррогата в стихах, поэтому и презирал Возне-сенского со всеми его «антимирами».

Читатель Лев Николаевич был требовательный. Час-то повторял: «У нас десять тысяч писателей (действитель-но в Союзе писателей было десять тысяч членов), а читать нечего, поэтому читал фантастику и детективы. Агату Кри-сти называл Агафьей. «В переводе на русский Агата и есть Агафья». — говорил он. Из русских классиков любил Лес-кова, из юмористов — Аверченко. Нередко цитировал его остроты.

Его пристрастия в музыке были очень определенны: Бет-ховена он предпочитал Чайковскому, силу— слабости. В связи с музыкой вспоминаю, как на заре нашей дружбы опозорилась перед Львом Николаевичем и Натальей Викто-ровной, когда повела их на генеральную репетицию балета «Конек-Горбунок» Р. Щедрина в радиоложу Театра оперы и балета, тогда, им. Кирова. Чудесная русская сказка, известный композитор, усиленно рекламируемый, русский танец — это должно понравиться, думала я. Но зрелище оказалось прежалкое; кстати, балет этот быстро сошел со сцены. А музыка! Как метко изрек Лев: «Не музыка, а сплош-ное пуканье». Я не знала куда деваться от стыда.

И еще могу привести эпизод, связанный с этим теат-ром. Это уже было за два года до смерти Льва Николаевича. В день рождения Ахматовой мы со Львом Николаевичем в Никольском соборе, где ее отпевали, отстояли литургию,

563

потом отслужили панихиду по покойной Анне. С нами в соборе была московская журналистка, друг семьи Гуми-лёвых, и бывший узник ГУЛАГа, сидевший со Львом в пересыльной тюрьме, Николай Борисович Васильев, ныне тоже покойный. Выходец из семьи блестящих петербург-ских аристбкратов, 1914 года рождения, крестник госуда-ря императора Николая II, на последнем (если не путаю) курсе консерватории арестованный и осужденный по ста-тье «Терроризм», и только промыслом Божиим оставшийся в живых, — вот визитка этого достойного человека. С ним я была знакома еще до встречи со Львом Николаевичем по Театральному институту, где он преподавал фортепиа-но, а я училась и работала. Пишу о нем потому, что ря-дом с памятью о Гумилёве живет во мне память и об этом мученике за Россию. И для того, чтобы было ясно даль-нейшее.



Итак, два старых «зека» и две нестарые еще женщи-ны вышли из Никольского собора. Николай Борисович идет сам, а Льва Николаевича мы ведем под руки. Стиснув зубы, он переставляет ноги. Каждый шаг дается ему с трудом и болью, и, чтобы не продлевать его муку, мы решаем, ка-кой транспорт ближе от Никольского сада. И тут Николай Борисович говорит, указывая в сторону Театральной пло-щади: «Можно подогнать такси. Там стоянка, у Кировско-го театра». — «У Мариинского, Коля! За что ты сидел?» — тут же парирует Лев, казалось бы весь ушедший в свою боль.

Это сейчас «Мариинка» у всех на слуху, а тогда кроме «Кировский» иного слова никто не употреблял. «Львиная» верность истории проявлялась даже в мелочах. Хотя ме-лочь ли в данном случае? Это как считать!

Цельность его личности впечатляла. Он, скажем, не лю-бил картошку как блюдо, потому что не любил это расте-ние. Утверждал, что внедрение картофеля на Руси ослож-нило жизнь крестьянина. Раньше зерно посеял и ждешь сбора урожая. А с картошкой? И посадка ее тяжелая, а потом по-лоть, окапывать дважды вручную и копать — тяжелый труд. «Ну, а как же без картошки, — спрашивала я, — суп-то с чем варить?» — «С репой! До того, как завезли к нам картошку, крестьянин ел репу. «Посадил дед репку», — говорит нам русская сказка. А теперь репа исчезла из обихода, но ее-то гораздо проще выращивать». Чтобы окончательно убедить, вскоре с Натальей Викторовной накормили меня супом с репой. И действительно, было полное ошущение, что я ем картофельный суп. Можно воспринимать это как курьез или чудачество, но я так не считаю.

Бескомпромиссность в малом и болыиом — вот стереотип поведения Льва Николаевича. Бескомпромиссность заста-вила его даже сменить вектор творческих пристрастий. Дело в том, что в детстве он сильно увлекался индейцами, в 7лет прочитал всего Майна Рида, с возрастом стал серь-езно изучать жизнь индейских племен. Но поведение ац-теков вызвало такое отвращение, что он бросил заниматься «индейцами» — не мог. Все восхищались культурой ацте-ков, а Гумилёв считал, что своим вторжением в приро-ду— строительством теокалли, сооружением искусствен-ных озер и т. п. — они ее изменяли, нарушали экологию, как говорим мы сегодня. Ацтеки (у Гумилёва в книге «Эт-ногенез ...» — астеки) в Городе Солнца на своих теокалли приносили человеческие жертвы. «Солнце любит цветы», — говорили они. А цветами считали сердца, которые выре-зали при каждом обряде у 11 девушек и 11 юношей — сво-их соплеменников или из других племен. Есть от чего со-дрогнуться.

Зато судьба монгольского пассионария Тэмуджина, с детских лет перенесшего столько страданий и не сломав-шегося, вызвала горячее сочувствие. Это как раз тот слу-чай, когда Лев «его за муки полюбил». «Да, тяжела была доля Тэмуджина, окруженного лжецами и предателями», — пишет Гумилёв. Но предательство самого Тэмуджина, когда по его знаку в борцовском поединке (состязание в борь-бе — постоянное развлечение монголов) был сломан хре-бет пленному чжуркинцу, притворившемуся в угоду хану побежденным, не вуалировал, как это принято, когда на любимого героя наводят глянец.

Л. Гумилёв восхищался Ясой — законом Чингиса, ко-торому подчинялся сам хан и в котором было закреплено воинское братство, взаимовыручка. Скажем, если едущий впереди воин выронил, не заметив колчан со стрелами, то едущий сзади обязан поднять его и вернуть товарищу. Если не сделал этого — смертная казнь. «А иначе в боевом по-

565

ходе и в бою нельзя», — говорил Лев Николаевич. И вы-бор был сделан навсегда: Великая степь стала темой его на-учного подвига, не побоюсь этого слова.



Его обвиняли в чрезмерной любви к татарам, говори-ли о его татарских корнях, вспоминая ахматовское: «Мне от бабушки-татарки были редкостью подарки...» А он был русским патриотом и в ответ на подобные обвинения гово-рил: «Сколько можно твердить о татаромонгольском иге, оскорблять татар и монгол. Монголы наши верные союз-ники. Граница с Монголией — самый спокойный участок наших обширных границ. И если Монголия отвернется от России, туда пойдут американцы, потому что монголам нужен сильный союзник для защиты от Китая». Россия отверну-лась от Монголии, и все случилось по прогнозу Гумилёва.

С татарами мы живем в одном государстве, а извест-ные русские фамилии Аксаковы, Кутузовы — он приводил длинный список их, но лучше его найти у самого Гумилё-ва — на самом деле чисто татарские. Миф о татаро-мон-гольском иге создан на Западе. Всегда надо учитывать — не уставал повторять Гумилёв, — кто говорит, когда говорит и с какой целью. Обо всем этом нужно читать, конечно же, в его книгах, я же пишу об этом потому, что не раз и не два слышала это от самого Льва Николаевича, и еще пото-му, чтобы заставить читающего эти строки обратиться к первоисточникам — трудам ученого.

Он называл себя последним евразийцем. Сейчас их мно-го развелось— «последних», рассуждающих о геополити-ческих пространствах и прочих заумных вещах. А Гумилёв-этнолог учил умению жить вместе с народами Востока, населяющими нашу державу, учил знать и уважать исто-рию этих народов. Выбора — жить в симбиозе, как жили наши предки, или в противостоянии — для Гумилёва не существовало.

Почему же мы не почитаем этого человека, как почи-тают эти народы? Почему даже памятную доску в Петер-бурге на доме, где он прожил последние два года, уста-новил Татарстан? (За что, конечно, татарам спасибо.)

С горькой иронией говорил Лев Николаевич о пути в науку, о том, как становятся ученым. «Сначала, пока ты

566


повторяешь общеизвестные истины, тебя хвалят. Пока ты пишешь компилятивные работы, — а болыдинство науч-ных работ это переписывание источников и компиляция ранее написанного, — тебя также гладят по головке: моло-дец. Но стоит начать мыслить самостоятельно, писать ори-гинально, тебя начинают "бить по голове"». И как же ученого Гумилёва били в прямом и переносном смысле и не только в советские времена.

Сказать, что после перестройки Гумилёву полегчало с публикацией трудов, было бы преувеличением. Да, в 1989 г. вышла «Древняя Русь и Великая степь», но как говорил мне Лев Николаевич, А. И. Лукьянов, тогда председатель Верховного Совета СССР (а еще поэт и большой поклон-ник творчества Ахматовой), буквально топал ногами на руководство издательства «Мысль», требуя ускорить ее пе-чатанье. И все равно затягивали, и якобы, в целях уско-рения напечатали книгу без совершенно необходимого в научном издании справочного аппарата: указателей и тер-минологического словаря. Все равно это была победа: труд всей жизни пришел к читателю.

Получив в подарок книгу от автора, я начала читать, а прочтя, поняла, что с нею надо знакомить как можно боль-ше людей, всех радиослушателей Петербурга. И мы со Львом Николаевичем стали это осуществлять. С января 1991-го по март 1993 г. прошло 49 передач. Они звучали два раза в ме-сяц, хронометраж колебался от 40 до 50 минут. Так с неиз-бежными сокращениями на Петербургском радио была про-читана вся книга «Древняя Русь и Великая степъ». Спасибо тогдашнему радионачальству, что не препятствовали этому. А радиослушатели были в восторге и от текста и от чтения народного артиста России Ивана Краско. Сколько благодарных звонков и писем получил Иван Иванович, сколько откли-ков пришло в редакцию!

В 1998 г. я переписала на кассеты все передачи по «Древ-ней Руси...» и все «Беседы по народоведению». Сейчас они хранятся на поеледней квартире Гумилёва на Коломенской, которая стала совсем недавно филиалом музея Ахматовой, чего смею утверждать, Лев Николаевич вряд ли хотел. А записи радиопередач можно было бы заставить работать на распространение теории Гумилёва. Выкупить у радио пра-

567

ва на них и крутить их в школах Петербурга, Москвы, рас-сылать по городам страны, в вузы, да и за рубеж, для изу-чающих науку и русский язык, популяризируя учение. Это работа для Фонда Гумилёва. Но Фонд этот скончался, едва родившись.



Убит ученик Гумилёва — Константин Иванов, спустя ровно полгода после смерти учителя. Другой, младший ученик Вячеслав Ермолаев, интригами оттеснивший от Льва Николаевича в последние год-два К. Иванова, который, собственно, и приблизил его к Учителю, возглавил Фонд еще при жизни Кости, а потом — сгинул.

Развивать теорию, прикладывать ее к практике, чем начал успешно заниматься К. Иванов, некому. Кончина Кости Иванова после смерти Гумилёва не могла не навес-ти меня на мысль о мистической связи учителя с учени-ком. Действительно, Лев Николаевич выпестовал его не только как ученого, но и как человека; любил его как сына, называл Костенькой. Для Кости он был ближе родного отца. В ночь с 18на 19декабря— на зимнего Николу — Константин Иванов был зарезан на лестнице своего дома, зарезан точным, профессиональным ударом в шейную артерию и истек кровью до приезда «скорой».

За полгода до этого истек кровью и Лев Николаевич. По существу, он тоже был зарезан: ему, диабетику, — при этом диагнозе кровь очень трудно останавливается — реза-ли печень — кроветворящий орган.

Помню, где-то в начале июля 92-го года позвонил мне Костя — он скрупулезно собирал все, что касалось Гуми-лёва — и спросил: «Какие страницы «Древней Руси и Ве-ликой степи» звучали на радио в самом конце мая?» На мой встречный вопрос: «А зачем тебе?» — отвечает: «Зна-ешь, ведь Лев Николаевич умер 28 мая. До 15июня его держали на аппаратуре. Он был без сознания. 15-го от-ключили аппарат и объявили о смерти».

Я тут же уточняю, что читалось на радио в тот роко-вой день, и прихожу в изумление: звучали страницы из главы «Вереница бед», а названия параграфов в ней: «Беда пер-вая», «Беда вторая», «Беда третья» и так до «Беды девятой», а за ней параграф «О запустении Киевской Руси» и «Беда чужая».

Человек неверующий скажет: «Совпадение». Очень уж много совпадений. Для могилы Льва Николаевича, так слу-чилось, сделали два деревянных креста. Один поставили, а второй стоял некоторое время на лестнице у квартиры Гумилёвых, а потом его отвезли в церковь. Теперь этот крест на могиле убиенного Константина Иванова.

В православном русском народе говорят в случае, ког-да за одним покойным следует вскоре второй: забрал с со-бой. Костю забрал с собой Лев Николаевич. Вот почему я говорю о мистической связи учителя с учеником.

И со своей теорией у Льва Николаевича была такая ми-стическая, от Бога связь. Он мне сказал однажды после рождения моего сына, названного в его честь, которого он крестил: «У Вас сынок, а у меня — доченька — моя пасси-онарная теория». Да, доченька, которую он выстрадал, в муках родил, вынянчил, и отдал ей всю свою жизнь, как самый любящий родитель все отдает своему ребенку. И умер он, а его детище в эти дни повторяло нам: «Беда, беда, беда... запустение...»

Беда с ним, с нами, знавшими и любившими его, беда с наукой, потерявшей верного рыцаря и труженика, с на-родами России, потерявшими мудрого народоведа, способного им помочь своими знаниями...

Как жаль, что некому болыле задавать вопросы, рас-считывая получить научно обоснованный и честный ответ. А вопросы возникают повседневно. Больные вопросы. Что происходит в Чечне? Почему из всех кавказоидов (Гуми-лёв считал всех, живущих на Кавказе, отдельной расой и называл по аналогии с монголоидами, европеоидами, ав-стралоидами и т. п.) именно чеченцы раздувают пожар войны искони? Мирные чеченцы, о которых так пекутся «право-защитники», не миф ли это? Может быть, они исповеда-ют исмаилизм (антисистема в исламе), а значит, испове-дают «ложь как принцип»? Только Гумилёв знал ответы на эти вопросы.

Он описал все антисистемы, и исчезнувшие и сущест-вующие доныне: исмаилитство, карматство, маркионитское, павликианство, манихейство, богомильство, альбигойство, раскрыв их суть — жизнеотрицание. Объяснив, что исти-на и ложь в них не противопоставляются, а приравнива­

569


ются друг к другу, показав, как из этого вырастает про-грамма человекоубийства. А как логичны, убедительны и увлекательны их учения и философия. Но будьте осторожны, они ведут в бездну.

Впрочем, об антисистемах надо читать, не устану по-вторять, у самого Л.Н. Гумилёва. Я же здесь приведу об-роненные им как-то к случаю замечания, что употребле-ние французами и поныне в пищу лягушек и устриц — хлад-нокровных — это пережиток альбигойства, которое было особенно распространено во Франции. И борьба Бриджит Бордо против ношения мехов, из-за которых убивают жи-вотных, ведет начало оттуда же, из антисистемы: из аль-бигойства.

Жизнь и смерть всегда идут рядом, поэтому и надо це-нить жизнь. Но жить любой ценой — этого он принять не мог. Однажды Гумилёв привел слова друга, с которым они принципиально разошлись, сказанные им еще в период дружбы: «Жизнь — самое ценное у человека или главная ценность в мире» (не помню точных слов, но смысл их та-ков). А мне вспомнился — говорил Лев Николаевич — атаман Белый, под этим именем он был известен, а какое было настоящее — Бог ведает. Со своим отрядом он боролся с Советами, когда все уже прекратили сопротивление. Ос-тавшись совсем один, без соратников — кто погиб, кто раз-бежался, кто сдался, — Белый увешал себя под одеждой гра-натами и пошел в штаб красных. Заявив, что он — атаман Белый пришел сдаваться, прошел в здание и, когда сбежа-лась целая толпа посмотреть на «самого Белого» — за ним долго и безуспещно охотились, — он себя подорвал. Погибая, при-хватил с собой не один десяток врагов. Вот цена жизни по Гумилёву!

Свою собственную жизнь он целиком отдал науке, сде-лав потрясающее открытие. Всеобъемлющие знания в ис-тории, достаточные — в смежной географии, необходимые — в физике, химии, биологии, психологии и позволили ему сделать обобщение, результатом которого явилась его пас-сионарная теория этногенеза. Чего это ему стоило? Откроем его трактат (он любил это старинное слово) «Этногенез и биосфера Земли»: «Самые на вид простенькие обобщения требуют такого душевного подъема и накала чувств, при котором мысль шіавится и принимает новую форму, сна-чала поражающую, а затем убеждаюшую читателя». А если обобщения не простенькие? Тогда они требуют всей жиз-ни без остатка. Он и отдал ее науке, своей теории. Ни-чего другого для него не существовало.

Домашний уют, а тем более комфорт, казалось, был ему противопоказан, сам он был к нему равнодушен. Помню, когда вторая комната в квартире на Большой Московской была отдана Гумилёвым и соседи, долго не хотевшие покидать центр, наконец, съехали, надо было делать в ней ремонт, и его даже начали. Это отвлекало ученого от работы, он сильно раздражался: зачем все это беспокойство. Я, шутя, сказала: «Правильно, Лев Нико-лаевич, надо закрыть ту комнату и жить в отдельной квар-тире». — «Да», — подхватил он совершенно серьезно.

Но пожить в той отдельной квартире, к которой он при-вык, не удалось: дом треснул. Причина была вполне реа-листическая — строительство новой станции метро «Досто-евская» и перехода к ней со станции «Владимирская». Но я воспринимаю этот факт как вмешательство провидения: не суждено ему было иметь прочных стен. Ему, занимав-шемуся номадами-кочевниками, не дана была оседлость.

Переселение в новую квартиру на Коломенской он вос-принимал без радости. А едва стал привыкать, как бо-лезни все разом подступили и убили его. К язве с диабе-том прибавился сперва инсульт, потом печень.

Вижу наше последнее свидание на Коломенской. Лев Николаевич тогда только вышел из больницы, и я при-шла, как всегда, согласовать вопросы по текстам передач. Когда я вошла в комнату, он сидел на диване. Я села рядом. Видимо, боли были нестерпимые, потому что он взял мою руку и положил себе на живот, справа. Я удивилась, ведь желудок-то слева. Я думала, что у него язва обострилась, а оказывается, это болела печень. Он подержал еще мою руку на животе, а потом, превозмогая боль, стал отве-чать на мои вопросы. Но видя его муку, я быстро сверну-ла рабрту.

Приближалась Пасха, и я с моим семилетним Львом собирались в гости к крестному. Мальчик выучил стихо-творение Николая Степановича «Носорог», но прочесть его

571


крестному не удалось. Перед Пасхой Лев Николаевич сно-ва попал в больницу, из которой больше не вышел.

Отпевали его в храме Воскресения Христова, тогда еще, вскоре после возвращения «из мерзости запустения», яв-лявшего вид большой руины (к слову, о комфорте). А отпевал отец Пахомий — крещеный татарин, далекий по-томок тех «людей длинной воли», которые шли за его лю-бимым Тэмуджином — Чингисханом.

Стараниями Кости Иванова и отца Пахомия — келей-ника покойного митрополита Петербургского Иоанна, любимого нашего владыки, давшего разрешение, похоронен был Лев Николаевич Гумилёв в благословенном месте, тогда еще не оскверненном могилами денежных демократов, на Никольском кладбище Александро-Невской лавры. Ког-да я прихожу на его могилу и вижу надгробие на ней — две огромные каменные глыбы, сложенные крестом, — всегда отмечаю: как верно они передают тяжесть креста, кото-рый нес раб Божий Лев всю жизнь.

И когда думаю о нем, на память приходит одно место в статье А. Куприна, написанной после расстрела Нико-лая Степановича Гумилёва: «Да, надо признать, ему не чуж-ды были старые, смешные ныне предрассудки: любовь к родине, сознание живого долга перед ней и чувство лич-ной чести. И еще старомоднее было то, что он по этим трем пунктам всегда готов был заплатить собственной жиз-нью». Слова эти прямо, без всяких оговорок, приложи-мы и к личности Льва Николаевича, достойного сына слав-ного отца.

Таким он и останется навсегда в моей памяти. И пусть не только в моей — для этого и записываю воспоминания. И еще для того, чтобы сбылось пророчество в стихах Льва Гумилёва:

«... я не встречу смерти, живя в чужих словах чужого дня».

Д. М. БАЛАШОВ

СЛОВО ОБ УЧИТЕЛЕ

Сейчас, пожалуй, уже не надобно защищать теорию Гумилева. Интерес к его книгам растет день ото дня, о чем красноречиво свидетельствует их безусловный (в том числе и рыночный!) успех у читателя.

Не стоит и пересказывать то, о чем талантливее всего говорит сам автор.

Я думаю, что и к той мысли, что теория Л. Н. Гуми-лева выводит наконец европейскую историческую науку из того тупика, в который она загнала сама себя, пытаясь летопись страстей и бед, озарений и славы человеческих изъяснить убого безличными экономическими законами или «классовой борьбой», а то и никак не объяснять, погру-жаясь в дебри позитивизма, — и к этой мысли вдумчивый читатель придет самостоятельно.

Я же здесь хочу еще раз повторить несколько слов, не-сколько замечаний о Гумилеве-человеке, таком, каким я знал его при жизни, знал и любил настолько, что смерть его 15июня 1992 года потрясла меня, как глубоко личная трагедия. Хотя то, чего я молча опасался более всего в продолжение последних лет, к великому счастью, мино-вало «ЛэНэ» — так, полушутя, он называл сам себя. А именно: Льву Николаевичу удалось узреть свои работы на-печатанными, удалось увидеть и ясно обозначившийся уже — после тяжких лет травли, «недоумений» и непризнаний — подлинный интерес, творческий интерес, с желанием понять и усвоить, к своим трудам, к своей теории, призванной обессмертить его имя.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   40   41   42   43   44   45   46   47   48


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница