С. Б. Лавров и др. Л34 М.: Айрис-пресс, 2007. 2-е изд., испр и доп. 608 с: ил. + вклейка 16 с.



страница43/48
Дата06.06.2016
Размер6.81 Mb.
ТипКнига
1   ...   40   41   42   43   44   45   46   47   48

Да, у нас другое. Но не менее великое, чем у италь-янцев, и высота эта объясняется тем, что сказал мне когда-то Лев Николаевич: «Все очень тесно связано. Знайте, что было там, там и там». Я истовый сторонник православия, на пядь не отойду от постулатов нашей веры. Но будем объективны: если бы не Фиораванти, не стоял бы в Мос-ковском Кремле Успенский собор. Если бы не те же ита­

льянцы и французы, не было бы Петербурга. А не засло-нили бы русские Европу от полчищ татар, не узнал бы мир творений Дуччо и Симоне Мартини. Мы Европу защити-ли не только силой, но и умом. Правдой ее защитили...

В семидесятые годы жизнь моя проходила между Пе-тербургом и Москвой, в Петербурге больше, чем в Моск-ве. Благодаря таким семейным обстоятельствам много ра-ботал в Русском музее, с Василием Алексеевичем Пуш-каревым. И, конечно, одним из самых притягательных мест была коммунальная квартира на Большой Московской, рядом с Владимирским собором и Свечным переулком Достоевского. Раныпе, когда я еще не был знаком с Гу-милевым, он жил на окраине, тоже в коммуналке: вто-рую комнату занимал милиционер, который вполне офи-циально осуществлял надзор за «сомнительным» ученым. Как рассказывал Лев Николаевич, с соседом они быстро подружились и даже собутыльничали.

Наверное, кого-то удивит подобное приятельство, но Лев Николаевич знал, что ему-то оно не повредит, а милицио-неру пойдет на пользу: человек послушает об интересном, что-то узнает. Величие настоящей российской профессуры еще и в этом — абсолютное отсутствие снобизма. Извест-но, что общаться с хорошим плотником бывает гораздо при-ятней, чем с плохим искусствоведом или журналистом.

Соседи жили душа в душу, иногда милиционер просил: «Лев Николаевич, ты мне только скажи, что сейчас пи-шешь. Чтоб я им мог доложить». Гумилев отвечал без утайки: «Делаю книгу "Древние тюрки"». Это вполне устраивало милиционера: «Ну, турки и турки. Я им так и напишу».

Потом Гумилеву улучшили жилищные условия — как-никак доктор исторических наук, читает лекции в универ-ситете. Переселили в центр, на Большую Московскую. А через короткое время милиционер повесился. Может быть, простое совпадение, а может, живи он рядом с Львом Николаевичем, духу и хватило бы, чтоб этот страшный акт не совершился...

Постоянно приходившие на Болыігую Московскую уче-ники и добровольные помощники Льва Николаевича жад-но ловили каждое его слово. Мне было приятно, что я в

537


этом доме почти как член семьи, и о тех же древних тюр-ках мы с Львом Николаевичем говорим за вечерним чаем. В такой неформальной беседе самые сложные вещи вос-принимаются легче. Кстати, именно поэтому я всегда ста-рался проводить выставки в залах Союза художников, а не в музеях, где есть психологический барьер между зрителем и устоявшейся экспозицией. Более демократичная, сво-бодная обстановка располагает к обсуждению, дискуссии: интересней проходят экскурсии.

Теория Гумилева не самая простая, но Лев Николае-вич умел объяснить ее очень доступно, увлекательно. Воз-вращаясь в гостиницу по ночному Петербургу, я снова и снова «прокручивал» яркие картины, нарисованные ученым, удивительные рассказы о том, как он приходил к тому или иному открытию. Разумеется, бывал я и на лекциях Льва Николаевича, в частности на Высших режиссерских курсах. Как всегда, невероятно интересно, но я думал: «Как же должны завидовать мне друзья-киношники. Ведь я имею возможность слушать Гумилева один на один». Хочу под-черкнуть: Наталья Викторовна, которая присутствовала при этих домашних беседах, была поистине вторым «я» своего мужа, понимала малейшее его движение, не то что слово. Это абсолютное понимание делало жизнь Льва Николаеви-ча уютней, легче. А трудно было всегда. Бесконечно сры-вались лекции, проводились обсуждения-осуждения научных работ... Спасала гулаговская закалка. Тот, кто там выжи-вал, потом уже не позволял себе отступлений от требова-ний веры, норм человеческого бытия.

Никогда не забуду, как в начале перестройки сидели мы с Львом Николаевичем на кухне, и позвонили из Мос-квы: сообщили Гумилеву, что он не избран в член-коры. Ученый со своей, и столь блистательной, теорией. Пара-докс! Увы, куда охотней выбирают тех, кто не будет сму-щать других подлинным талантом, величием. Я попробо-вал сгладить ситуацию: «Лев Николаевич, вы расстроились...» Он и тут все обратил в шутку: «Савелий, бросьте! Ну есть немножко осадок. Но разница только в том, что, если бы я получил звание, мы бы выпили одну бутылку, а те-перь нужно две, потому что вроде бы я и достоин, а в то же время нет».

І, На другой день мне пришлось звонить по делу некое-рлу московскому чиновнику из руководства Фонда куль-туры. В голосе этого как бы ученого дребезжала обида. і;«Меня не выбрали в членкоры!» — объяснил он причину

дурного настроения. «Вас?! Гумилева Льва Николаевича ! «е выбрали!» — возмутился я и услышал чудовищное: «Гу-; милев? А кто он такой?» Вот ярчайший пример того яв-• ления, которое Александр Исаевич Солженицын обозначил ! точным и хлестким словом «образованщина»... і Зная, что Лев Николаевич, прежде чем принять ре-г шение, любит все как следует взвесить, я долго не решался [ подступиться к нему с одной заветной мечтой. Дело в том, >что в пору директорства Василия Алексеевича Пушкарева і я ежемесячно проводил в Центральном доме художника на | Крымском валу устный альманах «Поиски. Находки. От-[ крытия». Название придумал исходя из своей профессии — | пусть считают, что находки и открытия относятся исклю чительно к реставрации, археологии, музейной старине. \ Хотя с самого начала знал, что этим академическим ма териалом не обойдусь — непременно потяну и современ-\ ные темы. Действительно, все было в альманахе. Полу разрешенный Слава Зайцев показывал моды, Альфред ' Шнитке играл со своим квартетом еще нигде не испол-

нявшийся концерт; режиссер приносил «полочный» фильм, [ художник — отвергнутую выставкомом картину. Райком > партии пристально следил за культпросветработой ЦДХ, I но Пушкарев после 27 лет работы в толстиковско-романов-, ском Ленинграде был настолько опытен в общении с вла-I стями, что нам все удавалось. Однажды Василий Алексе-\ евич сказал мне: «Савелий, знаешь, я не из трусливых, ; но мне легче будет отбиваться от райкома, если у альма-

наха появится редколлегия и ты напечатаешь эти уважае-і мые имена на пригласительном билете». Все, к кому я

обратился с просьбой войти в редколлегию, охотно согла сились, понимая, что дело-то благое. И только Сергей ( Капица обеспокоился, залепетал о вероятности «всякого-

разного». Я поспешил его успокоить: силком никого не

тянем, все на добровольных началах.

В этот-то альманах в конце концов я все же решился і. позвать Льва Николаевича. Он удивился: «Савелий Васи­

: 539


льевич, мне не разрешают в такой болыдой аудитории. Я читаю для двадцати, может быть, тридцати человек. А у вас сколько в зале?»

— Зал рассчитан на восемьсот человек, но послушать вас придет тысяча.

— Ну что вы, мне не разрешат!

— Лев Николаевич, а что мы теряем? Командировку вам оформим, в Москве есть где остановиться. Почему бы не съездить?

— В общем-то вы правы. Возьмем все купе, а на лиш-нее место никого не пустим. Посидим, поговорим. Только знаете, я человек старой закалки — прихожу к поезду са-мое маленькое за час. Вдруг его раньше времени отпра-вят?

Что ж, пришли на вокзал за полтора часа. В поезде всю ночь проговорили. Я немного побаивался: что, если в последний момент райком отменит выпуск альманаха с Гумилевым? К счастью, не отменили. Действительно, собралось около тысячи человек, сидели на ступеньках в проходах — «висели на люстрах». Были, конечно, пона-чалу попытки свернуть разговор на отношения Анны Ах-матовой с Николаем Гумилевым, но это быстро отодви-нулось в сторону. Никогда не отрекаясь от своих родите-лей, отбыв за них два срока, Лев Николаевич тем не менее настаивал на том, чтобы в нем видели его самого, а не только сына знаменитых «Ани и Коли».

Два часа потрясающего выступления бывшие в том зале вспоминают по сей день. Задавали много вопросов. Гумилев отвечал убедительно, ярко, образно. Один из слушателей попросил как можно доступней объяснить, что же такое пассионарность, и спроецировать это поня-тие на современность. Неожиданно Лев Николаевич обер-нулся в мою сторону: «Пожалуйста. Вот Савелий Васи-льевич Ямщиков — типичный пассионарий. Два дня на-зад я был абсолютно уверен, что мы с ним вхолостую прокатимся в Москву и мое выступление перед вами не состоится. Но он добился, все получилось. Маленький, но наглядный пример пассионарности человека». Надо ли говорить, что для меня это была самая большая на-града.

Прошлой осенью, вскоре после захвата заложников на Дубровке мне позвонила Наталья Викторовна. Прочитала в газете мою статью о трагедии, и вспомнился давний день в ЦДХ: «Да, не обманулся в вас Лев Николаевич, вы на-стоящий пассионарий»...

Он интересовался моей работой, очень хотел поехать вме-сте в Кижи, спрашивал, как там идет жизнь. Кстати, слу-шателем был замечательным. Никогда не перебивал, не оскорблял менторством, и в то же время мог тактично под-сказать, еле заметно направить беседу в более плодотвор-ное русло. Очень точной была реакция Гумилева на все, что происходило со страной. Когда разразилась перестрой-ка и пошла массовая раздача России направо и налево, пре-дупредил: «Савелий Васильевич, приготовьтесь. Вы попа-даете в очень тяжелый период. Россия скатывается в яму, пассионарность падает. Вам придется в этой жизни нелег-ко. Посмотрите, кто приходит к власти».

Некоторые бойкие репортеры попытались было на мудрых прозрениях ученого нажить политический капиталец, но с такими он держал дистанцию. Зато замечательный питер-ский тележурналист Виктор Сергеевич Правдюк успел от-снять восемь серий очень объективных, спокойных, глу-боких бесед с Львом Николаевичем, в которых Гумилев рассказывает о теории этногенеза, делится своими разду-мьями о России. Это драгоценнейшее свидетельство пока не стало достоянием широкой телеаудитории, но оно су-ществует. Как ученый и гражданин он остро переживал вспыхнувшие в хаосе перестройки споры о северо-западных рубежах России. Позиция Гумилева была совершенно оп-ределенной. «На этих землях наши предки громили рыца-рей, шедших на Русь с запада, но никогда Изборск, Пече-ры, Псков не имели никакого отношения к Эстонии, — говорил он. — От России Эстонию отделил ленинский дек-рет. Единственное благо этого акта в том, что Псково-Печерский монастырь не разрушили. Останься он в совет-ской Псковщине, может быть, не сохранился бы».

Однажды при мне по этому же поводу Льву Николае-вичу позвонили из какого-то ведомства петербургского мэра Собчака. Звонивший стал объяснять, что все-таки, если посмотреть на карту, Псков и Печеры попадают в Эсто­

541


нию. То есть пристыдил Гумилева, как нерадивого школь-ника, за плохое знание географии.

«Да, у меня есть эта советская книга с картой, на ко-торую вы ссылаетесь. Но ведь граница там по линейке на-рисована. А я географ и знаю, что не бывает границ, сделанных таким способом, они всегда имеют замыслова-тые очертания. Псков, Изборск, Печеры под ваши ли-неечные границы не подходят. Даже если сейчас отдади-те эти земли, все равно они вернутся в состав Псковского региона. Я могу дать вам письменное заключение. Если надо, приезжайте».

Сколько раз за последние годы у нас на глазах самые «стойкие», а на деле — оголтелые патриоты преображались в «патриотов» того или иного денежного мешка. Настоя-щая любовь к Родине некриклива и мужественна. Для меня пример патриотизма — это вся жизнь Льва Николаевича Гу-милева. Безусловно, много значат гены. Не будем забы-вать, что отец, Николай Гумилев, был еще и великим воином, георгиевским кавалером.

Приезжая в 80-е годы в Петербург, сначала один, а потом с подраставшей дочкой, я первым делом спешил к Льву Николаевичу — духовно окормиться. Огромной ра-достью был и каждый его приход на выставки, которые я проводил в петербургском Манеже. Всегда интересное, порой — парадоксальное мнение Гумилева об отдельном произведении или экспозиции в целом было мне очень и очень дорого. Он умел углядеть такой аспект, найти та-кой поворот темы, который даже для меня, готовивше-го эту выставку, оставался незамеченным. Радовались этому необыкновенному посетителю и мои коллеги. «Лев Ни-колаевич пришел!» Значит, будет много интересного, нео-жиданного.

Последние годы он много болел. Съездить вместе в Кижи так и не довелось. В конце жизни Лев Николаевич все-таки получил отдельную квартиру. Сейчас в ней создает-ся музей: творческое наследие осталось огромное. Слава Богу, вокруг него невозможно то, что происходило после кончины Анны Андреевны. Лев Николаевич тогда посту-пил благороднейшим образом — сразу пресек попытки се-мейства Пуниных выгодно распродать наследие Ахматовой.

Сказал, что как единственный прямой наследник переда-ет все без каких-либо торгов в Пушкинский Дом.

Прошлой осенью, готовя к 90-летию Льва Николаеви-ча вечер в Фонде культуры, я узнал подробности той дав-ней истории. Наталья Викторовна напомнила, что высту-пить адвокатом на суде истец пригласил Анатолия Ивано-вича Лукьянова. Добросовестный правовед, тонкий ценитель поэзии процесс выиграл, и основная часть архива Анны Ахматовой поступила в Пушкинский Дом. На этом обще-ние не прервалось. В конце 80-х, будучи председателем Верховного Совета, Лукьянов поспособствовал выходу в свет всех основных книг Льва Гумилева, автофафы со словами благодарности сохранились. При самой действенной под-держке Анатолия Ивановича создавался музей Ахматовой в Фонтанном доме в Петербурге.

Еще одно великое дело удалось Лукьянову: записал на магнитофон часовой рассказ Льва Николаевича о его жиз-ни и воспоминания о родителях. При этом, как расска-зывает Наталья Викторовна, боясь навредить Анатолию Ивановичу, занимавшему высокий государственный пост, бывший зек самым тщательным образом конспирировал его фамилию, адрес, номера телефонов.

...Теперь, бывая в Петербурге, прихожу к Льву Никола-евичу в Александро-Невскую лавру, — он лежит рядом с ли-цейским приятелем Пушкина Модестом Корфом. Никогда я не был плакалыциком, но у могилы Гумилева особенно ясно понимаешь, что, хотя приходим в этот мир и покида-ем его мы по воле Божией, очень многое зависит от самого человека, от того, каким будет его путь между двумя точка-ми. Лев Николаевич свой путь прошел как один из самых достойных людей XX столетия. И не случайно сейчас, ког-да мысли его о России и мире оказались пророческими, из-дано, наконец, достойно подготовленное полное собрание сочинений, постоянно выходят отдельные научные труды, а в Казахстане открыт университет имени Л. Н. Гумилева.

Думаю, не просто так, а по благословению Божию в тяжелейший для России век— век войн, революций, кро-ви — пришли в этот мир и осветили его для нас такие люди, как Александр Исаевич Солженицын, Владимир Емелья-нович Максимов, Лев Николаевич Гумилев.

543

В последней его беседе с Дмитрием Михайловичем Ба-лашовым*, несмотря на довольно суровый разбор россий-ской действительности, все-таки есть оптимизм. Это по-зиция подлинного ученого и человека, который знает, что такое жизнь и как она нелегка. Лев Николаевич оставил нам надежду, а это под силу лишь праведникам, без ко-торых не стоит село.



Такой была одна из моих встреч — начавшаяся в Пско-ве, продолжившаяся почти на четверть века. И я благода-рен Богу, благодарен судьбе за то, что мне посчастливилось узнать этого человека. Одного из тех редких людей, память о которых остается в сердце на всю жизнь.

Январь 2003 г.

* Диалог Л. Н. Гумилева и Д. М. Балашова «В какое время мы живем» (запись в 1990 г. провела Л.Антипова) см. в сборнике «Чтобы свеча не погасла» (М., Айрис-пресс, 2002, с. 80-108).

ИОАНН,


Митрополит С-Петербургский и Ладожский

ПРИВЕТСТВИЕ УЧАСТНИКАМ И ГОСТЯМ СЪЕЗДА РГО

Уважаемый Сергей Борисович! Уважаемые господа!

В эти дни исполняется 150 лет со дня основания в граде святого Петра Императорского Русского географиче-ского общества. Позвольте мне, правящему архиерею Санкт-Петербургской епархии, передать Вам, высокому собранию участников юбилейного съезда слова приветствия и поздрав-ления.

Славная история РГО — это часть истории Российской, с ней неразрывно связаны имена выдающихся отечественных ученых и путешественников, которые много сделали для просвещения народного, для изучения и освоения неве-домых земель, укрепления Государства Российского и рас-пространения Веры Православной. Достаточно вспомнить лишь два славных имени — выдающегося географа и ис-торика иеромонаха о. Иакинфа (Бичурина) и нашего ве-ликого соотечественника ученого-патриота Льва Николае-вича Гумилева.

И в нынешнее непростое время ученые РГО предпри-нимают усилия для одоления смуты, для возрождения на-шего Великого Отечества. Поздравляя участников X съез-да РГО с юбилеем, хочу пожелать вам успехов в научной и педагогической деятельности во имя мира, спасения и преуспеяния нашего народа. Призываю Божие благосло-вение на все ваши добрые труды.

22 августа 1995 г.

Л. Д. СТЕКЛЯННИКОВА ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ

Знакомство мое со Львом Николаевичем Гумилёвым было вынужденное. В начале 80-х я работала тогда редак-тором на Петербургском (Ленинградском) радио в лите-ратурно-драматической редакции. Однажды меня вызвал главный редактор и вручил папку рукописей. Это были лекции по этногенезу, прочитанные Гумилёвым на геогра-фическом факультете С.-ПбГУ (тогда, естественно, ЛГУ). Я, конечно, не была в восторге от ее появления у меня, скорее, наоборот. Театровед по образованию, я занима-лась в редакции радиотеатром и литературой. А тут текст научный, текста много. Читать, конечно, его придется, но лучше отложить «на потом». И я постаралась запрятать эти лекции подальше в стол.

Спустя какое-то время главный редактор напомнил мне о рукописи Гумилёва, потом еще, а затем зазвонил теле-фон на моем рабочем столе: «Людмилу Дмитриевну.» — «Это я». И тут слышу в трубке с характерной гумилевской дикцией (он грассировал «р» и не очень выговаривал «л») блоков-ские строки:

Я звал тебя, но ты не оглянулась, Я слезы лил, но ты не снизошла. Ты в синий плащ печально завернулась, В сырую ночь ты из дому ушла...

И только после стихов представляется. Мне становит-ся стыдно, и я назначаю встречу чуть ли не на следующий день — обещаю прийти к нему домой работать с рукописью.

Немедленно начинаю читать лекции. И тут оказыва-ется: все мне понятно, а интересно так, что я одним ду-хом прочитываю весь этот «сложный научный» текст. Позже я поняла, что у Гумилёва был дар — сложнейшие пробле-мы объяснять доступно, чтобы его понимал студент-пер-вокурсник. Вот этот дар и бесил тех коллег-ученых, ко-торые прячут в тягучих научных умствованиях (я называю такие писания — «жевать бумагу во сне») свою бездарность.

Но это замечание к слову. А сейчас я иду к Гумилё-ву на Большую Московскую. Звоню, открывает сам Лев Николаевич. Принимает у меня пальто. Успеваю осмот-реться. Справа от входной двери — мрачная, давно не знавшая ремонта кухня, там какие-то люди. Мрачный узкий недлинный коридор. Проходим в первую по кори-дору дверь. Большая темноватая комната. Два больших окна зашторены темно-бардовыми (сколько помню) што-рами. Как узнала позже — окна выходят во двор и гля-дятся в окна дома напротив. Слева от двери — старый пла-тяной шкаф, тоже темный. Прямо — большой обеденный стол, а за ним — у правого зашторенного окна — стол пись-менный. Севший за него оказывался спиной к двери, да и ко всей комнате. Следом за нами входит женщина. Лев Николаевич представляет: жена — Наталья Викторовна. Мы со Львом усаживаемся за обеденный стол. Он садится в центре стола в старое кресло, я — по правую руку от него. И с этого момента место «одесную Льва» закрепилось за мной на долгие годы.

Профессорская жена проходит за шкаф и садится на ди-ван, это был диван-кровать, на котором они спали. Про себя думаю: что, она так и будет сидеть здесь во время на-шей работы? Неужели нельзя уйти в другую комнату? (Я ведь пришла в профессорскую квартиру!) Только потом я узнала, что другой комнаты не было. Точнее, была, но жил в ней тюремный надзиратель с семьей, всех — 4 чело-века. Удивительно «везло» Льву Николаевичу с соседями. Совершенно «случайно» в квартире на Московском проспекте его соседом был милиционер, а тут, на Большой Москов-ской, — «цирик» — так называл надзирателя бывший «зек» профессор Гумилёв. Лев относился к этому трезво — он всегда предпочитал человека «в мундире» (от него знаешь, чего

547


ждать), тайному стукачу, маскирующемуся под друга, по-клонника или ученика. Но вернусь к моему первому визи-ту ко Льву Николаевичу Гумилёву.

Работать с текстом решили так: я вслух читаю его, уточ-няя по ходу смысловые отгенки, задаю вопросы, когда что-то неясно, расставляю по указанию Льва ударения в исто-рических и географических названиях и именах. В работе Лев был настоящий зверь (лев — одно слово), он тут же уговорил меня приходить к нему каждый день. Я могла только после рабочего дня, т. к. от передач, стоящих на эфире, меня никто не освобождал, а эта работа делалась впрок, и, как оказалось, в очень далекий прок: 7 лет ждали эфира эти передачи.

Так я стала ежедневной «гостьей» в доме Льва Николае-вича. Сейчас уже не помню, в первый или второй визит, наткнувшись в тексте на имя древнегреческого философа Анаксимена, я произнесла вслух имя Анаксимандра, вспо-миная, кто из них учитель, а кто ученик и кто ввел термин «апейрон». Вместе со мной Лев Николаевич усомнился и перепроверил, о ком идет речь. Оказалось, что в тексте была допущена ошибка, которую он и исправил, а я, по-види-мому, с этого момента была выведена из разряда «радиотов», как называл работников радио Лев Николаевич. Месяца через два плотной работы целый цикл передач был готов, мы на-звали его «Беседы по народоведению». А за это время так подружились и привязались друг к другу, что сохранили эту привязанность до конца его дней.

Я посещала его лекции в университете, в Географи-ческом обществе, «заболела» теорией пассионарности. Узнала обо всех его мучениях не только в прошлом, но и о травле в первой половине 80-х годов. Его нигде не печатали. Журнал «Вопросы истории» для него, историка, был за-крыт. За это он называл журнал «Вопросы по борьбе с историей», а «Знание — сила» — «Знание с позиции силы», ибо даже в этот популярный журнал его редактор Роман по фамилии, кажется, Продольный (Лев звал его Роман Подпольный), не подпускал Гумилёва.

Вообще, не могу тут не прибавить, что Лев Николаевич был настоящий Ьеі езргіс — остроумец. Помню, особенно популярную в 80-е годы газету «Московские новости» на­

зывал «Масонские новости». И, кстати, о вызывавшей всеобщее восхищение в тот же период Маргарет Тэтчер, говорил, что она масонка очень высокого ранга.

Но возвращусь к травле Гумилёва. Круговую оборону держал Институт этнографии, возглавляемый академиком Бромлеем (которого Лев прозвал Бармалеем). Хотя вер-нее было бы сказать, этнографы из этого заведения вели прицельный огонь по Гумилёву. Их нападки печатали, а он не мог ответить им печатно.

Более того, его главный научный труд «Этногенез и биосфера Земли», в котором изложена теория пасссио-нарности, был рекомендован ЛГУ к печати в 1979 г., но не печатался, т. к. не получил грифа Горлита, то есть раз-решения цензуры. Напечатать его было необходимо, по-тому что идеи Гумилёва уже начинали растаскивать, а слово «пассионарность» стало мелькать по статьям без ссылок на первоисточник. Перехват идей — явление нередкое в научных дебрях. Например, Альберт Эйнштейн, восполь-зовавшись открытиями французского математика и фи-зика Ж. А. Пуанкаре (умер в 1912 г.) и немецкого мате-матика и физика Германа Минковского (умер в 1909 г.), создал и опубликовал в 1905 г. — частную, а в 1907-16 гг. — общую «теорию относительности», опередив своих стар-ших «коллег». Когда к Пуанкаре пришла студенческая де-легация подписать Эйнштейну поздравительный адрес, тот прогнал их со словами: «Я от своих открытий не отказы-ваюсь». Все это поведал мне Лев Николаевич и приба-вил рассказ о печальной судьбе московского профессора А. А. Тяпкина, опубликовавшего сведения о научном пла-гиате Эйнштейна и тут же лишившегося должности.

Понятно, что только публикация рукописи «Этноге-нез и биосфера Земли» могла «застолбить», закрепить ав-торство теории пассионарности. Одним словом, Лит был необходим, и он был получен в 1981 г. неожиданным об-разом.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   40   41   42   43   44   45   46   47   48


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница