С. Б. Лавров и др. Л34 М.: Айрис-пресс, 2007. 2-е изд., испр и доп. 608 с: ил. + вклейка 16 с.



страница42/48
Дата06.06.2016
Размер6.81 Mb.
ТипКнига
1   ...   38   39   40   41   42   43   44   45   ...   48

Подлинной наукой он считал, прежде всего, комплек-сный подход к любому историческому явлению, умение добиваться синтеза гуманитарных и естественных наук, ни в коем случае не замыкаться в рамках определенного вре-мени или отраслевой дисциплины.

Именно на основе этого комплексного подхода на стыке этнографии, географии и истории шли научные поиски Гу-милева. 06 этом он подробно говорил в переданной мне магнитофонной записи своего «Автонекролога», вспоминая о том, как в тюремной камере пришла к нему идея пасси-онарного взлета человеческой натуры, как потом на эту идею стала «наматываться» сама история народов, расцвета и падения этносов. И мне думается, что он представляет собой удивительный, уникальнейший документ о том, как рож-дается научное открытие, как оно захватывает все более и более широкие сферы знаний, проверяет свою истинность живой жизнью человечества.

И в этом, мне кажется, весь Лев Гумилев, который сам является воплощением пассионарности, увлеченнос-ти идеей и упорного всепоглощающего служения ей в ин-тересах истины и великой России. На эту сторону лично-сти Льва Николаевича обращал внимание хорошо знавший его Митрополит Ленинградский и Ладожский Иоанн в ходе нашей беседы на Каменном острове в Ленинграде осенью 1994 года.

В свете этой мысли, высказанной Владыкой Иоанном, мне особенно часто вспоминается встреча с Л. Н. Гумилевым, состоявшаяся у меня дома 16 сентября 1986 года. Тогда, рас-сказав гостю о собираемой мною коллекции голосов рус-ских писателей XX века, я попросил у Льва Николаевича

524

разрешения записать его рассказ о Николае Степановиче Гумилеве и Анне Андреевне Ахматовой, их отношениях с сыном и о творческой лаборатории двух прославленных поэтов России.



Теперь я с трепетом вновь и вновь включаю магнито-фон, чтобы услышать эту запись, в которой Лев Никола-евич не только поведал обо всех перипетиях своей трудной жизни, но и прочитал три коротких стихотворения о под-вигах Геракла, подаренных маленькому Лёве отцом во время одного из приездов в Бежецк. Стихи эти не вошли в со-брания сочинений Н. С. Гумилева. Но дело было не толь-ко в самих неопубликованных стихах знаменитого мэтра. Оказалось, что чтение этих стихов Львом Николаевичем, удивительно точно совпадало по тембру и интонации с интонациями отца, запись голоса которого имелась у меня и была копией с записи на восковом валике фонографа Петроградского института живого слова, сделанной в феврале 1920 года. Так встретились отец и сын, которые по духу своему, по пониманию силы поэтического слова были очень близки.

Немало рассказал Лев Николаевич об Анне Андреевне Ахматовой, о тех годах, когда они жили вместе, о посыл-ках, которые передавала мать своему заключенному в тюрьму сыну, о том, как, возвратившись из лагеря, он помогал Анне Андреевне переводить стихи зарубежных поэтов и «кое-чему научился сам». Говорил он с горечью и о том холод-ном отчуждении, которым встретила его Ахматова после воз-вращения из омского лагеря в 1956 году. «К сожалению, я застал женщину старую и почти мне не знакомую, — вспо-минал Лев Николаевич. — Ее общение за это время с мос-ковскими друзьями — Ардовыми и их компанией, среди ко-торых русских, кажется, не было никого, очень повлияло на наши отношения». Однако теплые чувства к своей ге-ниальной матери и ее творчеству никогда не покидали Льва Николаевича. Когда же я стал расспрашивать Гумилева о его собственных стихах и переводах поэзии Востока, Лев Ни-колаевич отшутился. «У всякой науки должна быть какая-то отдушина, — сказал он и добавил: — А вообще-то когда со мной не хотят спорить как с ученым, обычно говорят: «ну зачем спорить с поэтом». Но здесь, думаю, Гумилев­

сын был все же несправедлив к самому себе. Гораздо бо-лее объективную оценку его творчества дал известный ли-тературовед В. В. Кожинов, который считал, что «Лев Ни-колаевич был в равной мере и историком, и поэтом»*.

В тот вечер мы долго говорили о его подготовленных к изданию книгах «Тысячелетие вокруг Каспия», «Древ-няя Русь и Великая степь», о фундаментальном труде «Деяния монголов», которые Гумилев считал наиболее весомыми и ценными разработками теории этногенеза. Как бы под-водя итог этим своим работам, Лев Николаевич сказал: «Знаете, в целом я думаю, что творческий вклад в куль-туру, сделанный моими родителями, я продолжил в своей области оригинально, неподражательно и очень счастлив, что жизнь моя прошла не бесполезно для нашей советской культуры».

Уверен, что для такой самооценки Л.Н. Гумилев имел все основания, ибо его творчество, его подвиг ученого и мыслителя никогда не ограничивался «чистой наукой». Каждым своим трудом он выходил на простор отечествен-ной культуры, обогащая и одухотворяя ее самобытный ха-рактер. И здесь особо следует подчеркнуть, что эту культу-ру, эту традицию Руси Лев Николаевич понимал широко и объемно, далеко заглядывая в наш сегодняшний день.

В этой связи мне особенно запомнилась одна из на-ших бесед в начале 1989 года. Просматривая книги по ис-тории России в моей библиотеке, Лев Николаевич обра-тил внимание на то, что в ней довольно много, как он сказал, «славянофилов и славянофильствующих». «Они были по-своему романтиками, — заметил Гумилев, — превозно-сили до небес народ-богоносец, но все-таки оказались го-раздо последовательнее, чем западники, в подходе к раз-гадке того, что такое Русь и Россия. А разгадка эта состоит в евразийском характере нашего этноса. Да, мы и Евро-па, и Азия. В силу этого мы самобытны и не похожи на западные народы. Нас же все время пытаются заставить любить Запад, хотя он нас все равно не любил и не лю-бит. А вот с Азией, с Востоком у нас тысячелетние связи и гораздо большее взаимопонимание».

* См.: «Наш современник», 1997, №3, с. 193.

526


Тогда я впервые услышал от Льва Николаевича оцен-ку идей Г. В. Вернадского, П. Н. Савицкого, Н. С. Трубец-кого и других пионеров российского евразийства. Он от-, мечал, что, родившись как протест против унижения и по-і ношения русского народа, идеи евразийства ймели и имеют под собой реальную историческую почву. Они дают воз-можность гораздо полнее и объективнее разобраться в том, 1 откуда есть пошла Русь и русская земля. Причем для Гу-

• милева евразийство имело не только научное, теорети-ческбе значение. Он делал из него ясный. практический

і вывод, состоящий в том, что нельзя, невозможно пра-вильно решать вопросы жизни России в прошлом и насто-ящем, абстрагируясь от тех коренных особенностей и за кономерностей развития, которые органически присущи > нашему этносу. Нарушение этих законов тысячелетней і истории грозит самыми тяжелыми последствиями для рос-і. сийских народов.

[ Вот почему так остро переживал Лев Николаевич те раз-[, рушительные процессы, к которым привела горбачевская | перестройка. Он самым решительньш образом осуждал ка-v тящиеся по Советскому Союзу волны сепаратизма и наци-I онализма — в Прибалтике и Киргизии, Карабахе и Чече-I но-Ингушетии, Молдавии и Казахстане. Как рассказывал [ мне в 1994 году президент Русского географического общества ' С. Б. Лавров, именно тогда, в разгар войны законов и су-I; веренитетов уже тяжело больной Лев Николаевич обратил-ся к своим коллегам по университету с наказом сделать все г от них зависящее для предотвращения развала советского [ союзного государства. «Скажу вам по секрету, — говорил

• тогда Гумилев, — если Россия будет спасена, то только через ! евразийство»*.

Сегодня это завещание великого ученого звучит как ни-

1 когда актуально.

Актуально, во-первых, потому, что после разрушения СССР беловежекими заговоришками возникло и, несмот-ря ни на что, будет расти движение за восстановление Со-юза братских государств, и прежде всего России, Белорус-

* Об этом профессор С. Б. Лавров позднее рассказал в книге «Лев Гумилев: судьба идеи».

сии и Украины. Их суперэтническую близость всегда под-черкивал Л. Н. Гумилев. И если бы нынешние политиче-ские лидеры хоть в малой мере знали учение Льва Николае-вича, выявленные им закономерности исторического раз-вития России, этот исключительно важный процесс мог идти гораздо быстрее и эффективнее в интересах всех народов, живущих на постсоветском пространстве.

Во-вторых, идеи Гумилева приобретают особую акту-альность потому, что продолжаются и нарастают попытки Запада и его оруженосцев в России под флагом ее вхожде-ния в «современную цивилизашю» подчинить русский и другие народы нашей страны чуждой им индивидуалистической ры-ночной идеологии, разрушить наш жизненный уклад, пре-вратить российскую экономику в сырьевую базу транснаци-ональных монополий. Однополюсный глобализм по амери-канской модели становится все более зримым фактором жизни планеты и отсюда закономерно растет антиглобализм — как ответ сопротивляющихся этому насилию этносов. Вот по-чему сегодня так современно звучит предупреждение Гуми-лева: «Конечно, можно попытаться «войти в круг цивили-зованных народов», то есть в чужой суперэтнос, но, к со-жалению, ничто не дается даром. Надо осознавать, что ценой интеграции России с Западной Европой в любом случае бу-дет полный отказ от отечественных традиций и последую-щая ассимиляция».

Наконец, подтверждением значимости и злободневно-сти евразийской концепции Гумилева является то, что его взгляды до сих пор подвергаются самым ожесточенным на-падкам противников самостоятельного пути русского наро-да и российского государства. Достаточно сказать, что в октябре 2002 года, когда отмечалось 90-летие со дня рож-дения Льва Николаевича, снова выплыли на поверхность его хулители. В статье некоего Григория Ревзина под на-званием «Пророк Азиопы» вновь утверждалось, что «исто-рия Гумилева не интеллектуальна, не изысканна, в ней не случается озарений и в ней нет метафизики божественного присутствия. В ней есть орда, которая прет, потому что ее расперло». Ревзин никак не может простить ученому его трактовку исторических фактов и «антисемитизма довольно странной конфигурации, спроецированного в нарисованную им фантастическую картину Хазарского каганата». По за-явлению другого антигумилевца Семена Новогрудского, Гумилев был, по сути, «пророком стада, толпы», мешаю-щим России «перестать быть коллективным, бессознатель-ным и всеобщим пугалом для человечества»*. Как видим, ничего не изменилось под луной со времен культа личнос-ти. И прав был Лев Николаевич, когда, отвечая академи-ку Бромлею и другим своим критикам, обычно ссылался на Оскара Уайльда, увидевшего в американской таверне плакат: «Не стреляйте в пианиста, он играет как может!»

Пианисты, играющие по чужим нотам против России и ее самобытности, не только не перевелись, но и пло-дятся в великом множестве в атмосфере рыночных реформ и врастания человечества в «цивилизацию западного образца».

Последняя весточка от Льва Николаевича Гумилева при-шла ко мне, когда весной 1991 года развернулась работа по подготовке и проведению референдума о сохранении Союза ССР. Мне позвонили из Ленинграда и передали, что Лев Николаевич просил посмотреть его выступление в газете «Час пик». Я сразу же нашел эту публикацию. Она называлась «Объединиться, чтобы не исчезнуть»**. Великий ученый, видя черную тучу развала, надвигавшуюся на нашу стра-ну, говорил в ней об огромной ценности дружбы советских народов, которую надо хранить как зеницу ока, о том, что эта дружба — самое лучшее, что дала нам отечественная история. Как никто другой Гумилев предчувствовал гибель-ность Беловежья, разрушившего устои, соединявшие мо-гучий евразийский суперэтнос на территории от Балтики до Тихого океана. К великому сожалению, это его предчув-ствие оказалось трагической реальностью.

О кончине Льва Николаевича я узнал по радио в каме-ре «Матросской тишины». Для меня, да, думаю, и для всех истинных патриотов России, это был страшный, непопра-вимый удар. Ночью под потолком тюремной камеры все-гда горел тусклый свет. Не было и не могло быть сна. Тог-да и появилось стихотворение, посвященное очень дорого-

* См.: «Коммерсант-Оаііу», 4октября 2002 г.; «Известия», 2 октября 2002 г.

** «Час пик», 1991, №3.

529


му для меня мыслителю, ученому и патриоту России Льву Николаевичу Гумилеву. Им и хотелось бы закончить этот короткий набросок воспоминаний.

Мы и Европа, мы и Азия, Мы — сочетание начал. Судьбы такой своеобразие, Наверно, каждый замечал.

Мы не разрознены на атомы, Воюя каждый за себя. Трудяги, пахари, солдаты мы — Один народ, одна семья.

Мы не враги своеобразия, Но общность — общий наш удел. Наш грозный этнос — Евроазия — В многовековье поседел.

Как реки, в нем сливались нации, Исконньш верные гербам. И западной цивилизации Они совсем не по зубам.

Камзолы лопались расшитые На мощном теле Русь-земли, И убирались прочь разбитые Псы-рыцари и короли.

И отправляла латы ржавые Под обагренный кровью лед Община, слитая с державою, Держава, вросшая в народ.

Себя не льщу ни в коем разе я, Что всепобедна наша рать, Но общность эта — Евроазия — Себя заставит уважать.

9. XI. 2002

САВВА ЯМЩИКОВ СЧАСТЬЕ ОБЩЕНИЯ*

Большую часть своей жизни провел я в древнем городе Пскове, занимаясь реставрацией памятников иконописи и изучая культурное наследие крупнейшего древнерусского княже-ства. Работая в старинных русских областях, будь то Вла-димиро-Суздальская земля, Ростово-Ярославский край, Вологодчина или Карелия, я никогда не ограничивал свое пребывание в провинции узкими рамками профессиональ-ного делания. Меня интересовали люди, живущие и рабо-тающие в глубинке, ибо они были для меня носителями местного быта, знатоками краеведения, хранителями куль-турного и художественного наследия родной земли. Во Пскове круг моих друзей и собеседников включал не только музей-щиков, архитекторов-реставраторов и писателей. Я с удо-вольствием общался со здешними «земскими» врачами, свя-щенниками, техническими и инженерными работниками и от каждого получал положительньгй заряд энергии, помога-ющей мне в повседневной жизни и работе в старом городе.

Были у меня в Пскове и знакомства и с людьми не псковскими: кого только не притягивал этот край — Пуш-киным, праздниками поэзии, стариной и легендами Пскова, Изборска, Печерского монастыря. Но мои самые инте-ресные знакомства происходили обычно не на праздниках, а в доме Всеволода Петровича Смирнова, архитектора, рестав-ратора, художника и кузнеца. Со многими приятельствую и поныне, но хочу рассказать о встрече совершенно осо-

* Фрагмент из книги «Мой Псков».

531


бенной, поскольку Льва Николаевича Гумилева считаю од-ним из главных людей моей жизни.

Он приехал в Псков летом 1969 года, чтобы заказать Смирнову крест на могилу Анны Андреевны. Наверное, можно было найти хорошего мастера и в Питере, сделать памятник Ахматовой многие сочли бы за честь. Мрамор, надпись золотыми буквами... Но Лев Николаевич человек необычный, формально исполнить этот свой сыновний долг не мог. Когда узнал, что в Пскове есть виртуоз кузнечного дела, к нему и поехал. К счастью моему, я тогда был в очередной командировке, работал в музее, а значит, по-чти все вечера проводил у Смирнова, в интересных застольных беседах.

Придя в тот раз после работы в звонницу, заметил, что стол накрывают торжественно, для гостей. Льва Ни-колаевича Гумилева я видел на фотографии и теперь легко узнал. Он был с женой, Натальей Викторовной. Худож-ник-график, оформившая много книжек, она к тому вре-мени привыкла быть «женой декабриста», ведь Гумилев пребывал под негласным надзором, даже получив разре-шение жить в Ленинграде.

Тогда я смотрел на этого человека прежде всего как на сына двух поэтов. О его научных трудах знал понаслышке, издано было совсем не много. Правда, «Поиски вымыш-ленного царства» прочел, и эта книга открыла глаза на многое, чего в университете «нам не задавали» и «мы не проходи-ли». Так что, встретив в смирновской звоннице автора, сразу понял, что предстоит услышать много интересного. В предвкушении пиршества, пока готовился стол, решил освежиться в реке: звонница стоит на берегу Великой, до воды метров тридцать, не больше.

Надо сказать, кулинаром Смирнов был блестящим и совершенно оригинальным. Как вспоминал много лет сггустя Лев Николаевич, «такой еды, как в Пскове у Всеволода Петровича, ни в одном ресторане не подадут». Один «куз-нечный суп» чего стоил! В ведро бросали всякую всячину: сосиски, рыбу, капусту, томатную пасту, ветчину, лук... Варился суп на кузнечном горне, подавался в изобилии, съедался с наслаждением. В той же кузнице жарили мясо, которое на богатом псковском рынке покупалось за гроши.

532

Пили-ели из старых чаш и братин, передаваемых по кругу. Эгим необычным и приятным способом в отреставрированной звоннице воссоздавалась картина давно ушедшей жизни. Вот какое застолье ожидало Льва Николаевича и Наталью Вик-торовну... Пиршество еще не началось, когда я вернулся в звонницу и тут же ощутил доброе внимание Льва Николае-вича: «О, вы с реки. Вы уж примите, а то замерзнете». В те молодые свои годы я слыл профессиональным выпиваль-щиком: сколько бы ни выпил в компании, не пьянел и не шумел. Зная за собой это качество, постарался не ударить в грязь лицом перед таким человеком и принял довольно приличную дозу. Закусил огурчиком, успел подумать, что надо бы накинуть сухую рубашку и...



Подобное со мной в жизни два или три раза случалось. Видимо, алкоголь добрался до каких-то неподготовленных уголков организма и буквально снес меня «с лица земли». Потихоньку добрался до соседней комнаты, где на полу была расстелена огромная калька с чертежами будущего креста. Повалился на нее и так, «самораспявшись», проспал часа три. Открываю глаза и вижу участливо наклонившегося надо мной Льва Николаевича. «Вы прямо как воин на васне-цовском поле лежите. Я подходил все время, проверял, но чувствовал, что дышите. А теперь можно и к столу. Мы ваш уголок за вами сохранили», — я еще не знал, как добр этот строгий, серьезный человек, насколько тактичной и по-мужски цельной бывает его заботливость.

Страшно неудобно, стыдно: при первом знакомстве опростоволосился! Но друзья помогли мне быстро войти в ритм застолья. И, конечно, это был стол, за которым надо было только слушать Льва Николаевича.

Негромко, неторопливо, с характерным петербургско-университетским грассированием он рассказывал о теории эт-ногенеза, о книгах, которые пишет, и о своей жизни. Те-перь мы знаем, сколько несправедливости и зла пришлось пе-режить младшему Гумилеву. Но если читатель полагает, что на собеседников Льва Николаевича обрушивалась хотя бы толика этого страшного груза, он ошибается.

Сложилось так, что все мои главные учителя были уз-никами ГУЛАГа, притом «серьезными», отсидевшими не год-другой, а по максимуму. В университете курс русско­

го декоративно-прикладного искусства нам читал профес-сор Виктор Михайлович Василенко, только что вернувшийся в Москву после «десятки». Мерзавец, по навету которого он получид срок, работал рядом, но Виктор Михайлович не допускал и намека на выяснение отношений. Не зная о прошлом Василенко, вы ни за что не сказали бы, что ог-ромный кусок жизни этого влюбленного в свой предмет, восторженного, элегантного человека прошел на нарах.

Профессор Василенко возил нас на первую практику в Суздаль и Владимир. Вместе с ним я впервые оказался у церкви Покрова на Нерли — с тех пор это мое самое любимое место России. Виктор Михайлович рассказывал о фресках Рублева, рельефах Дмитровского собора, но ни словом не обмолвился о своем гулаговском прошлом. Не говорили о лагерных ужасах и Николай Петрович Сычев, и его ученик, а мой учитель Леонид Алексеевич Творогов. Если и вспоминали, то с юмором, самоиронией, как Тво-рогов однажды: «Представьте, с моим-то врожденньш подвывихом ноги будит ночью охранник и велит идти за двадцать километров — полено принести. Пришлось пой-ти. Иначе расстреляли бы». Байка, анекдот— не более.

И рассказы Льва Николаевича Гумилева были не о страш-ном, а о его занятиях наукой, стихами или о случавшихся с ним любопытных происшествиях. Плыл, к примеру, од-нажды на лодке по одной из сибирских рек. Видит — на берегу языческий идол. Для науки предмет интереснейший. Причалил, взял истукана на борт: чтобы в ближайший музей доставить. Тут река заволновалась, забурлила. «Я понял, что лодка потонет и быстро к берегу, к берегу. Идола по-ставил, и река сразу утихомирилась». Лев Николаевич то ли все еще сожалел, то ли подсмеивался над давней не-удачей.

Такие вот истории. Николая Петровича Сычева я не решился спросить. Виктора Михайловича тоже. А Гуми-леву волновавший меня вопрос все-таки задал: «Лев Ни-колаевич, вы прошли такую страшную школу. При ва-шем блестящем литературном слоге могла бы выйти не-обыкновенно интересная книга. Вы напишете ее?» Он грустно покачал головой: «Савелий Васильевич, я боюсь пережить это еще раз. Писать спокойно, схоластически не

смогу. Начну переживать заново, а уже моей жизни на это не хватит». Таков был ответ.

Разговор происходил через много лет после нашего зна-комства, а в тот первый псковский вечер у всех было лег-кое летнее настроение. Белой ночью возвращались мы от Смирнова, пели какие-то хорошие песни. Я думал: какое же счастье, что все-таки существует связь времен и поко-лений. И я, барачный мальчишка, закончил универси-тет, работаю реставратором и иду рядом с человеком, у которого была такая трудная жизнь, но который вместе с нами шутит, поет. А мы пытаемся соответствовать, но это совсем не в тягость.

Наутро мы поехали в Псково-Печерский монастырь, оттуда в Изборск— город, который Гумилев еще в лаге-рях сделал полигоном своих научных теорий, поскольку имен-но здееь сконцентрировалась вся начальная история Рус-ского государства.

Мы шли в сторону Малов, говорили о далеких столе-тиях. Лев Николаевич внимательно посмотрел на меня и сказал: «Савелий Васильевич, когда вы там в звоннице на кальке лежали, я подумал, что с вами можно быть откро-венным. Вы всегда, когда в Петербурге будете, — милос-ти прошу, я буду рад».

Во время той же прогулки по Изборской долине я ус-лышал от него слова, всю мудрость которых мне еще пред-стояло оценить. А сказал Лев Николаевич так: «Вы зани-маетесь реставрацией памятников, изучением древнерусской живописи, организуете выставки. Это очень важно и хо-рошо. Но если вы пишете, скажем, о псковской иконе XV века, вы должны знать, что в это время происходило в Париже, в Лондоне, в Пекине. Только так можно пра-вильно осознать смысл псковского памятника. Настолько тесно все было связано тогда, да и во все другие перио-ды. Знать надо обязательно».

Совет Льва Николаевича Гумилева важен не только для искусствоведа, историка. Это ключ к пониманию много-образия жизни. Только если твое представление о мире не ограничено рамками специальности, или конфессии, или партийной идеологии, ты способен воспринять другую куль-туру, другое мнение. И тогда не возникает желания отлу-

535

авославного священника от паствы за то, что он общался с католиками, и в «Мадонне» ван Эйка видят не бесовство — творение гения. Бесовство — это когда на сна-рядах, которыми бомбят мирную маленькую страну, пи-шут «поздравление» с Пасхой...



Гумилевские слова вспомнил я прошлой осенью в Си-енне. С моим давним другом Микеланджело Мазарелли целый день осматривали достопримечательности нашего любимого города. Микеле в один год со мной заканчивал МГУ, он биофизик, но, не порывая с основной профес-сией, уже много лет серьезно занимается искусством, стал одним из самых крупных антикваров Запада. Приятно любоваться шедеврами Дуччо, Симоне Мартини, Пинту-риккио, когда рядом человек, который тоже любит эти произведения и прекрасно их знает. Тем острей воспри-нял я замечание Микеле: «Ты не обижайся, Савелий, но ваша иконопись все-таки отстает от нашей».

Дело не в обидах, но как же не прав мой друг! Прав-да, он не бывал в Пскове, Суздале, Новгороде, Влади-мире, и я обязательно его туда свожу. Он должен увидеть это искусство — великое, но другие Мадонны на полот-нах итальянцев кормят младенца грудью, у рафаэлевской Девы Марии облик земной возлюбленной гениального ху-дожника. Для православия такая вольность невозможна: другой менталитет, иной путь развития культуры. Я пре-клоняюсь перед гениями Возрождения, особенно ранне-го. Помню, как бродили вместе с Андреем Тарковским по заснеженным московским переулкам и спорили о до-ступных нам только в иллюстрациях работах Пьеро делла Франческа, Симоне Мартини. Мы восторгались ими, еще не успев остыть от съемок «Андрея Рублева» — фильма, благодаря которому уже не одно поколение открыло для себя величие древних русских икон.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   38   39   40   41   42   43   44   45   ...   48


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница