С. Б. Лавров и др. Л34 М.: Айрис-пресс, 2007. 2-е изд., испр и доп. 608 с: ил. + вклейка 16 с.



страница41/48
Дата06.06.2016
Размер6.81 Mb.
ТипКнига
1   ...   37   38   39   40   41   42   43   44   ...   48

Внутренне он, конечно, гордился и этим сходством, и родством, знал наизусть уйму стихов обоих родителей, но, как правило, ни в чем этого не проявлял, а разгово-ров о их судьбах и особенно о своих правах наследника упорно избегал.

Общаясь со мной, Лев Николаевич любил подчерки-вать свое старшинство — родился в 1912-м, а не в 1913-м году, хоть и был меня всего на семь месяцев старше. Но я-то чувствовал себя всегда куда более младшим: никакие семь месяцев разницы в возрасте не шли в сравнение с четырнадцатью годами лагерных страданий, с опытом фронтовика, прошедшего до Берлина, человека, всю жизнь прожившего под тяжестью осознания трагедии отца, а по-том и драмы матери, и так горько расплатившегося сна-чала за одно только это родство, а потом и за собственное героическое инакомыслие.

Как сверстнику, мне легче представить себе обстоятель-ства его долагерной жизни. И отрочество с юностью, и мо-лодость Льва Гумилёва прошли под черным крылом анкет-ного пункта о расстрелянном отце, а в тогдашних школах

не прощалось и интеллектуальное превосходство. Принцип был: «не высовывайся!». Даже меня, сына учительницы и агронома, выходцев из сельского нижегородского захолус-тья, корили за академический индивидуализм — так при-нято было обзывать успехи в учебе. В любом дитяти из нерабочих семей мерещилась голубая кровь. А юного Льва Гумилёва прямо обвиняли в «академическом кулачестве».

В 1930 г. мы закончили тогдашние девятилетки, но про-должать образование не могли, как выходцы из чуждой про-слойки. Принять 17-летнего Льва Гумилёва отказался питерский пединститут, а мне документы возвращались даже из пяти вузов, в их числе и с моего будущего географического фа-культета. Для поступления полагалось нарабатывать рабочий стаж, вот мы оба и оказались в Сибири — я собирал за Обью американские комбайны, а Лев Гумилёв коллекторствовал в геологической экспедиции в Саянах. Побыл он и рабочим службы пути и тока, и «научно-техническим лаборантом» в академической Памирской экспедиции, потом — санитаром по борьбе с малярией в таджикском совхозе и лишь в 1933-м оказался участником археологической экспедиции Бонч-Ос-моловского в Крыму. После ареста руководителя экспеди-ции был удален из геологического института и Лев Гумилёв. Цвету «белой кости» оттенок придавался уже политический. С начала 30-х годов наши судьбы не совпадали.

Во всю широту своих взглядов Лев Николаевич раскрылся перед нами не сразу, поначалу приводил даже в недоуме-ние — так непривычно парадоксальны были его оценки, скажем, татарского ига как периода сравнительно мирно-го и даже взаимообогащающего сосуществования русских с татаро-монголами. Во вступлении к незавершенному труду «Ритмы Евразии», где понятие «Евразия» трактуется не-традиционно, в весьма суженном значении, об этом ска-зано прямо: «Золотоордынские ханы следили за своими подчиненными, чтобы те не слишком грабили налогопла-тельщиков». 06 этом же подробно говорится в одном из глубочайших трудов Гумилёва «Древняя Русь и Великая степь».

Не отрицая жестокости отдельных карательных акций, таких как батыева или мамаева, Гумилёв утверждал, что монголам было выгоднее не тотальное ограбление и обес-кровливанье Руси, а, напротив, поддержание ее жизне­способности и платежеспособности, не иссякающей века-ми. А влияния при этом действовали, конечно, встреч-ные, взаимные, обоюдные.

Тогда же мы впервые услыхали от него и о понятии пас-сионарности — многих оно поперву тоже насторожило, да и позднейшие и нынешние оппоненты его не приемлют. Но Лев Николаевич сумел нас убедить, что пассионариев не следует считать никакой высшей расой, что это никак не комплимент. Пассионариями были и хищные завоева-тели, и явные разбойники и негодяи, и не обязательно еди-ничные герои над безликой толпой; бывало, что пассионар-ными оказывались и народы, пребывавшие под началом посредственных вождей и тупых правителей, но подвласт-ные некоему повышенному энергетическому импульсу. А волны пассионарной активности с положительным знаком, когда сочетались силы и личностей, и народов, приводи-ли к таким победам, как на Неве и Чудском озере, или на полях Куликовом и Бородинском, формировали новые этнические единства.

От публичного анализа текущих событий Гумилёв воз-держивался, не забираясь глубоко даже в XIX век и блю-дя, как он говорил, орлиную высоту взгляда на времена и пространства. Считал, что историку противопоказаны конъюнктурные диагнозы и торопливо-скороспелые выводы. Сколько я ни пытался выспросить его, была ли революция Мейдзи и последующая агрессивность японцев проявлени-ем их пассионарности, он предпочитал отмалчиваться. Но это отнюдь не значит, что открытые им закономерности перестают действовать в новейшее время.

Как могло появиться в семье русских поэтов такое дитя Востока? Вряд ли тут нужно искать генеалогические кор-ни. Важнее, что Восток открывался мальчику с детства — и в книгах по истории, и в живом общении с людьми. Дружба с татарчатами еще при работе в Крымской экспе-диции открыла ему живую тюркскую речь, а работая в Таджикистане, он наслушался и подлинного фарси. Даже еще не овладев этими языками, он сам попробовал их «на язык», а ощущение их реальности вооружило его ключом и к тюркоязычным, и к персидским текстам — они не были для него непроходимой тарабарщиной, не отпугивали.

513


А в лагерных «университетах» подобные же знания по-полняло общение с казахами, монголами, китайцами, ко-рейцами. Добавим к этому домашний французский и умение читать на разных языках «со словарем» — вот и истоки ле-генд о Льве Гумилёве-полиглоте; каюсь, что когда-то и сам их доверчиво распространял.

Много дала и работа в хранилищах Эрмитажа, где и египетские, и ассиро-вавилонские, и древнеиранские ше-девры делали ощутимо овеществленной историю незапа-мятных эпох. Списки допотопных династий фараонов, шахиншахов и китайских императоров уже и юноше не казались несъедобными абракадабрами. Позже помогали, конечно, и опытные учителя. Вот и вырос такой фено-менальный знаток, словно сам современник и очевидец давно прошедших событий истории Востока.

Что помогло особенно быстро возникнуть доверию и взаимопониманию между нами? Пожалуй, первый визит Льва Николаевича в университетский Музей землеведения, на создание и развитие которого я положил 30 лет жизни.

Чтобы описать этот учебно-научный геолого-географи-ческий музей, занявший 7 этажей высотной башни, нуж-на специальная лекция, а к ней и экскурсия — буду рад провести такие, если их организует Союз писателей (ни-как не запомню, как он теперь называется). В нем нам удалось реализовать близкие Льву Николаевичу идеи цело-стности природно-общественных комплексов и выразить их с помощью средств синтеза науки и искусства. Как исто-рик Гумилёв очень оценил в этом музее наше внимание к истории Московского унйверситета и к исследованиям до-рогой ему Внутренней Евразии. В галерее бюстов его осо-бенно тронули созданные по нашему заказу портреты Вер-надского, Гумбольдта, Пржевальского, Семенова-Тян-Шанского, Обручева, Краснова (удивился — как вам разрешили, ведь он брат повешенного генерал-атамана!).

С полным пониманием отнесся Лев Николаевич к на-шим материалам по охране природы, в том числе и охра-не от ухудщающих преобразований — мы тогда с Д. Л. Ар-мандом выступали как соавторы первого проекта приро-доохранного закона, принятого в 1960 г. Но главное было в том, что музей помогал понимать пути развития всей

природно-общественной экосферы Земли, толкуемой в духе учений Гумбольдта, Докучаева и Вернадского. Мы сошлись с ним тогда в отрицании узкопространственного, а не философского толкования ноосферы, приписываемого Вернадскому. Моей социосфере Лев Николаевич противо-поставил свою биосоциальную мозаичную этносферу, об-разуемую этносами. Толкование биосоциальности челове-чества в отличие от узкосоциальной трактовки общества догматиками-марксистами также способствовало нашему взаимопониманию.

Биосоциальная трактовка этноса — огромный вклад Льва Николаевича в философию, историю и географию. По-нятие об обществе как о чем-то стерилизованном от при-родных начал — категория абсурдно-абстрактная; ведь все члены общества рождаются, питаются, растут, плодятся и умирают биологически (как от этого ухитрились абстра-гироваться марксисты-материалисты?).

Но биологические признаки свойственны не только осо-бям, а и их сообществам — ценозам, а значит, и антропо-ценозам, этноценозам, которые во многом, хотя и не во всем, подобны биоценозам. Гумилёв убеждает нас, что эт-носам как компоненту биосферы приеущи определённые стадии — от становления до расцвета и утасания. Существен-ную роль при этом играет связь со средой, вписанность эт-носов в ландшафт. А существуют и не вписавшиеся в него или паразитирующие на нем этносы — химеры. Эти про-тивоестественные образования возникают, когда в одной экологической нише сосуществуют и взаимодействуют чуждые один другому этносы разных суперэтнических систем. Свой-ственные им заведомая внутренняя конфликтность и ост-рые противоречия с окружающей средой позволили Л. Н. Гу-милёву назвать такие образования антисистемами. На это понятие больше всего взъелись противники Гумилёва, уви-дав под ним чуть ли не утверждение о существовании низ-ших рас, хотя химерами у него сочтены и хазары в Прикас-пии после проникновения туда иудеев, и альбигойцы в Ев-ропе. А избранником Бога Гумилёв никакой народ не считает. Какой бы из них ни объявлял себя богоизбранным — не-мец, японец или еврей — это проявление лишь национали-стического чванства, эгоизма и нравственного уродства.

515

Кстати, химерами и впредь могут становиться наро-ды, пренебрегшие связями с питающей их природной средой.



В наших науках — и в философии, и в природоведе-нии, и в обществоведении — уныло господствовал посту-лат о несовместимости изучения природно-общественных за-кономерностей в единой науке. Поэтому буржуазной объяв-лялась и единая (природно-экономическая) география как допускающая недопустимое смешение независимых законо-мерностей. Труды Гумилёва — бесценный вклад в обосно-вание не только возможности, но и необходимости изуче-ния именно природно-общественных связей в любых науках.

Восхищала его феноменальная способность к простран-ственно-времянным корреляциям. Для географа полезны такие навыки, как умение наизусть нарисовать контуры Каспия, Крыма, Италии, мысленно знать соразмещение объектов по широтам—долготам (Питер и Магадан на одной параллели и т. п.). С такой способностью легче понимать, скажем, кли-матические аномалии. У Гумилёва подобная ориентирован-ность в координатах на плоскости сочеталась с такой же сво-бодой манёвра в третьем измерении — во времени. В его памяти над картой мира вставал словно хрустальный луче-вой короб из эпох и дат — тысячелетий, веков и более дроб-ных сроков. Ему были доступны наизусть времянные сопо-ставления, синхронизации — что происходило в любой из сроков одновременно в Перу и в Японии, в Скандинавии и в Юж-ной Африке. Мы лишь робко соревнуемся с ним, погружа-ясь в палеогеографию, а он и ее не обошел вниманием. Па-леоритмы ландшафта, сдвиги целых природных зон во вре-мени и пространстве он тоже учитывал, объясняя исторические события, в частности переселения народов.

Огромный вклад Льва Николаевича в географию и об-ществоведение — признание им существенной роли окру-жаюшей среды в судьбах общества. Это полагалось считать смертным грехом и почему-то проявлением буржуазного мышления. Сталин приказывал думать, что эта среда спо-собна только ускорять или замедлять развитие общества, но никак не влиять на него сколько-нибудь решительно. А у Льва Николаевича одно наступание Каспия, подняв-шего свой уровень, взяло да и затопило всю Хазарию, вместо того чтобы замедлять или ускорять ее развитие!

Однако, увлекаясь, Лев Николаевич кое-что и преуве-личивал в этих влияниях среды. Человек знания в нем со-вмещался с человеком веры, а ученый — с интуитивистом-писателем и художником мысли и слова; вот и случилось, что он принимал за уже доказанные некоторые свои догад-ки. Такие случаи, как и проявления торопливости и не-брежности, неизбежные при исполинских объемах его трудов, занимают в них единичные проценты, но и это делает некоторые положения Гумилёва уязвимыми для критиков, чем те с удовольствием и пользуются.

Даже свою статью 1971 г. в журнале «Природа» с ак-тивной поддержкой основных положений Гумилёва я со-проводил рядом указаний на такие небрежности, и он бла-годарил за эти замечания печатно. Однако возглавлявший противогумилевскую оппозицию в Академии наук этнограф Бромлей, перечисляя в своем капитальном труде об этно-сах пороки взглядов Льва Николаевича, не постеснялся привести и мои частные замечания, вырвав их из хвалеб-ного текста и изобразив меня ... «врагом Гумилёва». Хо-рошо, что Лев Николаевич отнесся к этому как к сквер-ному анекдоту и своим противником меня не счел.

Однажды встречаю Льва Николаевича в Питере, и он ошарашивает меня сюрпризом — вручает автореферат своей новой диссертации «Этнос и биосфера» на соискание уче-ной степени доктора — теперь уже географических наук!

Выражаю недоумение каким-то молодежным оборотом вроде «Ну, дает!», а он в ответ восклицает:

— Дорогой мой, разрешите, я вас расцелую!

— За что?

— Вы — первый человек, не спросивший меня, за-чем мне это нужно.

— Но мне же это и так ясно. Коллеги-историки и эт-нографы вас блокируют, не прощают химер и пассионар-ного якобы расизма, значит, нужно усилить формальные права на голос хотя бы в географической науке, где док-торские лампасы тоже в чести.

Защита второй докторской прошла в 1974 г. в тогдаш-нем Ленинградском университете; одним из оппонентов был наш московский географ и знаток Внутренней Евразии Э. М. Мурзаев. Дело было за утверждением присвоенной сте­

517

пени в пресловутом ВАКе. Перед заседанием ВАКа Льву Николаевичу дали прочитать разгромный анонимный отзыв «черного оппонента», в котором он легко опознал «почерк» Ю. Г. Саушкина — его доводы и стиль (впоследствии тот своего авторства и сам не скрывал).



В роли сочувствующего провожаю Льва Николаевича на ректоратский этаж, где заседают 15 членов геолого-гео-графической секции— 12 геологов и 3 географа, абсолют-но чуждые защищаемой проблеме. Чин из приоткрытой двери пробасил:

— Который тут из вас Гумилёв? — и предложил войти. Прозвучало это совсем как «введите» в суде. Полчаса

спусти «подсудимый» вышел ко мне как оплеванный.

— Забодали и закопали. Вопросы задавали глупые и невежественные.

— А Саушкин был?

— Был, но молчал, он же высказал всё в своей чер-нухе.

Как утешать? Все же попытался; помню дословно:

— Что же вы хотите? Чтобы 15дядь— каждый лишь единожды доктор — согласились, что вы любого из них вдвое умнее и хотите стать дважды доктором? Вот они вам и пока-зали...

Забойкотированный ведущими историками и этно-графами (не всеми, конечно, — его авторитетно поддер-живали Лихачев, Руденко, Артамонов и многие другие), Лев Николаевич проявил чудеса находчивости — догадал-ся депонировать свою «непроходимую» вторую докторскую в академическом реферативном журнале Института инфор-мации. Тем самым была открыта возможность заказывать копии с его труда любому желающему. Получились три тома, рублей, кажется, по двадцать, — по-тогдашнему недеше-во, но число заказов вскоре уже превысило все ожидания — счет пошел на многие тысячи! Учение об этносах на кры-льях депонирования полетело по стране!

Появились и отклики. В президиуме большой Академии заволновались, подняли новую волну антигумилёвских пуб-ликаций, распоряжались прекратить такое тиражирование.

Но вскоре времена изменились. Труды Льва Николае-вича стали публиковаться щироким потоком, питерский уни­

верситет обнародовал многострадальную монографию «Эт-ногенез и биосфера Земли». Творчество Гумилёва из зап-ретного плода превратилось в общенародное культурное на-следие. Этот рост известности подтвержден рублем — кни-ги Гумилёва идут нарасхват по удесятеренной цене, с ними не тягаются и моднейшие бестселлеры. А со складов изда-тельств загадочно исчезают чуть не целые тиражи — то ли в интересах спекулянтов, то ли назло автору — в развитие идей-ной полемики.

Перед народом простерся неисчерпаемый океан зна-ний и мысли. Знаний — Бог с ними, они посильны и за-поминающему компьютеру. Но мысль, способная их упо-рядочить, осветить, сделать из них далеко идущие выво-ды, — это уже превышает способности электронной считалки; перед нами достояние гения. Он становится подлинным властителем дум. Читать Гумилёва нужно медленно и долго — это и обогащает, и укрепляет уверенность в могуществе человеческого разума и духа.

А какой интерес вызвали увлекательные лекции Льва Ни-колаевича, в частности выступления с телеэкрана. В них проявился еще один его дар — дар проповедника. Былую экспедиционную подвижность сменило подвижничество лек-тора, вдохновенного и убеждающего пропагандиста своих взглядов. В высокоинтеллектуальных аудиториях Москвы и Питера, Новосибирска и Тарту, в ученейших городках-спутниках столиц, а за рубежом — в Праге и Будапеште звучал голос неукротимого просветителя.

Не всегда были одни овации — встречались и яростные противники. Грехи ему вменялись диаметрально противо-положные — одни обнаруживали в его трудах русофобию, а другие даже антисемитом, хотя Гумилёв всегда выступал прежде всего как патриот России. Идеи славяно-тюркского взаимовлияния ничего общего не имеют ни с каким на-ционализмом и шовинизмом.

Критики и теперь еще точат Гумилёва с позиций мыши, ловят блох и не видят главного, а он учит наблюдать мир с высоты полета орла. Именно так можно оценить и ве-личие всего содеянного им самим.

Зная, как боготворила его маму Марина Цветаева, он и ей не прощал фактического потворства евразийскому ва-

519


рианту терроризма — деятельности любимого мужа как агента советских спецслужб. Но от обсуждения и этой темы он, как правило, уклонялся, как и от осуждения Блока за его не всегда мудрые метания и нелюбовь к Николаю Степа-новичу Гумилёву. Мы глубоко почитаем Волошина, но и тут Лев Николаевич перемалчивал — ему не хотелось об-суждать основания для дуэли своего донжуанствовавшего отца с этим поэтом.

Сам — кровное, но отнюдь не духовное дитя «сереб-ряного века», — Лев Николаевич был далек от его прославле-ния, ныне столь модного и безоглядного. Он не прощал интеллигентам, претендовавшим на роль духовной элиты, что они за своими мечтами и бреднями не предотвратили надвигавшейся катастрофы.

А как не сказать о феноменальной ёмкости его памя-ти! И не только профессиональной — на четырехзначные цифры исторических дат до и после Рождества Христова или экзотические имена Ашурбанипалов и Цинь Шихуан-ди, неслыханных рек, гор и городов. Знал наизусть уйму стихов и целые поэмы.

Он никогда не афишировал своих чисто литературных способностей, хотя техникой и музыкой русского стихо-сложения владел в совершенстве, а мыслей ему тоже было не занимать. Но он понимал, что его выступления в этом жанре будут сочтены претенциозными, на первое место выйдет не учет их действительной ценности, а выявление влияний папы—мамы. Тем не менее в «Советской лите-ратуре» (1990, № 1) была опубликована пьеса Льва Николае-вича в стихах «Волшебные папиросы. (Зимняя сказка)», сочиненная в неволе, но сохраненная в памяти, так ска-зать, по той же модели, что у Солженицына. В питер-ском сборнике «Реквием и эхо» есть три фронтовых пат-риотических стихотворения Льва Николаевича. Прочтите их на стенде — там есть строки:

Опять дорогой русской славы Прошли славянские войска.

Это на Одере в 1945-м.

Куда больше было опубликовано его стихотворных пе-реводов восточных поэтов — в списке фигурируют 15 имен

авторов, чьи отдельные стихотворения, циклы и поэмы были переведены Л. Н. Гумилевым с фарси, бенгали, пер-сидского и других языков.

Но поистине замечателен Лев Гумилёв как создатель совершенно особого научно-художественного жанра, не менее увлекательного, чем приключенческий или детективный. Научные трактаты Льва Николаевича даже на сложнейшие допотопные темы читаются и сегодня как захватывающие романы. На путях синтеза науки и искусства Лев Гумилёв тоже сумел сказать совсем новое слово.

Когда пять лет назад Льву Николаевичу исполнилось 75, нашлись силы, воспрепятствовавшие проведению его чествования в системе Академии наук. У меня остались не оглашенными строки, которыми я хотел завершить свое тогдашнее слово во славу гениального сына двух великих поэтов. Не прозвучали они и в 1989 г. при живом Льве Николаевиче — в дни столетия Ахматовой. Восполню этот пробел сегодня:

Пусть благодарственной осанной Наполнят этот зал слова: СПАСИБО НИКОЛАЮ С АННОЙ ЗА ЛУЧШИЙ СТИХ - ЖИВОГО ЛЬВА!

А. И. ЛУКЬЯНОВ

ПАССИОНАРИЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ НАУКИ И КУЛЬТУРЫ

Известно, что жизнь человеческая измеряется не тем, сколько прожито, а тем, что запомнилось. В этом смыс-ле одной из самых ярких страниц моей памяти являются встречи и беседы со Львом Николаевичем Гумилевым — выдающимся нашим ученым, мыслителем, человеком огромного таланта и постоянного, я бы сказал, азартно-го, научного поиска.

Мы познакомились весной 1968 года. Лев Николаевич приехал тогда в Москву по делам, связанным с литера-турным наследством Анны Андреевны Ахматовой. Задолго до своей смерти она договорилась с сыном, что весь ее архив перейдет в Пушкинский Дом в Ленинграде и будет хра-ниться как единое целое в одном месте. Но, как извест-но, буквально после похорон Анны Андреевны ее наследство стало растаскиваться и распродаваться. Лев Николаевич подробно рассказывал мне о неблаговидной роли в этом деле потомков Н. Н. Пунина, семейства Ардовых и неко-торых других деятелей из литературных и окололитератур-ных кругов. Шла долгая судебная тяжба, в которой судьи становились то на одну, то на другую сторону.

Работая в то время в Президиуме Верховного Совета СССР, я старался помочь Льву Николаевичу, тем более что его позиция была чиста и бескорыстна. Пришлось ве-сти переговоры с Верховным Судом, подключать к делу известных юристов, любителей литературы. Очень боль-шой вклад в решение этого сложного правового конфлик­

522

та внес тогда мой давний друг ленинградский профессор Юрий Кириллович Толстой. И хотя наши усилия натолк-нулись на непробиваемую стену судейской косности и фор-мализма, само это дело еще ярче высветило главное — не-смотря на достаточно сложные отношения с матерью, Лев Николаевич до конца выполнил свой сыновний долг. Жаль только, что в этом его стремлении не было должной по-мощи со стороны литературной общественности, и преж-де всего Союза писателей СССР.



С тех пор наши связи с Л. Н. Гумилевым стали посто-янными. Он много работал, открывал все новые и но-вые пласты истории народов, живших на просторах нашей страны, часто выступал перед учеными и студентами. Популярность лекций Льва Николаевича была невероятной. Я сам был свидетелем такого огромного интереса слуша-Телей, буквально покоренных живостыо и простотой пре-поднесения им самых сложных научных проблем. Древняя Русь и Великая степь, история наших народов представа-ли перед нами в их взаимооплодотворяющем единстве, выпукло и образно, рушились многие окаменевшие кон-цепции и постулаты, десятилетиями повторявшиеся в мо-нографиях и учебниках. Это, конечно, не могло не встретить сопротивления и в академических кругах, и других инстан-циях. И здесь Льву Николаевичу требовалась товарищеская поддержка, поскольку препоны канцелярской науки, а порой и партийно-административные были ничуть не лучше, чем судейские.

Мне не раз приходилось чувствовать все это, связыва-ясь с ленинградскими, да и с московскими чиновничьи-ми структурами по поводу издания трудов Л. Н. Гумилева. Разного рода деятели от науки, сшготившиеся вокруг оче-редного вельможи, не читавшего ни одной работы автора теории этногенеза и пассионарности, умело внушали сво-ему патрону, что «гумилевщина» сродни антимарксистскому идеализму, географическому детерминизму, шовинизму, национализму и т. д.

Это, конечно, угнетало Льва Николаевича, но он не сдавался, работая с поразительной эффективностью и от-метая наветы и интриги. Сын двух крупнейших поэтов России, он был глубоко русским человеком и патриотом

траны. Гумилев не раз говорил, что далек от вся-кой политики, хотя и уважает выводы Маркса и Энгель-са, правда за исключением того, что они писали о Рос-сии. Такое отношение к политике было естественным для узника ГУЛАГа с 14-летним стажем. Однако, вспоминая годы репрессий, Гумилев обычно ограничивался фразой: «да было такое время, когда вожди сажали вождей, сосе-ди — соседей, а ученые — ученых». После этого Лев Ни-колаевич закуривал свой «Беломор» и говорил: «Но это к науке отношения не имеет».




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   37   38   39   40   41   42   43   44   ...   48


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница