С. Б. Лавров и др. Л34 М.: Айрис-пресс, 2007. 2-е изд., испр и доп. 608 с: ил. + вклейка 16 с.



страница37/48
Дата06.06.2016
Размер6.81 Mb.
ТипКнига
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   ...   48

Он был очень грустный, потому что умерла матушка, на носу суд о наследстве, но он мне ничего об этом не говорил (я только со стороны узнавала обо всех этих не-приятностях). Сели мы в парке в открытом кафе за круг-лый столик, нам принесли какое-то жесткое мясо, все было весьма не романтично, но, несмотря ни на что, мне было очень приятно просто находиться рядом с ним. И тут он предложил прокатиться на пароходике по Москве-реке. Я с радостью согласилась.

Сели мы на пароходик; людей было мало — так хоро-шо, уютно, солнышко светит. Я сидела около окошка, и вдруг он — чмок! — и поцеловал меня в щеку. Я вся за­

мерла, а он опять сидит, как ни в чем не бывало. В кон-це концов, приехали опять на Зубовскую площадь. Я его К себе не пригласила, попрощалась с ним, а он очень уди-•ился, расстроился и спросил: «Когда Вас можно навес-тить?» Я ответила: «Не раныые вторника». И он пришел Ко мне во вторник. Тогда уже начался наш настоящий роман. Через некоторое время Лев сделал мне предложе-Ние стать его женой.

Мы договорились, что через какое-то время я приеду В Ленинград. Но раньше середины июня я приехать не могла, Т. к. мне нужно было закончить иллюстрации к книге и сдать работу в издательство. Я хотела ехать не с пустыми руками, а получить деньги, чтобы было с чем начинать новую жизнь. Лев сказал, что тоже должен закончить ра-боту с гранками «Древних тюрок». Поэтому решили, что Я приеду 15 июня.

Он уехал, я скорее принялась заканчивать оформление книжки о какой-то пионерке, которую мне заказали в «Дет-газе». В конце концов, я ее вымучила. Прошел месяц-пол-тора, уже приближается 15июня, а Лев не звонит, не пи-шет. Я подумала, может быть, он передумал, и написала ему маленькое письмецо на открытке, совершенно детское, с вопросом: «Может быть, Вы раздумали жениться?»

Через несколько дней получаю открытку: «Я Вас жду 15-го. Все в порядке. Пол вымыт». Я удивилась: причем здесь пол? Таков был Лев: коротко и точно!

Это было время Ленинианы, подготовки к столетне-му юбилею, и все рисовали Ленина. Я тоже под это дело юяла в Союзе художников аванс 200 рублей (это была тог-да очень большая сумма) и решила назвать будущую работу «Юность Ленина в Петербурге» или что-то вроде этого, в общем, какая-то чушь.

Я получила эти 200 рублей, получила деньги за книж-ку и отправилась в Ленинград. Лёвочка меня встретил на Московском вокзале. Он взял мой чемодан и сумку, снял ремень со своих брюк, просунул его через ручки чемодана и сумки и повесил это сооружение через плечо. Я поду-мала: «Срам какой! Как же мы пойдем так?» — и попро-сила: «Давайте понесем вместе». Но он отрезал: «Так ведь нести легче!» Так с вещами наперевес мы дотащились до

461

трамвая, долго ехали по Лиговскому проспекту, там еще добирались до дома на Московском проспекте, а я все стра-дала оттого, что он нес эти тяжести на ремне.



В то время Московский проспект был еще новым рай-оном, стояли большие сталинские дома, была открытая площадь, на ней Ленин с простертой ручкой, небольшой скверик. Когда мы подошли к дому, Лев сказал: «Вот тут я живу» — и показал свое окно на 6-м этаже. А вокруг окна почему-то все было черное. Я спросила: «А почему же оно такое черное?» — «А это мы так курим». То есть они так страшно курили в открытую форточку, что кирпичи закоп-тились. (Лев курил всю жизнь, до самой смерти, причем очень много и только «Беломор» — просто не выпускал па-пиросу изо рта. Только в последние годы, когда уже силь-но заболел, стал курить меньше.)

Дом назывался «эпохи реабилитанса», то есть был построен специально для реабилитированных. Мы под-нялись на 6-й этаж, в квартиру. Это была малогабарит-ная трехкомнатная квартира с маленькой кухней, в ко-торой обитали милиционер Николай Иванович с женой и сыном Андрюшкой, Павел — «поэт» и страшный пья-ница с женой Раисой, еще какие-то тетки и дети. Они меня встретили настороженно. Я поняла, что там надо себя вести потихоньку и постепенно отрегулировать от-ношения.

Лёвочкина комната была маленькая — 12 метров, уз-кая, но светлая — в окно было видно много неба, но меня поразил какой-то специфический запах. Я понимала, что, будучи доктором наук, он занят только наукой, долго си-дел, но чтобы жить в таких условиях?!

Это была первая за всю жизнь собственная комната Льва, и он был счастлив и горд, что имеет свой угол. Переехать в Москву было невозможно, потому что у него была ра-бота в Ленинградском университете; из Эрмитажа его пе-ревели в экономико-географический институт при универ-ситете и сказали: «Вы не отказывайтесь, Лев Николаевич!» А Льву что? Ну, пусть география. И он начал читать сту-дентам курс исторической географии; его лекции пользо-вались большим успехом. Еще одной отдушиной для него было Географическое общество, где он был председателем

462

секции этнографии, организовывал семинары и выпуск научных сборников.



Но вернемся к моему приезду. Когда мы пришли в квартиру, там в кухне почему-то сидел друг Льва Василий Абросов. Он был очень симпатичный, но без руки, а лицо уже немножко обрюзгшее. Жил Вася в Великих Луках, но частенько приезжал в Ленинград. Он сделал важные от-крытия по гетерохронности увлажнения Каспийского бас-сейна, они написали со Львом несколько совместных ста-тей. Позже Вася написал книгу «Балхаш». Лев хотел по-мочь ему с публикацией, то есть позвонить президенту Географического общества Станиславу Викентьевичу Калес-нику, который очень уважительно относился ко Льву. Но Вася вдруг начал рьщать и кричать: «Нет, не звони. Толь-ко не ты! Только не ты!» Видимо, Василия Никифоровича запугали и соответственно настроили: если Гумилев будет за него хлопотать, то будет плохо. Лев очень удивился, ибо чистосердечно хотел помочь: позвонить, соединить с пре-зидентом общества и рассказать о значимости книги Абро-сова, потому что С. В. Калесник высоко ценил знания Льва Николаевича и его мнение.

А тогда, в день моего приезда в Ленинград, Васю мы уложили спать на полу, на каком-то матрасе, а сами легли на старом диване. Утром Лев ушел в университет, Вася уехал, а я завязала лицо платком, поставила лестницу и начала по-сыпать в углах, за карнизами, плинтусами и обоями каким-то порошком от клопов. В течение недели старый диван я выбросила и купила новый. И постепенно начала все обновлять: самодельные книжные полки, которые были сколочены гвоз-дями, как у Робинзона Крузо, заменили на застекленные настоящие. Сделали косметический ремонт, поставили два кресла, кругленький столик. Все обновилось, и стало как-то легче дышать. Я постаралась устроить в комнате некий уют. Льву это все нравилось, он стал много писать за своим боль-шим старинным письменным столом, купленным в комис-сионном магазине.

Нас начали посещать некоторые знакомые Льва, на-пример Гелиан Прохоров (это был его главный ученик) и его жена Инна. Лев в свое время очень их любил. Но поз-же Гелиан начал ему почему-то грубить, перестал быть вни-

463


мательным, отказался быть продолжателем идей Льва — ви-димо, его тоже о чем-то предупредили, а может, и завер-бовали. Лев называл это «гусиным словом». «Какое-то гу-синое слово людям говорят, и они сразу отходят от меня». Про это «гусиное слово» ему признался только Володя Ку-ренной. Он был архитектор, строитель, приехал из Сред-ней Азии, был со Львом несколько раз в экспедициях, по-том стал преподавать в строительном институте ЛИСИ. Во-лодя рассказал, что его вызвали в Первый отдел института и сказали: «Вы, кажется, теорию Гумилева читаете студен-там, так извольте это прекратить, а то вам придется уйти из ЛИСИ». Это был единственный человек, который при-знался Льву Николаевичу, что его вызывали. Остальные просто грубили, и поэтому приходилось расставаться. Лев говорил: «Ложь я не переношу».

Тот же Гелиан, к примеру. Когда через некоторое вре-мя после моего переезда в Ленинград, уже в 1968 году мы пошли расписываться в ЗАГС, Лев пригласил Гелиана Про-хорова быть свидетелем, а еще одного своего знакомого и соавтора по статье А. Алексина как второго свидетеля — для резерва, а я пригласила свою подругу — художницу Нику Моисееву. Мы прождали в ЗАГСе очень долго, Гелиан так и не появился, свидетелем пришлось выступить Алексину. А когда мы вернулись домой, то увидели, что Гелиан си-дит в комнате. На недоуменный вопрос Льва он сказал: «Я не люблю оставлять расписки». Что-то такое он успел, видимо, шепнуть и Нике, потому что она после этого со-бытия стала меня избегать и даже не захотела встретиться, чтобы взять забытый у нас кошелек.

За Львом Николаевичем постоянно был негласньга надзор органов. В той коммуналке на Московском про-спекте жил милиционер Николай Иванович, которому было поручено присматривать за Львом. Но он, слава Богу, по натуре своей был человек добрый и, исполняя свою службу, при этом добродушно советовал: «Ты, Лев Николаевич, бумажки-то со стихами рви, в уборной не оставляй!» Во время обострения советско-китайских отношений спраши-вал Льва: «Что ты там пишешь, Лев Николаевич? Это за Китай или против?» — «Да, против, Николай Иванович». — «Ну, тогда больше пиши!» Доброта его и погубила: он по-

464


алел немца-туриста, который на улице Питера торговал олготками, не задержал его, а на него самого потом до-сли и выгнали из милиции. Он начал еще больше пить, ена его запилила, и однажды он пошел на чердак и там овесился.

В целом же, несмотря на внешние неприятности и товые тяготы, мы были тогда очень счастливы в этой аленькой комнатке, потому что любили друг друга, и нам ыло очень хорошо и легко вдвоем. Да и окружение в этой ммунальной квартире все-таки было очень хорошее, доб--желательное. Еще до меня соседки помогали Льву с хо-"йственными делами, а он любил возиться с ребятами. авел — поэт, здоровый детина, но, к сожалению, пья-ца, все время писал какие-то стихи и давал Льву читать; н же по дружбе сколотил Льву книжные полки.

Прожили мы вместе в этой маленькой комнате семь (а Лев — семнадцать), и в один прекрасный день к нам ишел изумительной красоты старый монгол. Это был адемик Ринчен, он занимался этнографией степных на-одов, прекрасно знал языки, они со Львом вели науч-переписку. Будучи проездом в Ленинграде, Ринчен :етил Льва Николаевича. На нем был роскошный си-ий халат, подпоясанный поясом с серебряными бляха-в шапке из черно-бурой лисы. Его сопровождал ка-й-то человек, по всей видимости, стукач. Он увидел нчена в экзотическом наряде в метро, прицепился с спросами, проводил его до самых дверей Льва Никола-ча, а вслед за академиком и сам просочился в кварти-Но дело не в этом. После посещения Ринчена к нам ишла дворничиха и сказала: «Не хотите ли сменить ком-на ббльшую, но тоже в коммуналке?» Видимо, со-ствующие органы решили, что неудобно Гумилеву жить < этой берлоге, если к нему ходят такие важные гости. гдложили комнату на Большой Московской, в доме около адимирского собора. С одной стороны от нас был му-Достоевского, а с другой — дом, где прежде жил Чер-шевский. Лев тогда говорил: «Ну, теперь я живу меж-двумя каторжниками». Там уже было просторнее, да и сположение в центре города Льву нравилось, хотя были гсвои минусы.

465


В этой коммунальной квартире нашим соседом стал тюремный служащий. Жил он с семъей, а свои обязанно-сти по отношению ко Льву исполнял более рьяно, нежели милиционер Николай Иванович, но тоже страшно пил. В той комнате постоянно, в наше отсутствие, проводили «шмоны», искали что-то в бумагах. Лев, зная их повадки и уже разозлившись, однажды написал записку: «Началь-ник, когда шмонаешь, книги клади на место, а рукописи не кради. А то буду на тебя капать!» — и положил в ящик письменного стола. Записка примерно такого же содержа-ния лежала в его письменном столе и в моей московской квартире, куда мы переезжали каждый год на лето (а зи-мой, соответственно, квартира была ненаселенной и по-сещалась «заинтересованными товарищами»).

Из жизни в Ленинграде мне особенно запомнились наши многочисленные поездки по пригородам Ленинграда. Прямо под нашим домом останавливался автобус, и почти каж-дую субботу или воскресенье мы на него садились и ехали в Царское Село или в Павловск. Ездили мы и в Гатчину, в церковь, где вел службу отец Василий (Бутыло), кото-рый многие годы был духовным отцом Льва Николаеви-ча. Лев очень любил церковное пение. У нас дома было много грампластинок с записями православных песнопе-ний, и Лев их с удовольствием слушал. В некоторые празд-ники, особенно на Пасху и в Рождество (уже в последние годы жизни Льва, когда идти в храм ему было тяжело), я готовила праздничный стол, зажигала свечи и включала какую-нибудь из этих пластинок. Было так торжественно и возвышенно.

В театры мы ходили часто, особенно на балеты. Наш друг Савелий Ямщиков, искусствовед и реставратор, был женат на известной прима-балерине Мариинского театра Валентине Ганибаловой, поэтому мы с большим удоволь-ствием пересмотрели множество спектаклей.

А в те первые мои ленинградские годы мы совершали чудесные долгие прогулки по паркам, которые произво-дили на меня даже ббльшее впечатление, чем самые наи-лучшие и красивейшие спектакли. Когда мы со Львом гу-ляли, он непрерывно рассказывал об истории, читал стихи,

466

и делал это превосходно. Мне, как художнице, хотелоеь мир созерцать, смотреть на все вокруг и любоваться. Я ему говорила: «Лёв, ну подожди, посмотри, какая красота, тебе же надо передохнуть». Ответ был: «Ничего, я не устаю. Я отдыхаю таким образом». И продолжал рассказывать об истории.



Вероятно, во время этих бесед он размышлял над своими концепциями, что-то сопоставлял, проверял — мозг у него работал все время, как мотор. Однажды он мне сказал: «Я чувствую себя как объевшийся человек: меня распира-ет, я должен с кем-то поделиться мыслями. Понимаешь, у меня все в голове, мне скорее нужно все изложить в книгах». Единственное, что он успел написать в лагере между тяжелыми работами — это книга «Хунну». Писал на листочках, которые ему приносили зеки. Так как он был человек уже очень больной (у него началась язва двена-дцатиперстной кишки), его часто освобождали от работ, и он мог писать. У меня сохранились четыре тетрадки (вернее стопки листочков, подобранных по цвету — зеленые, ро-зовые и т. д.), в которых мелким почерком, буквально бисером, были сделаны записи. Причем все это написа-но так чисто и четко, как будто он с чего-то списывал. Во время второй посадки 1949-56 годов книги у него были — тогда уже разрешали присылать. Ну и, конечно, выруча-ла феноменальная память, благодаря которой у него была колоссальная подготовка.

В Бежецке, еще в детстве, Лев впитывал в себя все, что прочитывал. Там была прекрасная городская библиоте-ка, да и бабушке много книг удалось перевезти из имения; Лев их все прочитал. Память у него, как я уже писала, была фантастическая. Еще когда он не мог сам читатъ, бабушка читала ему вслух Шекспира. И Лев страшно ув-лекся, он запоминал имена всех королей и герцогов. Когда мы гуляли, он часто мне говорил: «Хочешь, Наталия, я тебе перечислю всех королей по династиям». Но я отма-хивалась: «Бог с тобой, зачем мне все это». — «Нет, я тебе расскажу». И перечислял бесконечные английские или французские имена. Всемирную историю Лев знал досконально, голова у него была пропитана всем этим. Плюс к этому он ведь и языки знал. Не скажу, чтобы

467

блестяще, но с французского он мог свободно перево-дить и разговаривать; знал немецкий, совсем неплохо — персидский и таджикский, а казахский понимал. Когда он сидел в лагере, там было много людей разных нацио-нальностей и разных вероисповеданий, он общался с ними, ему это было интересно и давало богатый материал для анализа. Как народы общаются между собой, какие у них обычаи и какая культура? В чем между ними разница? Почему одни уживаются с соседями, а другие нет? Он говорил, что важно находить комплиментарность. Если есть комшшментарность народов друг к другу, то надо ее сохранять, поддерживать. А если ее нет, но народы во-лею судеб живут рядом, то лучше жить порознь, но в дружбе.



Этим-то и ценно евразийство, к которому Лев Нико-лаевич уже потом пришел, досконально изучив историю народов, проживавших на территории Российской импе-рии, а затем Советского Союза. Он хорошо знал труды основателей евразийства, живших в эмиграции. Он пере-писывался с Георгием Вернадским, с Петром Николае-вичем Савицким они были в дружбе (в какой-то момент даже встретились в Чехословакии), но Лев Николаевич в евразийство привнес свои открытия — теорию этногене-за, понятие пассионарности, как движущей силы истори-ческих процессов.

* * *


Во время наших долгих прогулок по пригородам Ленин-града Лев рассказывал не только о серьезном, а мог и по-смеяться, и анекдот рассказать. Вообще он был очень смешливым человеком, очень веселым. Он никогда не вспоминал свои лагеря и связанные с ними трагические моменты. Но мне известно, конечно, несколько таких трагических случаев из его жизни.

Однажды в Норильске он спускался в шахту; там была не лестница, а какие-то деревянные балки, какие-то «паль-цы», которые шли в шахматном порядке, через один. И вдруг у него на голове погас фонарь, он завис неподвиж-но, не видя, куда наступить дальше. Некоторое время про-

468

стоял так, а потом решил ступить наобум, и только стал спускать ногу, как фонарик, слава Богу, зажегся, и он в последний момент увидел, что балки нет, и нога его сту-пает в пустоту. То есть он мог упасть и разбиться, и только счастливая случайность его спасла. Этот рассказ произвел на меня очень тяжелое впечатление.



Потом он рассказывал, как его спас А. Ф. Савченко, бывший строитель, который сидел с ним вместе, — очень сильный и властный человек. Они со Львом довольно долго были в одном лагере и находились вместе с урками (вообще это было довольно редко, когда их смешивали с политиче-скими, но тогда было именно так). В бараке завязалась ка-кая-то драка. Один урка был сильно пьян и пошел на Льва с топором. Он замахнулся, чтобы ударить, но тут Савчен-ко подскочил и выбил топор из его рук и спас Льва. Такую вот историю он мне рассказал, и Алексей Федорович в сво-их воспоминаниях тоже об этом пишет.

Но рассказывал и смешные истории. В лагере был один молодой человек, совсем простой, работал вроде бы , маляром. Он очень любил Льва Николаевича и все время говорил: «Я знаю историю на 90%, а Лев Николаевич — остальные 10». Часто Лев устраивал в бараке лекции для своих соседей, рассказывал им об Иване Грозном и дру-гих исторических персонажах, а все его разинув рот слу-шали. И однажды этот молодой человек вдруг говорит: «Ну, это все ерунда. А вот я знаю на 90% болыие Льва Нико-лаевича». Ему говорят: «Ну, скажи тогда, Лешка или Васька (не помню точно, как его звали), то-то и то-то». А он отвечает: «Ну, это как раз те 10%, которые знает Лев Николаевич». Вот это он всегда с большим весельем вспо-минал. Позже, уже в Ленинграде этот парень у нас по-явился и даже покрасил балкон масляной краской, кото-рую где-то добыл бесплатно.

Еще Лев много раз рассказывал о Н. А. Козыреве. Ни-колай Александрович Козырев — известный астрофизик, занимавшийся кроме прочего теорией времени. Они встре-тились с Лёвочкой в лагере. Козырев был тогда уже кан-дидат наук, а Лев — еще только студент III курса, но знания Льва уже тогда были таковы, что они могли легко общаться,

469


им было интересно друг с другом, и они очень подружи-лись.

Но когда Лев сказал, что открыл явление пассионар-ности и хотел рассказать об этом, то Козырев сразу пе-ребил его: «А я тоже сделал открытие. Я открыл, что такое время». И Льву показалось, что это было сказано в за-пальчивости, от обиды: вот, мол, какой-то мальчишка-студент открыл пассионарность, а я что? Я думаю, что Лев тогда ошибался. Николай Александрович, видимо, действительно тогда всерьез думал на эту тему. Ведь это очень сложно — понять, что такое время. Никто не мог этого объяснить ни с физической, ни с исторической точки зрения.

В 1943 году в Норильске, когда у Льва кончился срок и его оставили там на поселении, а Николай Александро-вич еще отбывал срок, они жили вдвоем в палатке за пре-делами поселка, на склоне горы и выполняли какие-то задания, видимо, по геологии. В один прекрасный день палатку, в которой они жили, вдруг начало страшно тря-сти, как во время землетрясения. Слышны были тяже-лые шаги вокруг палатки, как будто слон ходит. Но ког-да они выходили, никаких следов вокруг палатки не об-наруживали. Снег идет, и все спокойно. Так повторялось довольно долго, и это было неприятно и раздражало.

Однажды Николай Александрович поднимался по тропе вверх, к палатке и вдруг почувствовал, что его кто-то взял за плечи и толкнул на торос. (А он был человек очень тренированный, сильный, настоящий спортсмен.) Во время падения у него сломались два ребра, боль была дикая, он еле дотащился до палатки. И тут Лев говорит: «Это Ал-баст». Ведь он изучал этнографию и верования разных народов. Он знал, что шаманы северных народов совер-шают заклинания над потусторонними силами. В Сиби-ри и Средней Азии был известен дух по имени Албаст. Лев стал лечить Николая Александровича и помог ему быстрее выздороветь. (Надо сказать, что у Льва было очень силь-ное поле рук, он мог даже кровь заговаривать. Но как он это делал, никогда не признавался.) Но странные явле-ния вокруг палатки продолжались, и терпению их пришел конец, нужно было что-то делать с этим Албастом. И вот г в очередной раз, когда начались шумы и трясение, Лев за-I говорил на разных языках, уговаривал Албаста оставить их I в покое. И когда он дошел до персидского — вдруг все I прекратилось, наступила полная тишина. [ Спустившись однажды вниз в поселок и разговаривая с і местными аборигенами, Лев рассказал об этом случае. Его I спросили: «А вы палатку-то где поставили?» — «Вот там-то». — > «Да вы что? Вы ведь на самой дороге поставили, где ходят \ наши духи. Надо было поставить в стороне. А то вы ему ход загородили!» Так вот все и объяснилось. Палатку они і после этого, конечно, переставили. |. Уже позже, после 1956 г., когда Льва выпустили пос-( ле второго срока, они с Козыревым встретились в Ленин-, граде. Сохранилась их совместная фотография, сделанная I на ленинградской улице. Лев на ней выглядит очень мо лодо. Вообще есть много раз подтвержденное наблюдение, ! что после отсидки и возвращения из лагеря люди как-то [ очень молодели, выглядели на несколько лет моложе, а г потом, постепенно снова возвращались к облику, соответ-I ствующему их возрасту. Вот и Лев после лагеря, когда І отмылся, побрился — выглядел лет на 27. Это очень хо рошо видно на фотографии.

I Характер у Льва Николаевича был замечательный. С I ним вообще было хорошо и легко. Он был деликатный 6 человек с идеальным характером, но твердый в принци-I пиальных вопросах науки. И это притом, что у него была I такая тяжелая жизнь.

|. Его обижали с самого рождения, он был недолюбленный | ребенок, практически брошенный своей матерью. Он ни | от кого, кроме бабушки, не видел тепла. Он как-то ска зал мне: «Кроме тебя и бабушки, ко мне никто так хоро-I шо не относился».

| Ему хотелось от людей внимания, чтобы к нему по человечески, тепло относились. И когда кто-то проявлял I такое отношение, Лев бывал этому очень рад и всячески I старался ответить добром. Он очень дорожил моей лаской. [ Иногда, если он ложился спать раньше, я его благослов-[ ляла и целовала в лоб. А он всегда говорил: «Спасибо». | В нем было столько детского!

| 471


Мы никогда с ним не ссорились. Всего один раз он на меня заворчал. Это случилось по поводу его работы. Лев Николаевич ведь все тогда дома работал — читал, пи-сал, правил гранки. И большим ударом для него стал от-каз его постоянной машинистки, которая всегда перепе-чатывала его тексты. Я решила тогда сама научиться пе-чатать. Купила за 75 рублей у своей соседки в Москве старую пишущую машинку «Континенталь». Это была большая, железная машинка начала XX века (сейчас она в Ленин-граде). Я напечатала на ней всю вторую докторскую дис-сертацию Льва Николаевича «Этногенез и биосфера Зем-ли». С большими трудами, с потом и кровью вся работа была напечатана.

Лев работал постоянно, иногда он хотел что-то поправить в тексте и просил допечатать 2—3 строчки, а потом вклеи-вал их в готовую машинопись. Но я была в тот момент чем-то занята на кухне. Он вспылил. Я говорю: «Ну, я же не стерва, я сейчас напечатаю». Он извинился и по-целовал меня.

За то время, пока мы были с ним вместе — то есть за 25лет, он написал все основные свои книги, кроме на-писанных раньше «Древних тюрок» и «Хунну». Все остальные книги он уже при мне написал, то есть буквально выва-лил их из головы. У него все время было стремление ра-ботать, работать, работать. И это его больше всего радо-вало.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   ...   48


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница