С. Б. Лавров и др. Л34 М.: Айрис-пресс, 2007. 2-е изд., испр и доп. 608 с: ил. + вклейка 16 с.



страница28/48
Дата06.06.2016
Размер6.81 Mb.
ТипКнига
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   48

Комплиментарность же римско-германского суперэт-носа с восточными соседями была отрицательной39. Мон-голы принимали православие, ислам или буддизм, но не католическую религию. Это был не поиск выгоды, а сим-патия, лежащая в сфере подсознательного, природного. Комплиментарность русских и монголов поддерживалась и веротерпимостью «оккупантов». Чингисхан провозглашал это так: «Уважаю и почитаю всех четырех — Будду, Мо-исея, Иисуса и Магомета — и прошу того, кто из них в правде наибольший, чтобы он стал моим помощником»40. Но это, так сказать, теория, а практика была закрепле-на указом Менгу-Тимура: «На Руси да не дерзнет никто посрамить церквей и обижать митрополитов и подчинен-ных ему»41. Резюмируя эти многочисленные доказатель-ства веротерпимости, Э. Хара-Даван писал: «Ханы выда-вали русским митрополитам золотые ярлыки, ставившие церковь в совершенно независимое от княжеской власти положение»42.

Комплиментарность поддерживалась и невысоким эко-номическим гнетом. Русь платила дань, платила ее долго

и исправно. Но в капитальном исследовании С. М. Каш-танова показано, что она составляла в XIV в. — 5000 руб., а в XV в. — 7000 руб. в год. Это — огромные по тем вре-менам деньги, ибо на 1 руб. можно было купить 100 пу-дов хлеба. Да, конечно, князья предпочли бы, чтобы эти суммы оседали у них, а не уплывали в Орду. Но если раз-делить их на пятимиллионное население тогдашней Руси, то на душу приходится всего 1/1000 руб. в год, т. е. 1,6 кг хлеба. В. Кожинов уточняет: подушная подать была" боль-ше, поскольку указанные суммы предназначались лишь для монгольской власти43. Существует мнение, что годовая дань на душу населения в современном (конец 80-х гг.) исчис-лении составляла всего один-два рубля. Князь Симеон Гордый (сын Ивана Калиты) добровольно жертвовал равную всей дани сумму на поддержание Константинопольской епархии44.

В. В. Бартольд писал, что, несмотря на произведенные монголами опустошения, первое время существования Мон-гольской империи было временем экономического и куль-турного расцвета для всех областей, которые могли вос-пользоваться последствиями широко развившейся при монго-лах караванной торговли и более тесного, чем когда-либо прежде, культурного общения между Западной и Восточ-ной Азией45.

Стоит сказать и еще об одном моменте, уточняющем понятие «иго», и существенно уточняющем. Почему-то никто не ставил вопрос о географическом ареале ига, а вопрос этот чрезвычайно важен. Была ли тогдашняя вся Русь под игом? Современный исследователь Э. Кульпин расценивает известную нам историю «веков ига», как ис-торию 1/10 населения тогдашней Руси, а именно той ее части, которая была сосредоточена вокруг городов и как бы зависала в лесных ареалах, где от одного пашенного участка до другого могло простираться в среднем 10-20верст46.

Конечно, все было отнюдь не идеально и благостно, речь идет лишь о самьгх общих и длительных тенденциях внутри ареала. Были бедствия, огромные бедствия и разорение, и все-таки не «погибель Русской земли». Е. Шмурло писал, что нашествие Батыя сильно обезлюдило Русскую землю.

345


Известно, что в Торжке татары перерезали всех жителей; в Козельске — не только все взрослое мужское население, но и женщин с детьми; в Южной Руси, взяв и сжегши Переяславль, половину жителей перебили, а другую — увели в плен; в Киеве от всего города осталось не более 200 до-мов и т. д.47.

Поэтому «симбиоз» нельзя воспринимать как некую особую любовь русских к монголам. Сам Л.Н. писал, что без монголов они обошлись бы с удовольствием, так же, как и без немцев. Более того, Золотая Орда была так далека от главного улуса и так слабо связана с ним, что избав-ление от «татарского ига» после смерти Берке-хана и усо-бицы, возбужденной темником Ногаем, было несложно. Но вместо этого русские князья продолжали ездить кто в Орду, а кто в ставку Ногая и просить поддержки друг против друга48.

Все меняется после 1312 г., когда уже мусульманский суперэтнос овладел Причерноморьем и Поволжьем. Как утверждал Л.Н.: «Великороссия, чтобы не погибнуть, вы-нуждена была стать военным лагерем, причем былой сим-биоз с татарами превратился в военный союз с Ордой, ко-торый продолжался более полувека — от Узбека до Ма-мая»49.

Узбек, правивший в 1313—1342 гг., выдал свою сес-тру за московского князя Юрия Даниловича — внука Алек-сандра Невского, которая при крещении получила рус-ское имя Агафья. Хан Джанибек (1342-1357) дружил с одним из главных религиозных деятелей Руси (позже — мит-рополитом) Алексием. Кстати, он вылечил жену Джа-нибека от тяжелой глазной болезни50. Юрий Данилович жил в Орде два года, приобрел расположение хана, по-лучил от него ярлык на великое княжение. Он был пер-вым, кто от имени Московского княжества подписал международный договор.

Итак: «симбиоз» или «иго»? «Симбиоз» — всего лишь обозначение, данное этому феномену Л. Гумилевым, а оценка (идея) была высказана куда раньше евразийцами. В 1926 г. они формулировали ее так: «Прежняя разгра-ничительная линия между русскою и азиатско-языческими культурами перестала ощущаться потому, что она просто

исчезла: безболезненно и как-то незаметно границы Рус-ского государства почти совпали с границами Монгольс-кой империи, и не от кого стало с этой стороны защи-щаться»5'.

Неужели стереотип «ига» реально отбросить? Конечно, нет. Велика сила и устойчивость стереотипов, велико и число противников концепции Л.Н. Только надо понять, что спор идет скорее по форме, чем по сути: сначала необходимо определить само понятие «иго».
10.3. ГЕОПОАИТИКА КУАИКОВСКОЙ БИТВЫ. СТАНОВАЕНИЕ СУПЕРЭТНОСА

Я считаю, что в Куликовской битве родился русский этнос. 8 сентября 1380 года на Куликовом поле сра-жались уже не владимирцы, моск-вичи, суздальцм, тверичи, смо-ляне. Не представители разобщен-ных междоусобицей княжеств — но русские, великороссы, совершен-но осознанно шедшие защищать свой мир и свое отечество, свой культурно-философский смысл бытия.


Скифский, гуннский и монголь-ский периоды общеевразийской истории были продолжены пери-одом русским.

П. Савицкий

В 1980 г. отмечалось 600 лет со дня Куликовской битвы. В потоке публикаций была и статья Л.Н., как мне кажет-ся, лучшая в его жизни, кристально четкая по логике и в то же время очень эмоциональная. Начиналась она весь-ма необычно: «Генуэзские купцы, которые весь XIV век держали в экономической завйсимости Византию и сделали

347


своим теплое Черное море, серией территориальных захватов оказались у нас на юге — в степи»52. Какая здесь связь: генуэзские купцы и Куликовская битва?

Три силы у Л.Н. играют главные роли в геополитике конца XIV в: во-первых, нарождающийся западноевропей-ский этнос, его авангардом была активная купеческая бур-жуазия, которая лишь ждала гибели ослабленной Визан-тии. Проводником ее влияния у нас на юге была Генуя53. Во-вторых, молодая Османская Турция; и в-третьих, ос-лабленная Золотая Орда, где в 1359 г. началась внутрен-няя междоусобица — «замятия», и за 20 лет сменилось бо-лее 20 ханов! Русь и Литва были лишь «кандидатами на су-перэтнос».

В 1312 г. после государственного переворота в Сарае царевич Узбек объявил ислам государственной религией. Из степного хана кочевой Орды новый властитель стано-вится завоевателем-султаном. Как указывал Л.Н., конфес-сиональные перемены означали изменение политического курса на суперэтническом уровне. Нагнетание ситуации длилось до 1340-х гг., когда какой-то рок в один-два года лишил три восточноевропейских центра вождей и прави-телей: в Литве умер Гедимин, в Сарае — Узбек, а в Мос-кве — Иван Калита. Стало ясно, что надвигается новый тур взаимной неприязни, вражды54.

Нажим на Русь шел по всей линии противостояния, линии «раскола цивилизаций». Опасность исходила не от Золотой Орды. Угрозой № 1 был Запад — ганзейские куп-цы с их монополией торговли на Севере, а параллельно — агрессия Ливонского ордена. Еще опаснее был Юг, отку-да исходила генуэзская агрессия, заключавшая триаду: куп-цы-воины-католицизм55. Линия «раскола цивилизаций» была давно нарушена Западом, резко отбросившим ее на восток. Во второй половине XIII — начала XIV в. она сдви-нулась с Западной Двины и Западного Буга на 600-800 км до Верхней Волги и Оки56. Еще резче был удар на Юге — главном направлении натиска на Русь. Запад наступал с юга! Вот почему и начал Л.Н. свой рассказ о Куликов-ской битве.

С конца XIII в. генуэзцы, не без борьбы, становятся на Черноморье полными хозяевами. В 1266 г. они покупают у

татар Феодосию, основывая знаменитую колонию Кафа, а в начале XIV в. обосновываются в Керчи и Херсонесе. Венецианцы в то же время утверждаются в Сугдее (Судак). Это значит, что на юге «линия раскола» откатилась на восток еще дальше — от Адриатики до Черного и даже Азовского побережья, т. е. на 1500 км57. Здесь генуэзцы столкнулись с монголами Джанибека, против которого в 1345 г. папой был объявлен крестовый поход. Таким сложным и мрач-ным для Руси был геополитический «расклад» середины XIV в.

С кем же все-таки встретилась она на поле Куликовом и почему, обреченно-пассивная до тех пор, вдругстала пас-сионарной? Воевала она с крымским темником Мамаем*. Он не был Чингизидом, поэтому и не мог стать ханом; ав-торитет его в Золотой Орде был невелик. Г. Е. Грумм-Гржи-майло называл его узурпатором58.

Как указывал Л.Н., Мамай опирался на союз с Запа-дом, главным образом с генуэзскими колониями в Кры-му, и это оказалось решающим в дальнейшем ходе собы-тий59. Союзником Мамая стал и Ягайло — литовский князь. Это был союз под эгидой Запада, союв для превращения Руси в колонию генуэзцев. На их деньги Мамай покупал наемников (в его корпусе были не только и не столько монголы, сколько остатки половцев, алан и других). Им он продавал права на торговлю, военные поставки, ра-боторговлю.

Л.Н. утверждал, что постепенно Мамаева орда пре-вратилась во «всеразъедающую химеру». Под последней Гу-милев понимал такое состояние социального организма, когда насильственное сожительство двух и более этносов не ведет ни к чему положительному ни в каком направле-нии, а лишь создает перегрузки системы при полной рас-согласованности составляющих ее элементов60.

Русь сражалась на поле Куликовом «вовсе не с Золо-той Ордой», а с Мамаевой ордой, которая кардинально отличалась от первой. Лучшим и самым очевидным до-казательством этого было то, что радостную весть о победе

* Его называли темником, т. к. первоначально он командо-вал тьмой — десятью тысячами воинов.

349


окраины»; первое крупное издание его стихов появилось лишь в 1988 г. в Тбилиси в издательстве «Мерани». Л.Н. знал о нем заранее от составительницы и автора очень хорошей биографии Н. С. — Веры Лукницкой, вдовы много раз поминавшегося нами Павла Лукницкого. В 1990 г. в Кишиневе появилась толстенная книга «Николай Гумилев. Золотое сердце России». Ее заключала интереснейшая «Семейная хроника», написанная Орестом Высотским — вторым сыном Н. С.

Впервые за долгие годы устроена его личная жизнь, впервые Л.Н. окружен заботой дома и не должен думать о быте. На работу он ходит редко: в статусе «с. н. с.» это и не требуется. Ходит в основном на «защитные» ученые советы, делает это с удовольствием, очень благодушно, по-хорошему расслаблено. Здесь уже нет «злых людей»; бороться стало просто не с кем. А эффектно выступить на защите всегда приятно, чтобы потом с удовольствием посидеть на кафедральном микробанкете. Геофак стал для него поистине «экологической нишей».

Но в 1973 г. эта благодать была временно нарушена самим Л.Н., вздумавшим стать «дважды доктором». Он пред-ставил свою диссертацию «Этногенез и биосфера Земли» на географический совет. Идея неплохая, оппоненты со-лидные: известный исследователь Средней Азии профес-сор Э. М. Мурзаев (Москва), заведующий кафедрой физиче-ской географии Пединститута им. А. И. Герцена профес-сор А. М. Архангельский и биолог профессор Ю. П. Алтухов.

Защита прошла хорошо, даже красиво, но вот в ВАКе начались неприятности, оттуда пришел отзыв «черного оп-понента» с огромным количеством замечаний. Последовал вызов «на ковер» в Москву. Тогда еще был жив мой шеф — декан геофака профессор Б. Н. Семевский; не помню поче-му его не было в городе, и нам, довольно молодым в ту пору коллегам Л.Н., пришлось помогать ему в редактировании ответа «черному». Мы думали не столько о сути ответов; сколько о форме: не сорвался бы Л.Н. в столице, не стал бы спорить «на всю катушку»... И как в воду глядели — сорвался! В ответ на нелепый в эпоху интеграции наук вопрос: «А кто же Вы все-таки: историк или географ?», наш «подзащитный» наго-ворил много лишнего и был провален. В Ленинград вер­

350-51

нулся смущенный и несколько виноватый; не столько из-за печального итога, сколько из-за того, что не выполнил обе-щания держаться «в рамках»...



Надо честно сказать, что, когда мы работали над от-ветом, я впервые всерьез познакомился с авторефератом Л.Н. и пришел в ужас — так небрежно он был написан и оформлен. Удивление вызывал и «ваковский номер» спе-циальности: 07.00.10— «история науки и техники». По-чему «история науки»? Теория этногенеза — это сама на-ука. Увы, спросить сейчас некого. Благодушие и некото-рая расслабленность подвели Л.Н., да, впрочем, он не сильно горевал по этому поводу.

Однако признание приходило к нему независимо от этих «деталей», а может быть, и потому, что люоят у нас оби-женных. К Л.Н. шли потоками письма со всех концов страны и из-за «бугра» от знакомых и незнакомых людей, каким-то чудом прослышавших о Гумилеве. На ленин-градском ТВ был организован цикл его лекций, который слушали наши студенты и аспиранты, а Л.Н. витийство-вал у карты с указкой, без всяких шпаргалок, все на па-мять — даты, имена, названия. Все это он делал радост-но, это была его стихия.

В 1985 г. вышел на защиту Константин Иванов — его самый близкий ученик. Тема его диссертации — «Эко-лого-географическое исследование сельскохозяйственно-го населения Нечерноземной зоны РСФСР», — на пер-вый взгляд, имела мало общего с теорией Л.Н. Но это только на первый взгляд. На самом же деле исследовал-ся механизм связи сельских популяций Архангельской об-ласти с «кормящим ландшафтом», т. е. это была типич-но «гумилевская тема», доказывающая прикладные воз-можности теории Учителя. Вместе с тем К. Иванов показал себя как верный помощник при подготовке работ Л.Н. В 1987 г. он редактировал книгу Гумилева «Тысячеле-тие вокруг Каспия», которая вышла через четыре года в Баку. С очными учениками Л.Н. не очень-то повезло: один из них — В. Ермолаев защитит диссертацию* поздно, в 1990 г., а другой, будучи уже в высоком звании, говорят,

* «Этногенез и социальная география городов России».

353

в ответ на слова учителя, что он-то и продолжит дело Л.Н., сказал: «Своих дел хватает...»



«Устроенность» и признание Льва Николаевича дают ему возможность больше работать за письменным столом куда больше, чем раньше: за 1970-1975 гг. число статей (не считая их переводов за границей) перевалило за сорок. Радостью были переводы «Поисков вымышленного цар-ства» за рубежом — в 1973 г. в Польше, а в следующем году в ЧССР, где книгу Л.Н. перевел Иван Савицкий — историк, сын «того самого» П. Савицкого!

Активность Л.Н. нарастала, а «пик» наступил в 1987-88 гг., когда было опубликовано 2 книги и 14 статей. Конечно, такие подсчеты всегда условны, поскольку, при самом ува-жительном отношении к автору, статьи долго «дозревают» в редакциях, а книги вообще пишугся годами. И все-таки многое переменилось в сравнении с безрадостными 50—60-ми гг. Статьи выходят и в СССР и за рубежом — в США, Англии, Италии, Венгрии, Польше. Их уже, как правило, не нуж-но «проталкивать», наоборот, часто ищут его, заказывают ему. В 1988 г. «выход Л.Н. в массы» стал вообще рекорд-ным: полумиллионная армия читателей «Знамени» познако-милась с его «Автонекрологом»2.

Постепенно темой № 1 для Л.Н. становится теория эт-ногенеза; она же и тема всей его жизни, поскольку отде-лить предыдущие «наработки» (а это — вся «Степная три-логия») от этногенеза невозможно, они слиты органич-но. Если в «урожайные» 1970—1975 гг. теме этногенеза посвящена половина его статей, то уже в 1978—1979 гг. — все вышедшие статьи. Сам Л.Н. говорил, что для созда-ния теории ему «понадобилось почти на двадцать лет оста-новить востоковедческие студии»3.

Главное, по-наполеоновски ввязаться в бой, а там будет видно — стало гумилевским девизом в борьбе с официаль-ной (и довольно бесплодной) советской этнографией и ее лидером — академиком Ю. В. Бромлеем. Примечательно, что в периоды ожесточения этой борьбы Л.Н., улыбаясь, называл своего оппонента «Бармалеем». Бесплодность эта косвенно была подтверждена в перестроечные годы самим лидером, который признал, что к национальной пробле-матике «явно нужен новый подход»4. Но от этого было

мало толку. Как констатировал в 1990 г. заведующий ка-федрой этнографии ЛГУ профессор Р. Ф. Итс, концепцию Л.Н. не принимал никто из советских этнографов5.

А он сыпал парадоксами, его работы были «намерен-но парадоксальны», изобиловали «странно-любопытными мыслями»6. Но даже «не принимавшие» замечали, что все-таки что-то во всем этом было...


11.1. ЛУЧШЕ БЫЛО БЫ НАОБОРОТ

В 1989 г. широко отмечалось столетие со дня рожде-ния Анны Ахматовой. ЮНЕСКО объявила его годом А. Ах-матовой. Произошел подлинный «взрыв» публикаций; ей был посвящен весь июньский номер журнала «Звезда». В этом была какая-то символика, напоминание через три с лишним десятка лет о ждановском постановлении и ответ на вопрос — кто же победил?

Победила явно она. Это, в частности, раскрывает один эпизод, одна ее реплика. А.А. как-то в очередной раз уез-жала в Москву. Среди провожавших была одна благостная старушка, которая задолго до отхода поезда несколько раз обняла и перекрестила ее, даже прослезилась. Когда она ушла, Ахматова сказала: «Бедная! Она так жалеет меня! Так за меня боится! Она думает, что я такая слабенькая. Она и не подозревает, что я танк!»7

Ахматова победила, ее «культ» оказался долговечнее любых постановлений. Ее успеху, как отмечал в недав-ней очень жесткой, (но, мне кажется, верной во многих оценках) статье А. Жолковский, «способствуют сильнейшие внелитературные факторы, собирающие под ее знамена самые разные слои поклонников. Либералам дорог ее оп-позиционный ореол, верующим — ее христианство, пат-риотам — русскость, прокоммунистам — чистота анкеты от антисоветских акций, монархистам — ее имидж им-ператрицы и вся ее имперско-царскосельская ностальгия, мужчинам — женственность, женщинам — мужество, эли-тариям умственного труда — ее ученость, эзотеричность и веІГ-тасІе аристократизм, широкому читателю — простота,

355

понятность, а также полувосточная внешность и фами-лия, импонирующая всему русскоязычному этносу сме-шанного славяно-тюрко-угро-финского происхождения» (выделено мною. — С. Л.у. Необычные, зачастую без-жалостные оценки; подобных мне не приходилось встре-чать, хотя «ахматоведы» много написали...



В 1984 г. Льву Николаевичу, никогда не бывшему «ро-зовым оптимистом», все казалось довольно радужным. Его интервью, напечатанное в «ахматовском», юбилейном но-мере «Звезды», заканчивалось словами: можно «смотреть на будущее с нормальной долей оптимизма»9.

В дни юбилея мысли Л.Н., надо полагать, не раз воз-вращались к матери. Читатель, может быть, помнит эти клю-чевые слова, вынесенные в один из подзаголовков: «Лучше было бы наоборот, лучше бы я раньше ее умер». Зачем? Возможно, чтобы не терзаться, кто «более виноват». Л.Н. вспоминал и, может быть, осуждал себя за часто повторяе-мые слова: «Мама, ты ничего в этом не понимаешь». Но не мог осуждать себя за все, каяться во всем. Нет...

О том, что Л.Н. постоянно задумывался и возвращал-ся к вопросу: кто же все-таки виноват в возникновении «по-лосы отчуждения», в их разрыве, свидетельствует горький и удивительно открытый рассказ Л.Н. о последних годах А.А. в интервью, данном его коллеге из ЛГУ— Льву Варусти-ну. «Я старался (и это мне удавалось), — говорил Л.Н., — создавать маме как можно меньше проблем. Сначала я жил с бабушкой в городе Бежецке...»10 Эта строка возвращает нас к тем временам, когда закладывалось отчуждение ма-тери и сына. Вот несколько выдержек из дневника П. Лук-ницкого. «Сидел у А.А. в Мраморном... — пишет он. — Стук в дверь — неожиданно Лёва и А. И. Гумилева. Приехали из Бежецка, остановились у Кузьминых-Караваевых». Или еще эпизод, зафиксированный в дневнике Лукницкого: «Весной 19-го в мае целый ряд встреч. Он (Н. Гумилев. — С. Л.) приходил, Лёвушку приводил два раза»".

Разведенный отец приводил к матери ребенка. Дикость. Почему Лев жил не у матери? В обычное время, когда Лёва жил в своем провинциальном «далеке», она не радовала его и письмами; всего восемь строчек в одном из них, подоб-ном сугубо формальной «отписке»12. Незаметно, чтобы он

занимал какое-либо место в ее стихах. «Там милого сына цветут васильковые очи», — почти исключение*.

Лев помнил — боготворимый отец писал о нем не так, даже на фронте писал:

Он будет ходить по дорогам И будет читать стихи, И он искупит пред Богом Многие наши грехи13.

И сбылось... Кстати, в воспоминаниях одной из са-мых близких подруг А.А. — Валерии Срезневской можно про-честь о подобном же отношении к отцу Л.Н.: «Эта смерть (Н. Гумилева. — С.Л.) не отразилась в ее стихах. Как в «Вечере», «Чертах», «Белой стае», так и в последующих книгах Гумилев занимает очень скромное место... Отчего? Кто сможет ответить?»14

В 20-х гг. в Бежецк регулярно отправлялись 20 руб. в месяц, тогда как кормежка любимого шилейкинского пса Тапы обходилась в 15. А.А. признавалась П. Лукниц-кому: «Мне почему-то кажется, что я никого не люблю кроме Тапы»15. Дело дошло до того, что А. И. Сверчкова (урожденная Гумилева — сводная сестра Николая Степа-новича) хотела усыновить Лёву — «все и так считают Лёву ее сыном»16.

Поистине он старался создавать как можно меньше про-блем маме, и отстраненность взрослого Л.Н. была реак-цией на ее холодность и отстраненность 20-х гг. Не мог он не переживать (или вспоминать о пережитом в детстве, в юности) перипетий ее личной жизни, ее вечной неустро-

* Вот некоторые стихи А.А., в которых возникала «Лёвина тема»:

Вот и доспорился яростный споршик До енисейских равнин. Вам он — бродяга, шуан, заговорщик, Мне он — единственный сын.

А вот менее известное 30-х гг.:

Семь тысяч три километра Не услышишь, как мать зовет, В грозном вое полярного ветра, В тесноте обступивших невзгод.

357

енности. Сама А.А. писала: «Чужих мужей вернейшая подруга и многих безутешная вдова»17.



Видел Л.Н. и вечную позу, вечное ее «стремление ка-заться». Отсюда родилась его блестящая фраза, тем более удивительная, что сказал ее маленький Лёва: «Мама, не королевься!»18 Не мог не заметить этого смышленый нена-читанный провинциал.

Исследователи интерпретировали «королевствование» по-разному. Литературовед Наталья Роскина относила это к «необычайному благородству» и «гармоничной величавости» А.А.19. Можно все это объяснять и по-другому, куда более жестко: всю жизнь А.А. «лепила свой имидж», говорила «на запись» (А. Найман), давила на собеседников, вызывая у них робость, страх, трепет, оцепенение, в общем, созда-вая «монархический образ»20. Правда, это согласно «зло-му» А. Жолковскому, хотя, возможно, он и недалек от истины. Но вот как писал деликатный Корней Чуковский: «Мне стало страшно жаль эту трудно живущую женщину. Она как-то вся сосредоточилась на себе, на своей славе — и еле живет другим»21. Недавно одна моя знакомая обрати-ла мое внимание на известные стихи А.А., хорошо иллюс-трирующие приведенные суждения:

Муж в могиле, Сын в тюрьме. Помолитесь обо мне...

Отсюда и мифы, и какие-то странные признания, без-думно сделанные, и не менее странная смесь восхищения и ненависти к «тирану». К одному из подобных мифов относится сообщение о представлении А.А. к Нобелевской премии22. Не странно ли звучат такие слова: «Как извест-но из записных книжек Блока, я не занимала места в его жизни?»23 То ли это обида, то ли кокетство: не занимала, по его записным книжкам, а на самом деле?..

Как уже я говорил, о Сталине А.А. писала по-разно-му. С одной стороны, она совершенно определенно за-являет: «Меня спас Сталин» (имелась в виду эвакуация самолетом из блокированного Ленинграда в сентябре 1941 г.)24. Вместе с тем А.А. приводит следующее любопыт-ное объяснение своей милости у «вождя»: «Очевидно, около




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   48


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница