С. Б. Лавров и др. Л34 М.: Айрис-пресс, 2007. 2-е изд., испр и доп. 608 с: ил. + вклейка 16 с.



страница15/48
Дата06.06.2016
Размер6.81 Mb.
ТипКнига
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   48

А. Антипов

Тяжелой оказалась и судьба П. Савицкого. Судьба ли­дера всегда связана с судьбой движения, а оно угасало. И все-таки главная опасность была не в этом. Последний из евразийских сборников вышел в 1931 г. «Евразийская хро­ника» продержалась дольше — до 1937 г., но с 1931 г. ее вышло всего два номера. Это была уже «жизнь после смер­ти». Из движения ушел Г. В. Флоровский — один из его создателей, философ, историк церкви, богослов. Афера

181

«Трест» скомпрометировала движение, но корни кризиса были куда глубже. Причины неудач были идейного порядка, а внедрение большевистских агентов лишь ускорило этот процесс"2.



В 1928 г. в Париже начала выходить еженедельная газета «Евразия», но это было лишь внешним успехом движения, на самом же деле — детонатором распада. Газета печата­лась в Кламаре (Франция), где находилась типография и книжный склад евразийцев. Там сформировалось левора­дикальное крыло евразийцев, — «кламарский уклон» — которое возглавили Д. Святополк-Мирский и П. Сувчинский. Практическая сторона этого «уклона» сводилась к сближе­нию с представителями Советской России — дипломатами, учеными, писателями113.

П. Савицкий отказался признать эту группу даже в виде «уклона» или «раскола»; он называл ее «салонный комму­низм». В своем пражском издании Савицкий писал, что газета «Евразия» не есть евразийский орган, что апология марксизма, проводимая газетой, делает религиозное начало «реликтом» или остатком, что газете чуждо представление об евразийстве, как о цельной и в основных чертах после­довательной системе. Во многих случаях газета «Евразия», по словам Савицкого, могла бы по праву называться «Анти-Евразией»114.

Это стало расколом движения, но раскол предстоял и самой «кламарской группе»: П. Сувчинский стал троцкис­том, Д. Святополк-Мирский вступил в компартию Англии и затем уехал в Советскую Россию*, а С. Эфрон поступил на службу в советскую разведку115. Л. Карсавин отошел от дел. Тем не менее «болыпевизанство» некоторых евразий­цев, как считал Л. Гумилев, нельзя объяснить какими-либо личными выгодами или подкупом ГПУ116.

В 1930 г. в Кламаре был подписан протокол о ликви­дации организации. Однако это не стало окончательным по­ражением евразийства, тем более его идейным крахом, а лишь началом анабиоза, о котором говорил В. Ильин.

* Д. Святополк-Мирский, опекаемый М. Горьким, оказался в тяжелом положении после смерти писателя. В 1937 г. он был объявлен троцкистом и арестован. Погиб в лагере под Магаданом в 1939 г.

События в Советским Союзе, казалось бы, лишали ев­разийство всяких шансов на будущее; строй укреплялся, а не разваливался, экономические успехи страны были оче­видны, а репрессии 30-х гг. неоднозначно приняты даже элитой западной интеллигенции. Все это подтверждало некоторые ключевые и конструктивные положения евра­зийства: сильная государственность, однопартийность (прав­да, отнюдь не та «идеократия», о которой они мечтали, но диктатура партии), полная доминация государственной собственности и планового начала и, наконец, самое важ­ное — медленный, но неуклонный возврат к традицион­ным ценностям русской державности, возвращение Рос­сии на естественный путь развития, ее геополитическая линия. Н. Трубецкой еще в 1925 г. писал: «Несмотря на всю искусственность доктрин коммунизма, большевистс­кому правительству тем не менее силою вещей приходит­ся осуществлять в целом ряде вопросов ту политику, ко­торая является для России естественной»117.

Реноме лидера евразийства — Петра Савицкого давно переросло рамки «внутриэмигрантского», оно становилось европейским. В 1938—39 гг. по заказу парижского изда­теля И. И. Фондаминского он начал работать над книгой «Основы геополитики России». Увы, закончить ее не уда­лось, началась война, затронувшая Чехословакию раньше, чем другие страны.

О жизни в немецкой оккупации от самого Савицкого известно крайне немного. «Немцы меня репрессировали, — вспоминал ученый, — но я остался тогда жив. Меня спасло то, что я «фон Завицки» с двумя печатными генеалогия­ми на триста лет в пражских библиотеках и еще то, что повсюду мои ученики по Немецкому университету в Пра­ге. А даже немцы не любят расстреливать или вешать сво­их учителей»118. Необходимо заметить, что в Немецком университете до оккупации он так подавал материал, так заинтересовывал Россией, что она начинала казаться со­вершенно другой страной, вопреки всему, что о ней обычно говорили119.

Пришли немцы, и наступил период неопределеннос­ти. У Савицкого в университете были по-прежнему все со­ветские издания, включая газеты: «работал» пакт Молотова—

183


Риббентропа. Но когда началась война с Советским Сою­зом, декан Геземанн вызвал Савицкого и сказал: «Пожа­луйста, подайте рапорт, что Вы просите отчислить Вас от преподавания по личным мотивам». Чешские «протекто-ратские» власти пытались его выручить, назначив дирек­тором Русской гимназии. И это спасало; на его иждиве­нии были жена, два сына, мать и отец. Спасало, но вре* менно. Не мог Савицкий отказаться от своих убеждений, что стоило ему директорского поста.

Сотрудничавший с немцами барон А. В. Меллер-Зако-мельский — новый «идеолог», присланный из Берлина, пред­ложил ему написать резкую статью против советских эко­номистов и руководителей народного хозяйства, к тому же с антисемитским уклоном. Савицкий ответил достойно: «Вы забываете, что я лидер евразийцев и не изменил точ­ку зрения на евразийство. Ваша программа неприемлема для меня; она направлена не на пользу России как евра­зийского целого, но против нее, да еще с позиций держа­вы, которая ведет войну с Советским Союзом, а тем са­мым и с Евразией». На что «идеолог» сказал: «Ваше счас­тье, что я Ваш поклонник, иначе моей обязанностью было бы довести до сведения моих немецких друзей Ваши взгляды, совершенно нетерпимые во время борьбы коммунизма и национал-социализма»120.

Через два с половиной месяца Савицкий был уволен с поста директора гимназии; до конца оккупации остава­лось еще полтора года. И все-таки самым мрачным вре­менем были для него тяжелые дни июня — ноября 1941 г., когда решался вопрос о самом существовании России. Об этих днях он вспоминал не раз и даже написал стихотво­рение «Весть о Москве (1941 год)»:

Июнь — ноябрь. В безмолвье стынет Прага. Влачу в страданьях бремя дел и дней. А вести с Родины, средь ликований вражьих, Одна другой тревожней и страшней.

Казалось мне, не выдержу я горя. Бледнел, худел, не спал, ослабевал. Пришел декабрь. И вдруг в родном просторе Призыв к борьбе и жизни зазвучал.

Победа русская и бегство стаи хищной. Ответ врагу Москва моя дала. Весть о Москве, средь Праги неподвижной, Меня в декабрьский день воздвигла и спасла.

По словам Савицкого из письма его к Л.Н., с июня по начало декабря 1941 г. он «сбавил в весе 20 кг, с 80 до 60 кг при росте в 180 см»12'.

В мрачном 1941-м П. Савицкий был возвращен к жизни той самой армией, приход которой в 1945-м означал для него лагерь. Но стихи он написал уже в лагере, а значит Победа, пусть и «со слезами на глазах» была для него все-таки чем-то большим. ЭтО/Наша вина, не такая как пе­ред некими «диссидентами** в СССР, а куда большая. Годы, проведенные в лагере, были очень тяжелыми, но для рас­сказа о них и о последующей жизни П. Савицкого необхо­димо написать особую книгу.

Здесь я позволю себе сказать несколько слов о самом загадочном эпизоде — тайной поездке П. Савицкого в СССР в 1926 или 1927 г. Мне казалось, что все это — не более чем предположения мемуаристов, красивые и завлекатель­ные. Ответ на этот вопрос можно получить лишь в архи­вах ФСБ, куда я и обратился. Ответ из Центрального ар­хива ФСБ пришел в сентябре 1997 г., всего через пару месяцев после моего запроса, ответ любезный и подроб­нейший. Кое-чего в биографии П. Савицкого не знали ни я, ни его биограф А. Дугин; это касалось в основном ме­лочей. Но самое главное: упомянутая легендарная поездка на самом деле была! Цитирую присланный мне ответ : «Аре­стован 21 мая 1945 года Управлением военной контрразведки «СМЕРШ» I Украинского фронта. В ходе следствия Са­вицкий П. Н. заявил, что в конце января 1927 года неле­гально ездил в Москву, «где связался с антисоветской организацией «Трест»... Задача моя в этой поездке заклю­чалась в том, чтобы связаться с группой «евразийцев» в Москве и выработке совместного плана борьбы с Совет­ской властью» (Допрос от 15 июня 1945 года). А далее — Темлаг, ст. Потьма. «В 1955 году был освобожден. Реа­билитирован в 1989 году».

184


7. ТРУДНОЕ РОЖДЕНИЕ «СТЕПНОЙ ТРИЛОГИИ»

И вот объявили ошибкой Семнадцать украденных лет.

Б. Слуцкий

С мертвой точки можно сдвинуть­ся, только опубликовав всю Боль­шую книгу в трех частях. В этом я вижу значение моей жизни.

Л. Гумилев

«Семейное положение — нет». Из «Личного листка» Л.Н. 1960 г.

О

7.1. НА ВОЛЕ



Согласно «Личному листку по учету кадров», запол­ненному почти каллиграфическим почерком Л.Н. в 1960 г. в ЛГУ, начиная с октября 1956 г. Гумилев был старшим научным сотрудником Эрмитажа. В это время он так ин­тенсивно работает, что через некоторое время от переутом­ления попадает в больницу, о чем сообщил своему другу П. Савицкому: «Сильно заболел и... пишу это письмо в боль­нице. Я, очевидно, надорвался»'. В 1957 г. он впервые в своей жизни получил свою комнату. «Надо думать об об­становке ее и необходимых хозяйственных предметах, вроде ложек и тарелок; надо ходить в лавку за продуктами и стряпать

ужин. Я все это умею, но все-таки это дело женское», — писал он в марте Савицкому2.

Но он одинок, и совет П. Савицкого — «Род должен быть продолжен! Такова моя мысль» — так и остался без ответа3. Замыслы его грандиозны, но научный багаж фор­мально ничтожен; в 1960 г. у Л.Н. было опубликовано всего шесть небольших статей, к тому же довольно «мелкотем­ных»4. О седьмой — «Хунну» — рукой Л.Н. записано, что она «печатается». Он понимал, что для ученого, которому вот-вот стукнет 48 лет — это маловато, позтомуъдсонце куцего списка добавил: «остальные печатаются». Между тем гран­диозны были не только замыслы, но и то,что уже было написано «в стол»; шла правка и дополнение «лагерных вариантов» из>того самого чемодана, который прибыл вместе с Л.Н. из Омска.

1956 год. В одном из самых первых писем П. Савиц­кому Л.Н. сообщал: «Я не решаюсь послать Вам свое ос­новное сочинение «Историю Срединной Азии в связи с историей сопредельных стран с III в. до н. э. по X в. н. э.», потому что не считаю имеющийся у меня вариант оконча­тельным, ибо большая часть его написана за минувшие 4 года, и Вы легко можете догадаться, что мне была дос­тупна литература только на русском языке»5. Он отправил тогда в Прагу тезисы своей кандидатской и статью по теме дипломной работы. Но сделано было в тех адских услови­ях (до 1956 г.) очень немало: первый и третий тома «Исто­рии Срединной Азии» готовы соответственно на 75% и 40%. Это — оценка самого Л.Н. на декабрь 1956 г., то есть че­рез считанные месяцы после освобождения. Второй том он планировал закончить к весне.

1957 год. Большая радость: Л.Н. получил предложе­ние об издании своих работ. Он представил две книги: «Историю Хунну с древнейших времен до V в. н. э.» и «Историю Первого Тюркского каганата VI—VII вв.»; каж­дая объемом около 20 печатных листов6.

Здесь неминуемо Л.Н. пришел к евразийству. Три тома истории Срединной Азии были посвящены истокам Евра­зии, поискам трудно складывающегося ее единства. Зна­чительно позже (в 1991 г.) он писал, что за обозримый ис­торический срок Евразия объединялась четыре раза. По­

187

началу ее на короткое время объединяли гунны, потом тюрки, создавшие свой каганат от Желтого до Черного моря. В третий раз континент объединяли монголы под главен­ством Чингисхана. После битвы при Калке монголы по­няли, что им надо или мириться с Россией, или завоевать ее. Они склонялись к третьему решению. Россия вошла в единый улус на равных правах с монголами. Монголы были рады, что Древняя Русь служит буфером между ними и ев­ропейскими народами. Татары брали очень небольшую дань — на содержание войска, которое защищало Россию от западных соседей. Четвертым объединением Евразия обязана русским, которые, дойдя до берегов Тихого океа­на и объединив большую часть Евразийского континента, за исключением Монголии и Восточного Туркестана, продли­ли тем самым традицию монголов. Они опять сделали из Евразии очень сильную страну и сами стали самостоятель­ной и весьма развитой культурой7.



Повторяю, что это было сказано в 1991 г.; давно уже вышли тома «Степной трилогии», каждый из которых рас­сказывал об одном из объединений Евразии; в печати на­ходилось уже и важное дополнение к ней — по сути чет­вертый ее том «От Руси до России». А в ту пору у Л.Н. была лишь схема и «заготовки». Удивительное дело, прак­тически не зная евразийцев, прочитав лишь пару их работ, Л.Н. интуитивно вышел на ту сверхзадачу истории, ко­торую отцы евразийства формулировали еще в 20-30-х гг. «Особого рода системой является история России», — пи­сал тогда П. Савицкий8. Ту же мысль более подробно сфор­мулировал Г. Вернадский. «Евразия, — писал он, — есть... область действия русского исторического процесса, русское историческое месторазвитие. Русская историческая наука должна овладеть историей этого месторазвития также и в более ранних эпохах (в течение которых Россия еще не ох­ватывала целиком географической Евразии) для того, чтобы правильно понять развертывание русского исторического про­цесса»9.

Именно об этом многократно писал впоследствии и Л. Гумилев: «Огромная территория евразийской степи все еще ждет своего исследователя. Особенно это касается периода до появления на исторической арене Чингисхана,

когда в центральноазиатской степи сложились и погибли два замечательных народа: хунны и древние тюрки, а так­же много других, не успевших прославить свои имена»10. Было ясно, что необходимо как можно больше использо­вать богатое наследие евразийцев. Но как?

«Ни Савицкого, ни Георгия Вернадского, ни евразийс­ких сборников, — рассказывает сам Л.Н., — в библиотеках в те сталинские годы, конечно, не было. Правда, в экземп­ляре книги Н. Толля*, который мне попался, было прило­жение — статья Савицкого «О задачах крчевциковедения: Почему скифы и гунны должны быть интересны для русского?» Поэтому я вынужден был соображать сам и доходить до мно­гого, так сказать, своим умом. Впоследствии, когда эмиг­рантская литература стала более доступной, я прочитал ра­боты князя Н.С.Трубецкого»11. Необходимо заметить, что Лев Николаевич не только прочитал его работы, но и напи­сал солидную обобщающую статью «Историко-философские сочинения князя Н. С. Трубецкого (заметки последнего ев­разийца)». Она очень долго лежала в разных редакциях, пока не вышла в сборнике трудов Трубецкого, появившемся в 1995 г. в издательстве «Прогресс» под названием: «История. Куль­тура. Язык»**.

В одном из самых последних в жизни интервью Л.Н. вспоминал, что первой прочитанной им евразийской книгой было историческое исследование Хара-Давана «Чингисхан как полководец и его наследие: культурно-исторический очерк Монгольской империи XII—XIV веков», появившееся в Белграде в 1929 г.12.

Кто такой Э. Хара-Даван? Почему его книгу можно было прочитать в СССР, а «классики» евразийства были табуи-рованы?

** Речь идет о книге Н. П. Толля «Скифы и гунны» (Прага, 1927).

** Любопытно, что годом ранее в Льеже вышел сборник ис­ториософских работ «лингвиста Трубецкого» (так в заголовке) со статьей Патрика Серио — профессора Лозаннского университета. Там-то и были слова о том, что публицистика Трубецкого — важ­ная веха на пути сращивания большевизма с национализмом. Ре­цензию на нее (еще более злобную, чем предисловие П. Серио) дала «Русская мысль» 14—20 ноября 1996 г.

189

Ответу на первый вопрос будет посвящен следующий параграф. А сейчас задумаемся, где и когда Гумилев мог читать белградское издание? Дело, видимо, в том, что в 20-х гг. еще кое-что из запретных книг все-таки по недо­смотру доходило до наших библиотек. Зайдя в Библиотеку Географического общества СССР, Л.Н. .мог бы найти там даже оттиски двух статей «криминального» П. Савицкого с дарственной надписью, присланные из Праги в 20-х гг. Воз­можно, белградская книга могла дойти до СССР подобным же образом. Неясно, когда Л.Н. увидел книгу Хара-Дава-на. Так, в письме от 1965 г. П. Савицкий рекомендует ему познакомиться с этой работой13. Неизвестно, что ответил на это предложение Л.Н.


7.2. КТО ТАКОЙ ХАРА-ДАВАН?

Вернемся к белградской книге, изданной там на рус­ском языке на средства автора. Оказалось, что Э. Хара-Даван — очень интересный человек и весьма самобытный автор. Родился он в 1883 г. в кочевье, в центральной ча­сти калмыцкой степи у бедного калмыка Давы, которого за смуглость прозвали «Хара» (черный). Если коротко оз­накомиться с изгибами его судьбы, предстает такая Одис­сея перемещений и взлетов, которая нацело разбивает сте­реотип: «царская Россия — тюрьма народов», разбивает неоднократно и убедительно.

Родители Эренжена были бедны. Отец, не имевший достаточного количества скота, чтобы прокормить семью, был вынужден постоянно работать по найму14. Тем не менее маленький Эренжен учился в улусской школе на обществен­ные средства, а потом, поскольку оказался способным, был отправлен в Астрахань, бывшую тогда администра­тивным центром Калмыкии. Летом, на каникулах, он с товарищами едет в Сарепту*, поближе к дому. Узнав, что туда приезжают профессора из Петербурга и Хельсинки,

* Сарепта — колония, основана немецкими колонистами в устье реки Сарпа (притока Волги). С 1920 г. — Красноармейск; в 1931 г. включена в городскую черту Сталинграда.

собирающие народные мелодии, Эренжен начинает и сам со­бирать их.

Следующий «шаг вверх» был сделан в 1908 г. в Петер­бурге, где он поступил в Военно-медицинскую академию*.

Калмыков, учившихся в учебных заведениях России, было совсем немного: двое (друзья Эренжена) на юриди­ческом факультете Петербургского университета, а один на восточном15. Но не только с ними встречался в север­ной столице юноша; идея национального возрождения, объединившая студентов-калмыков, находила понимание и у петербургских ученых-востоковедов. Недавно выяснилась интересная деталь: Э. Хара-Даван успел побывать и студентом Тартусского университета16. «Тюрьма народов», кажется, была не совсем тюрьмой.

1917 г. Хара-Даван встречал в Царицыне, а затем на Калмыцкой секции Исполкома Астраханского Губсовета его избрали председателем, то есть человеком № 1 в Калмыкии. Сын бедного калмыка, получивший диплом престижной Военно-медицинской академии, в Петрограде стал другим человеком. В 1918 г. на русско-калмыцком съезде он выс­казался против экспроприации скота у зажиточных хозяев, против социализации земли. «Плюрализм», как легко по­нять, в ту пору не поощрялся. Астраханский губисполком решил не предоставлять автономии «такой» Калмыкии; она получила ее лишь в 1920 г. Ну, а председатель «Калмыц­кой секции» эмигрирует из России с остатками Белой ар­мии. Судьба бросает его в Прагу — очаг евразийства, бро­сает потому, что в столице Чехословакии обосновалась кал­мыцкая организациях научных работников. Сюда же попали и его друзья-калмыки по обучению в Петербурге — юристы и востоковед.

В биографии нет каких-либо указаний на встречи Э. Хара-Давана с «классиками» евразийства, но библиография в его книге содержит имена П. Савицкого и Г. Вернадского. Еще доказательнее говорит о хорошем знакомстве с ними (не так уж важно — очном или заочном**) сама направленность книги,

* Другим вариантом для способных калмыков была духовная резиденция Далай-ламы в Тибете.

** В одном из писем в Ленинград П. Савицкий называет его «Эренжен Даваевич».

191


все ее содержание. Личная судьба Э. Хара-Давана склады­вается после этого достаточно грустно: в 1929 г. он переез­жает в другой центр русской эмиграции — Белград, участву­ет в создании первого буддийского храма в Западной Евро­пе, готовится к отъезду в Америку, в степи Северной Мексики или Техаса (тянет его в степи; жива память о родной Калмы­кии!). Но сначала этому препятствует начало „мировой вой­ны, а в 1942 г. Э. Хара-Даван умирает.

Надо думать, что жизнь калмыцкой эмиграции была еще труднее, чем многочисленной русской: неустроенность, нищета, разнобой в оценках того, что происходило на ро­дине. В этих условиях естественной была попытка вер­хушки калмыков на Западе (а Эренжен — доктор наук) разобраться, что же произошло, где корни истории кал­мыков, и вообще — к чему надо стремиться? Задача очень нелегкая. Ответы на эти вопросы Хара-Даван попытался дать в книге, посвященной истории Монгольской импе­рии и Чингисхану, 700-летие со дня смерти которого при­ходилось на 1927 г.

Этой историей в России занимались давно. В 1826 г. Академия наук поставила задачу проанализировать: «Какие последствия произвело господство монголов в России?», но к намеченному сроку поступило лишь одно сочинение, и то на немецком языке. Попытка была повторена в 1832 г.; опять в Академию поступила всего одна работа, и тоже на немецком, не получившая премии17.

В условиях эмиграции, на чужбине калмык, получив­ший хорошее, но отнюдь не историческое, образование в России, пытается разобраться в истории, и не с узких — калмыцких позиций, а с куда более широких — россий­ских. «Познай самого себя» и «будь самим собой», — пи­шет Хара-Даван, — вот лозунги, которыми мы должны ру­ководствоваться после неудачных копирований духовной культуры Европы, приведших в тупик Россию теперь, на­чиная с Петра I до наших дней»18. Заметим, что «мы» — взгляд никоим образом не узконациональный, а «познай самого себя» взято у евразийцев, хотя и не они первые сформулировали это как жизненную позицию человека или этноса. Думаю, что Э. Хара-Даван нашел ее в тех же тру­дах евразийцев, на которые мы ссылались.

Сказанное может навести на мысль о некоей «вторич-ности» книги Э. Хара-Давана, тем более что программная статья князя Н. Трубецкого «Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока» вышла в 1925 г., то есть четырьмя годами раньше. Но ведь истин­ным взглядом с Востока была именно работа Э. Хара-Да­вана. Это подчеркивали и сами евразийцы. П. Савицкий отмечал: «Совершенно особый характер придает повество­ванию тот факт, что автор непосредственным, бытовым образом знаком с жизнью кочевников. Это позволяет ему в ряде случаев прийти к ценным и убедительным выво­дам»19. Книга Э. Хара-Давана многократно цитировалась и Г. Вернадским, в частности, в его капитальной работе, вышедшей в США в 1953 г.20. Более того, даже в статье 1966 г. он замечал, что из обширной литературы о Чин­гисхане и Монгольской империи может указать только книгу калмыка д-ра Эренжена Хара-Давана21.

Хара-Даван писал, конечно, под воздействием евра­зийцев, но у него был и свой взгляд, и свои знания, что позволило создать очень яркое и самобытное произведение22. Вот его основные идеи.

Величие Азии: «Колыбель бесчисленных народов и пле­мен, родина кровавых завоевателей, источник мифов и ле­генд, мать всех религий, почва, питающая около милли­арда (в 1929г.— СЛ.) человеческих существ — такова Азия»23.

Величие Монгольской империи: «Только мировая мон­гольская экспансия быстро охватывает всю Азию, за ис­ключением Японии, Индостана и Аравии, перебрасыва­ется в Европу и сокрушающим натиском монгольской кон­ницы докатывается до Адриатического моря. Так образуется Великая Монгольская империя от устьев Дуная, границ Венгрии, Польши и Великого Новгорода до Тихого океа­на и от Ледовитого океана до Адриатического моря, Ара­вийской пустыни, Гималаев и гор Индии»24.

Величие личности Чингисхана: С кем сравнить Чин­гисхана, спрашивает Э. Хара-Даван. С Наполеоном? Да, но тот одну армию бросил на произвол судьбы в Египте, остатки другой покинул в снегах России. Его империя пала еще при его жизни. Сравнить с великим Александром

193


Македонским? Да, оба завоевателя умерли на вершине своей славы, и имена их живут до сих пор в легендах народов Азии. Но события, наступившие после смерти, сравне­ния уже не выдерживают. Тотчас после кончины Алек­сандра полководцы его вступают в борьбу между собой за обладание его царством, из которого его сын принужден бежать. Между тем сын Чингисхана без всякого протеста вступил в управление его империей от Армении до Кореи и от Египта до Волги, а его внук царствовал над полови­ной света25.

Апологетика? И да, и нет. Нет потому, что так ду­мал отнюдь не один калмыцкий ученый в Праге. В 30-х гг., то есть после него, Джавахарлал Неру оцени­вал так: «Чингис без сомнения был величайшим воен­ным гением и вождем в истории. Александр Македон­ский и Цезарь кажутся незначительными в сравнении с ним»26. П. Савицкий писал о «памяти великого и суро­вого отца нашего Чингисхана»27. Более того, у него есть и почти дословное совпадение с Э. Хара-Даваном: «Раз­решите мне еще раз одно сравнение с Европой: в сопо­ставлении с Чингисханом Наполеон — не более как мел­котравчатое и неудачливое его подобие, к тому же на шесть веков позднее»28.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   48


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница