С. Б. Лавров и др. Л34 М.: Айрис-пресс, 2007. 2-е изд., испр и доп. 608 с: ил. + вклейка 16 с.



страница1/48
Дата06.06.2016
Размер6.81 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   48
Нет и не может быть научной идеи без персоны автора, поскольку для мысли нужна голова,

а она у человека всегда одна. Притом у каждого ученого как человека есть личная жизнь: школьные годы, тяжелые

экспедиции, семейные осложнения, служебные неприятности, да и болезни. Но вместе с этим у него есть бескорыстный интерес к предмету исследования, частным сюжетам и эмпирическим обобщениям. Желание понять три вещи: как? что? и что к чему? представляется ему самоцелью».

ЛЕВ ГУМИЛЕВ

АВТОБИОГРАФИЯ АВТОНЕКРОЛОГ

СЕРГЕЙ ЛАВРОВ

ЛЕВ ГУМИЛЕВ: СУДЬБА И ИДЕИ

ВОСПОМИНАНИЯ О Л. Н. ГУМИЛЕВЕ



МОСКВА


АЙРИС ПРЕСС 9007
УДК 82-94 ББК 63.3(2)6-8 Л34

Серийное оформление А. М. Драгового

Лев Гумилев: Судьба и идеи / С. Б. Лавров и др. — Л34 М.: Айрис-пресс, 2007. — 2-е изд., испр. и доп. — 608 с: ил. + вклейка 16 с. — (Библиотека истории и культуры.)

ISBN 978-5-8112-2647-4

Книга посвящена драматичной судьбе и научному творчеству выдающегося отечественного историка, этнолога и географа Льва Николаевича Гумилева. Центральную часть ее занимает работа президента Русского географического общества С. Б. Лаврова, око­ло 30 лет проработавшего вместе с Л. Н. Гумилевым на Географи­ческом факультете ЛГУ и в Географическом обществе. Книга до­полнена автобиографией Л. Н. Гумилева и его воспоминаниями о своих знаменитых родителях Николае Гумилеве и Анне Ахматовой, а также воспоминаниями наиболее близких к нему людей — его вдовы Н. В. Гумилевой, писателя Д. М. Балашова, Ю. К. Ефремова К. П. Иванова и других.

Книга представит большой интерес для всех, кто интересуется творчеством выдающегося ученого и мыслителя.

ББК 63.3(2)6-8 УДК 82-94

ISBN 978-5-8112-2647-4

© ООО «Издательство «АЙРИС-пресс», составление, оформле­ние, 2003
СОДЕРЖАНИЕ

Л. Н. ГѴМИЛЕВ

Автобиография. Воспоминания о родителях.........................7

Автонекролог...........................................................................17

С. Б. ЛАВРОВ ЛЕВ ГУМИЛЕВ: СУДЬБА И ИДЕИ

От автора.................................................................................39

1. Детство................................................................................67

2. Его университеты...............................................................92

3. «Первая голгофа»..............................................................104

4. Четыре года просвета........................................................117

5. «Вторая голгофа»...............................................................132

6. Ретро: рождение и первая жизнь евразийства.................142

7. Трудное рождение «степной трилогии»...........................186

8. Гумилевское открытие Хазарии.......................................246

9. Конец 60-х гг.: новые книги, обретение уюта.................271

10. А было ли иго?................................................................335

11. Годы признания................................................................351

12. Свет и тени теории этногенеза.......................................371

13. Уроки Льва Гумилева......................................................399

Примечания...........................................................................418

ВОСПОМИНАНИЯ О Л. Н. ГУМИЛЕВЕ

Гумилева Н. В. Воспоминания.............................................457

Иванов К. П. Памяти Учителя.............................................486

НовиковаО. Г. Русский солдат.............................................489

Ефремов Ю. К. Слово о Льве Николаевиче Гумилсвс..........510

Лукьянов А. И. Пассионарий отечественной науки

и культуры............................................................................. 522

Савва Ямщиков. Счастье общения.......................................531

Иоанн, Митрополит С. -Петербургскиіі и Ладожский.

Приветствие участникам и гостям съезда РГО..................545

Стеклянникова Л. Д. Вечная память....................................546

Балашов Д. М. Слово об учителе.........................................573

Хроника жизни Л. Н. Гумилева...........................................594

Указатель имен.....................................................................588

ЛЕВ ГУМИЛЕВ

АВТОБИОГРАФИЯ ВОСПОМИНАНИЯ О РОДИТЕЛЯХ

АВТОНЕКРОЛОГ

« ... личная биография автора никак не отражает его интел­лектуальной жизни. Первую автобиографию мы все пишем для отдела кадров, а вторую, некролог, обычно пишут знакомые или просто сослуживцы. Как правило, они выполняют эту работу хал­турно, а жаль, ибо она куда ценнее жизнеописания, в котором львиная доля уделена житейским дрязгам, а не глубинным твор­ческим процессам.

Но можно ли судить за это биографов: они и рады были бы проникнуть в «тайны мастерства», да не умеют. Тайну может рас­крыть только сам автор, но тогда это будет уже не автобиография, а автонекролог, очерк создания и развития научной идеи, той нити Ариадны, с помощью которой иногда удается выбраться из лабиринта несообразностей и создать непротиворечивую версию, называемую научной теорией.»

Лев Гумилев

Л. Н. ГУМИЛЕВ

АВТОБИОГРАФИЯ. ВОСПОМИНАНИЯ О РОДИТЕЛЯХ*

Я, Лев Николаевич Гумилев, родился в 1912 году, осенью, 1 октября по новому стилю. В этот день, что очень редко бывает, пошел снег. Родился я на Васильевском острове в родильном доме, но родители мои жили в Цар­ском Селе, в маленьком домике, который заработал мой покойный дед и сделал из него небольшой семейный дом. Кроме того, мои родители обладали опять-таки небольшим двухэтажным домом (вернее, домом с мезонином) в Твер­ской губернии — в родной земле моей бабушки, рядом с деревней Слепнево.

Отношения у бабушки с крестьянами были самыми наи­лучшими, потому что детство свое она провела в этой де­ревне, с этими девочками, которые потом стали бабами. В детстве она играла с ними в лапту, и вообще они были в самых наилучших отношениях. В 1917 году, когда, ес­тественно, надо было уезжать, крестьяне помогли нам уложиться на возы и перевезли в соседний город Бежецк, где я и прожил первые Шлет своей жизни.

За это время папа приезжал к нам раза два или три. Один раз он занимался со мной, рассказывая мне, что такое стихи и как я должен изучать историю; велел дать мне книжку о завоевании готами Италии и победе византийцев над го­тами, которую я потом внимательно прочитал. И я по-

* Магнитофонная запись произведена А И. Лукьяновым 16 сен­тября 1986 г.



мню только, что бабушка моя, Анна Ивановна, говорила: «Коля, зачем ты даешь ребенку такие сложные книги?» А он говорил: «Ничего, он поймет». Я не только понял, но и запомнил все до сего времени.

Он рисовал для меня картинки — «Подвиги Геракла» и делал к ним литературные подписи. Например, «Ге­ракл, сражающийся с немейским львом» и подпись была такая:

От ужаса вода иссякла В расщелинах Лазурских скал, Когда под палицей Геракла Окровавленный лев упал.

Второе — «Бой Геракла с гидрой»:

Уже у гидры семиголовой Одна скатилась голова, И наступает Геракл суровый Весь золотой под шкурой льва.

И третье — «Геракл, который расстреливает гарпий из лука»:

Ни клюв железный, ни стальные крылья От стрел Геракла гарпий не спасут. Залитый кровью и покрытый пылью Во тьме герой творит свой страшный суд.

Эти картинки и подписи сохранялись некоторое вре­мя. Естественно, они не уцелели, но память меня дет­ская не подвела: я цитирую совершенно точно.

Последний раз папа приезжал для того, чтобы увезти свою вторую жену Анну Николаевну Энгельгардт-Гумилеву вместе с моей маленькой сестрицей Леночкой. Надо ска­зать, что с Леночкой у меня сохранялись хорошие отно­шения. Даже в Ленинграде, когда я вернулся, я к ней заходил, с ней встречался, и вообще мы были в самых дружеских отношениях, хотя встречались, естественно, редко — она была много моложе меня, на целых 7 лет.

Когда мне было 5 лет, бабушка Анна Ивановна при­везла меня из Бежецка к папе в Ленинград, но папа в это время уже жил отдельно от мамы, он занимал квартиру,

8

брошенную Маковским, на углу Ивановской и Николаев­ской. Но эта квартира была очень холодная, большая, отап­ливать ее было невозможно. Коридоры там были темные и страшные. И оттуда переехали в очень уютную квартиру — Преображенская, 5, ныне улица Радищева, если я не оши­баюсь, где было все очень мило и уютно.



Папа один раз водил меня к маме в Шереметевский дворец, где жил бывший репетитор детей Шереметевых ассириолог Владимир Казимирович Шилейко (тогда я его помню). Я некоторое время поиграл у мамы, потом папа зашел за мной, взял меня и увел обратно. С Шилейко я с тех пор не встречался, потому что, когда я приехал снова, вернее, бабушка меня привезла (остановилась она у своей племянницы Констанции Фридольфовны, вполне русской женщины, вот с таким скандинавским отчеством), то она возила меня к маме в Мраморный дворец, где та продол­жала жить с Шилейкой. Но Шилейки не было в это вре­мя, вместо него сидел Пунин, ее земляк, и как выясни­лось впоследствии, ставший ее морганатическим мужем. Он сидел и молчал. Я поздоровался с мамой, там нас сфото­графировали, фотокарточка осталась.

Папа ко мне относился очень хорошо и внимательно. Он дал мне возможность получиться поэзии и даже посвя­тил мне большую свою африканскую поэму «Мик», сде­лав на ней надпись: «Это сыну Льву. Пускай он ее дерет и треплет, как хочет». Но последний раз я папу видел, ког­да он приезжал, чтобы забрать Анну Николаевну с Леной в Петроград (Петроград тогда еще). И с тех пор я его не видел.

К маме я приехал уже позже, когда мне было 17 лет (это был 1929 год), и кончил школу уже в Ленинграде. Но жить мне, надо сказать, в этой квартире, которая при­надлежала Пунину, сотруднику Русского музея, было до­вольно скверно, потому что ночевал я в коридоре, на сун­дуках. Коридор не отапливался, был холодный. А мама уделяла мне внимание только для того, чтобы занимать­ся со мной французским языком. Но при ее антипедаго­гических способностях я очень трудно это воспринимал и доучил французский язык, уже когда поступил в универ­ситет.

9

Когда я кончил школу, то Пунин потребовал, чтобы я уезжал обратно в Бежецк, где было делать нечего и учиться нечему и работать было негде. И мне пришлось переехать к знакомым, которые использовали меня в качестве по­мощника по хозяйству — не совсем домработницей, а так сказать носильщиком продуктов. Оттуда я уехал в экспе­дицию, потому что биржа труда меня устроила в Геоко­митет. Но когда я вернулся, Пунин встретил меня и, открыв мне дверь, сказал: «Зачем ты приехал, тебе даже перено­чевать негде». Тем не менее меня приютили знакомые, а затем, когда шла паспортизация, Пунин разрешил пропи­саться у него, хотя я жил на свою очень скромную зарп­лату совершенно отдельно.



* * *

Из всех интеллигентов, с которыми я встречался, лучше всех ко мне отнесся ныне покойный ректор университета Александр Алексеевич Вознесенский, который дал мне воз­можность защитить диссертацию в университете, но это было уже значительно позже. Прошла война, большую часть ко­торой я провел в Норильске, работая в шахтах и в геоло­гических экспедициях, после чего я пошел в армию доб­ровольно и участвовал в штурме Берлина. Когда я вер­нулся, то узнал, что сестра моя Лена вместе со своей матерью Анной Николаевной погибли во время блокады. Мама встретила меня очень радостно, мы целую ночь с ней раз­говаривали, она читала мне свою новую поэму, свои но­вые стихи.

С Пуниным она уже рассталась совершенно, и у нее были две комнаты. В одну из них она меня пустила и про­писала. И я поступил в аспирантуру Института востоко­ведения, но как только совершилось постановление о жур­налах «Звезда» и «Ленинград», т. е. о моей маме, то меня оттуда выгнали, несмотря на то что за первый же год я сделал все положенные доклады и сдал все положенные экзамены. И диссертация у меня тоже была готова, но тогдашняя дирекция института, которой командовал доктор филологических наук Боровков, заявила, чтобы я убирал­ся и они меня не поставят на защиту. И я оказался на улице

10

с очень плохой характеристикой, совершенно несправед­ливой. Там было написано, что я был высокомерен и зам­кнут (хотя я очень общительный человек) и что я не вел общественную работу, которую мне, по правде сказать, и не поручал никто. Но с такой характеристикой защи­щать диссертацию было нельзя, и остались мы с мамой в очень тяжелом положении.



И тут мне удалось устроиться в психиатрическую боль­ницу библиотекарем. Там я наладил библиотеку, выда­вал больным и врачам книги, устроил передвижку, по­лучил хорошую характеристику, и тогда-то я и обратился в университет, где ректор разрешил мне защищать кан­дидатскую диссертацию. Мы с мамой очень переживали это, потому что жили очень скудно: отапливать помеще­ние было невозможно, денег на дрова не было и мне помнится, как я пилил и колол дрова и таскал их на тре­тий этаж на своем горбу, чтобы отапливать хотя бы одну комнату из двух.

С питанием было тоже очень плохо, и поэтому, когда я шел на защиту кандидатской диссертации, я съел все, что было дома. Дома не осталось даже куска хлеба, и от­праздновать мою защиту можно было только в складчину. Кое-кто подкинул мне денег, пришли, поздравили меня с защитой кандидатской, совершенно блестящей.

Институт востоковедения Академии наук и тут сыграл свою роль. Он вызвал Александра Натановича Берншта-ма, заслуженного деятеля киргизской науки, для того чтобы он разоблачил меня перед Ученым советом и завалил мою диссертацию. Он сделал мне 16 возражений, из которых два считал самыми злобными: незнание восточных язы­ков и незнание и неупотребление марксизма. Я ответил ему по 16-ти пунктам, в том числе я говорил с ним по-персидски, на что он не мог ответить; я приводил ему тюркские тексты, которые он плохо понимал, гораздо хуже меня. Я рассказал свою концепцию в духе исторического материализма и спросил моих учителей, насколько они со­гласны. Привел цитату из его работы, где было явное нарушение всякой логики, и, когда он запротестовал с места, я попросил принести журнал из библиотеки, что­бы проверить цитату.

15 голосов было за меня, один — против. Это было для меня совершеннейшее торжество, потому что с эти­ми академическими деятелями я устроил избиение младен­цев, играя при этом роль царя Ирода.

Но после этого постановления мы с мамой оказались опять в бедственном положении. С большим трудом меня приняли на работу в Музей этнографии народов СССР с зарплатой в 100 рублей, т. е. примерно на том же положе­нии, как я был в аспирантуре. Денег у нас не хватало. Мама, надо сказать, очень переживала лишение возмож­ности печататься. Она мужественно переживала это, она не жаловалась никому. Она только очень хотела, чтобы ей разрешили снова вернуться к литературной деятельности. У нее были жуткие бессонницы, она почти не спала, за­сыпала только уже под утро, часов так в семь, когда я со­бирался уходить на работу. После чего я возвращался, при­носил ей еду, кормил ее, а остальное время она читала французские и английские книжки, и даже немецкую одну прочла (хотя она не любила немецкий язык) и читала Го­рация по-латыни. У нее были исключительные филологи­ческие способности. Книги я ей доставлял самые разно­образные. Я брал себе книги для работы из библиотеки домой, и, когда она кричала: «Принеси что-нибудь почи­тать», я ей давал какую-нибудь английскую книгу, например эпос о Гэсере или о Тибете. Или, например, Константи­на Багрянородного она читала. Вот таким образом все время занимаясь, она очень развилась, расширила свой кругозор. А я, грешный человек, тоже поднаучился. Пока не слу­чилось событие, которому объяснение я не могу найти до сих пор.

Внезапно в 1949 году, после того как мама погостила в Москве у Ардовых и вернулась, пришли люди, которые арестовали сначала Лунина, нашего соседа, а потом при­шли за мной, арестовали меня. Следствие заключалось в том, что следователи задавали мне один и тот же вопрос: «Скажи что-нибудь антисоветское, в чем ты виноват». А я не знал, в чем я виноват. Я считал, что я ни в чем не виноват, и никаких неприятностей вообще вспомнить даже не мог. Тем не менее меня осудили на Шлет, опять-таки особым совещанием, причем в заключение мне прокурор сказал: «Вы опасны, потому что вы грамотны. Получите Шлет». И я их получил.

Срок я отбывал сначала в Караганде, потом в Между-реченске, между двумя реками очень красивыми — Томъю и Усой, и, наконец, в Омске, там же, где и Достоевский был. И тут 1956 год, XX съезд (дата, которую я вспоминаю всегда с благоговением) дал мне свободу. Мама присылала мне посылки — каждый месяц одну посылку рублей на 200 тог­дашними деньгами, т. е. на наши деньги на 20 рублей. Ну кое-как я в общем не умер при этой помощи.

Но когда я вернулся, к сожалению, я застал женщи­ну старую и почти мне незнакомую. Ее общение за это время с московскими друзьями — с Ардовым и их компа­нией, среди которых русских, кажется, не было никого — очень повлияло на нее, и она встретила меня очень холод­но, без всякого участия и сочувствия. И даже не поехала со мной из Москвы в Ленинград, чтобы прописать в сво­ей квартире. Меня прописала одна сослуживица (Т. А. Крю­кова. — Ред.), после чего мама явилась, сразу устроила скан­дал — как я смел вообще прописываться?! (А не прописав­шись, нельзя было жить в Ленинграде!) После этого я прописался у нее, но уже тех близких отношений, кото­рые я помнил в своем детстве, у меня с ней не было.

Здесь она от меня требовала, чтобы я помогал ей пе­реводить стихи, что я и делал по мере своих сил, и тем самым у нас появилось довольно большое количество де­нег. Я поступил работать в Эрмитаж, куда меня принял мой старый учитель профессор Артамонов, с которым я был вместе в экспедиции. Там я написал книгу «Хунну», написал свою диссертацию «Древние тюрки», которую за­щитил в 1961 году. Маме, кажется, очень не нравилось, что я защищаю докторскую диссертацию. Почему — я не знаю. Очевидно, она находилась под сильным влиянием. В результате 30 сентября 1961 года мы расстались, и я больше ее не видел, пока ее не привезли в Ленинград, и я орга­низовал ее похороны и поставил ей памятник на те день­ги, которые у нее на книжке остались и я унаследовал, доложив свои, которые у меня были.

Надо сказать, что для меня мама представляется в двух ипостасях: милая, веселая, легкомысленная дама, которая

13

могла забыть сделать обед, оставить мне деньги на то, чтобы я где-то поел, она могла забыть — она вся была в стихах, вся была в чтений. Она очень много читала Шекспира и о Шекспире и часто не давала мне заниматься, потому что если она вычитывала что-нибудь интересное, вызывала меня и сообщала мне это. Ну, приходилось как-то реагировать и переживать. Но все равно это было все очень мило и трогательно, я бы сказал. Но когда я вернулся после 56-го года и когда началась моя хорошая творческая трудовая жизнь, то она потеряла ко мне всякий интерес. Иногда я делал ей визиты, но она не хотела, чтобы я жил ни у нее на квартире, ни даже близко от нее. Я получил очень малень­кую комнату в конце Московского проспекта, так что встре­чались мы эпизодически, редко, и об этом периоде ее жизни я ничего рассказать не могу.



Но своей жизнью, вот этими последними 30-ю года­ми я очень доволен. В Эрмитаже профессор Артамонов давал мне возможность сидеть в библиотеке и заниматься и писать. Там я доработал то, что я сделал, еще находясь в Сибири, на тяжелых работах, где я был иногда инвали­дом, иногда библиотекарем, иногда просто больным, но мне удалось тогда написать очень много черновиков по тем книгам, которые мне присылали. Затем я за 5 лет отрабо­тал свои две книги — «Хунну» и «Древние тюрки». Вто­рую я защитил как диссертацию на степень доктора исто­рических наук, после чего был приглашен в университет, и — поскольку я интересовался исторической географией — на географический факультет. Это был самый лучший период моей жизни. Я просто был счастлив, что я могу ходить на работу, что я могу читать лекции. На лекции ко мне при­ходили не только студенты (не смывались, что всех удив­ляло), но даже в большом количестве вольнослушатели. И все эти 25 лет, которые я в университете, я занимался этой работой, а в свободное время — отпускное и кани­кулярное — продолжал писать книги по истории, геогра­фии и этнологии.

С детства меня интересовала проблема происхождения и исчезновения народов. Но конечно, я эту проблему ре­шить не мог, поскольку ее никто не решил и до сих пор. То есть примерно 50 лет я думал над этой тематикой, со­

бирал материал, и, наконец, когда у нас вышла книга Вернадского «Химическое строение биосферы Земли и ее окружения» и книга биолога Берталанфи о систематиче­ском подходе, изданная Институтом философии, я со­единил эти данные естественных наук с моей историчес­кой подготовкой и предложил синтетическую концепцию пассионарной теории этногенеза. Она была опубликова­на и в «Вестнике Ленинградского университета», и в жур­нале «Природа», что сразу подняло тираж журнала, ко­торый шел к минимуму.

После этого споров по высказанным мною тезисам было очень мало. Сначала это было вследствие непонимания, непривычности моих взглядов, но потом академик Бром-лей (очень способный человек, очень восприимчивый), при­сутствуя на моих докладах, повторял их содержание у себя в институте, о чем мне сообщали его сотрудники, поздравляя с тем, что я получил первого ученика. Потом он издавал книги, употребляя мои определения, мои дефиниции, и таким образом моя работа оказалась принятой (хотя и без моего авторства). Институт этнографии работал по моим идеям и работает до сих пор. Подробности об этом были изложены в «Известиях Географического общества» моим учеником Ивановым (№ 3 за 1985 год). В результате по­лучилась довольно странная история: я не остановился на достигнутом, я продолжал работать дальше, но уже ника­кой поддержки со стороны Академии наук я не встречал. В университете сложилась какая-то странная ситуация: быв­ший ректор Алисковский вместо того, чтобы принять ре­шение о публикации моей представленной и одобренной работы (факультет представил), отложил это до сих пор.

Сейчас у меня на палитре четыре больших книги:

«Тысячелетие вокруг Каспия», то есть этногенез всех народов региона за полторы тысячи лет;

затем «Древняя Русь и Великая степь» о соотношении народов Советского Союза, где я доказываю, что у них не было принципиальной вражды, а были отдельные стол­кновения, которые не выходили за рамки удельных меж­дукняжеских войн;

Курс лекций, который у меня был депонирован, а затем переработан в монографию;

15

и, наконец, «Деяния монголов», братского нашего народа, о котором у меня уже первичная источниковед­ческая публикация была в 1970 году, а сейчас это обоб­щенная работа по этногенезу.



* * *

Самым трудным для моей научной идеи было то, что ее негде было обсудить, поскольку это синтетическая на­ука, и все отвечали, что это не по их специальности. И это было верно, потому что наука действительно новая. И тогда я представил ее как вторую докторскую диссерта­цию на соискание степени уже не по историческим, а по географическим наукам. Прошла она блестяще, но ВАК не утвердил ее на том основании, что «это выше, чем докторская, а потому и не докторская». И, не присудив мне степени, назначил меня членом специализированно­го Ученого совета по присуждению докторских степеней по географии. В каковом положении я и сейчас пребываю.

Так вот, на сегодняшний день — 16 сентября 1986 года — я автор восьми опубликованных книг, более 100 статей ори­гинальных и примерно стольких же переводных (переведенных на разные иностранные языки), и четыре книги у меня подготовлены к печати и как рукописи могут быть пред­ставлены в соответствующие издательства. Хотя до сих пор, к сожалению, мне не удалось найти издательство, кото­рое бы мои книги печатало, по соображениям, мне совер­шенно непонятным.




Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   48


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница