Роланд Бейнтон на сем стою



страница7/24
Дата16.06.2016
Размер4.07 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   24

ГЕРМАНСКИЙ ГЕРКУЛЕС


Впервые годы Реформации появилась карикатура, изображавшая Лютера в виде "германского Геркулеса". Папа был выставлен на посмешище в виде выделений из носа Лютера. Под рукой Лютера корчится инквизитор Хохстратен, а вокруг него распростерты богословы-схоласты. Карикатура свидетельствовала о том, что Лютер стал национальным героем. Эта известность пришла к нему лишь после Лейпцигского диспута. Почему именно диспут создал ему такую популярность, непонятно. Не так уж много им было сказано в Лейпциге того, чего бы он не говорил раньше, а частичное одобрение Гуса должно было бы скорее вызвать ярость, чем одобрение. Возможно, для народа привлекательным оказался сам факт, что бунтовщику-еретику вообще позволено было участвовать в открытом диспуте.

Куда более важным фактором, однако, могло оказаться распространение трудов Лютера. Дерзкий печатник из Базеля Иоганн Фробен собрал и напечатал одним томом "Девяносто пять тезисов", "Размышления", "Ответ Приериасу", проповедь "О наказании" и проповедь "Размышления о евхаристии". В феврале 1519 года он уже извещал Лютера о том, что осталось лишь десять экземпляров и что никогда еще продукция его типографии не расходилась столь быстро. Эта книга распространялась и в Германии, и за ее пределами - Лютер становился видной фигурой не только в национальном, но и в международном масштабе. Шестьсот экземпляров было послано во Францию и Испанию. Направлялись книги также в Брабант и Англию. Швейцарский реформатор Цвингли заказал несколько сотен книг, с тем чтобы книгоноши могли распространять их в народе, перевозя во вьюках на лошади. Даже из Рима Лютер получил письмо от своего бывшего однокурсника. Тот сообщал, что ученики Лютера, рискуя жизнью, распространяли его трактаты в непосредственной близости от Ватикана. Вполне заслуженно Лютеру можно было ставить памятник как отцу нации.

Из карикатуры, которая приписывается Гольбейну и датирована 1522-м годом. Папа свисает с носа Лютера. Под рукой его инквизитор Якоб фон Хохстратен. Среди сраженных св. Фома, Дунс Скотус, Роберт Холсот, Вильям Оккамский, Николае Лирский, Аристотель. На первом плане Петер Ломбардский с перевернутым титлом его "Сентенций". На заднем плане - убегающий дьявол, переодетый монахом.

Такая слава быстро выдвинула Лютера во главу движения, получившего известность как Реформация. По мере своего формирования оно неизбежно должно было соприкоснуться с двумя другими великими движениями своей эпохи - Ренессансом и национализмом.

Ренессанс представлял собой многообразное явление, в котором центральное место занимали идеалы, общеизвестные под названием "гуманизм". По сути своей это было отношение к жизни, согласно которому интересы человечества должны быть прежде всего обращены к человеку. Человек будет владычествовать над всей землей, преуспеет во всех областях знания и покорит все сферы жизни. Войну следует ограничить стратегией, политику - дипломатией, искусство - отражением действительности, а предпринимательство - бухгалтерской отчетностью. Каждый должен стремиться к овладению всеми достижениями и умениями, доступными человеку. Homo universale, человек универсальный, должен быть придворным, политиком, путешественником, художником, ученым, финансистом. Вполне возможно, что в нем будет и элемент божественности. Литература и языки классической античности вызывали жадный интерес, поскольку воспринимались как часть пути к универсальному знанию, не говоря уже о том, что эллинская культура проповедовала сходное отношение к жизни.

Подобные устремления не повлекли за собой открытого разрыва с Церковью - и потому, что секуляризованные папы эпохи Возрождения снисходительно относились к ним, и потому, что классическое и христианское мировоззрения уже слились благодаря св. Августину. В то же время это движение таило в себе угрозу христианству, так как ставило во главу угла человека, так как поиски истины в любом направлении могли привести к открытию такого понятия, как относительность, и так как в античной философии не было места основополагающим догматам христианства - инкарнации и кресту.

В то же время между гуманистами и Церковью произошло всего лишь одно открытое столкновение. Причиной его послужила проблема свободы академической мысли, а разыгрался конфликт в Германии. Здесь фанатичный обращенный из иудеев по имени Пфефферкорн попытался добиться разрешения уничтожить все еврейские книги. Против него выступил великий германский гебраист Рейхлин - двоюродный дедушка Меланхтона. Мракобесы заручились поддержкой инквизитора Якоба фон Хохстратена, который на карикатуре распростерт у ног Лютера, и прокурора Сильвестра Приериаса. Стычка завершилась компромиссом. Рейхлину было разрешено продолжить преподавание, хотя и возложили на него оплату судебных издержек. В конечном счете выиграл он.

В решении некоторых проблем между гуманизмом и Реформацией был возможен союз. Представители обоих течений отстаивали право свободного исследования Священного Писания. Гуманисты включили Библию и библейские языки в свою программу возрождения античности, и битва, которую вел Лютер за верное понимание Павла, представлялась как им, так и самому Лютеру продолжением дела Рейхлина. Те же были противники - Хохстратен и Приериас, та же была цель - снятие всех ограничений для исследования. Нюрнбергский гуманист Виллибальд Пиркгеймер высмеял Экка в своем памфлете. Согласно нарисованной им картине, Экк оказался неспособен защитить докторскую степень в известных своими гуманистическими позициями Аугебурге и Нюрнберге, и вынужден был обратиться к Лейпцигу, месту своего недавнего "триумфа" над Лютером. Сообщение доставила ведьма, которая, для того чтобы заставить своего козла взлететь в воздух, произнесла магические слова: "TartshohNerokreffefp". Если читать их в обратном порядке, то получались фамилии двух главных фигур в деле Рейхлина: Пфефферкорна и Хохстратена.

Проведенное Лютером исследование, выявившее подложность папских документов, как ему самому, так и гуманистам представлялось равноценным работе Лоренсо Баллы, который продемонстрировал, что "Жертвование Константина" является подделкой. Как гуманисты, так и реформаторы обрушились на индульгенции, хотя и из различных побуждений. То, что одни называли богохульством, другие высмеивали как глупое суеверие.

Наибольшая близость между этими двумя движениями появлялась, как только человек Возрождения терял уверенность в себе, одолеваемый раздумьями о том, не мешает ли его доблестным подвигам богиня Фортуна и не предопределена ли его судьба звездами. Это была некогда вставшая перед Лютером проблема Бога капризного и Бога враждебного. Столкнувшись с этой тайной и не имея собственных глубоких религиозных убеждений, человек Ренессанса склонен был обретать успокоение в оглушающих иррациональностях Лютера, нежели в окруженном почтением авторитете Церкви.

Но и здесь все было неоднозначно. Многие из прежних поклонников Лютера, вроде Пиркгеймера, покинули его, примирившись с Римом. Три примера наглядно демонстрируют различие жизненных путей, избиравшихся людьми: Эразм от безраздельной поддержки Лютера перешел к раздражительной критике; Меланхтон стал ближайшим и наиболее преданным из его сторонников; Дюрер мог бы стать художником Реформации, если бы не умер вскоре после своего духовного кризиса.

В силу своих глубоких христианских убеждений Эразм был ближе к Лютеру, чем любая иная фигура Ренессанса. Основная часть его литературных трудов связана не с античной классикой, но с Новым Заветом и трудами отцов Церкви. Подобно Лютеру, он мечтал пробудить христианское сознание в Европе распространением Священного Писания. Ради достижения этой цели Эразм первым подготовил к изданию Новый Завет в греческом оригинале. В 1516 году во Фробенской типографии началось печатание прекрасно оформленного фолианта, напоминавшего своим видом греческие рукописи. Текст сопровождался подстрочным переводом и разъяснениями. Эта книга попала в Виттенберг в то время, когда Лютер читал лекции по девятой главе Послания к Римлянам, и стала впоследствии одним из его основных рабочих инструментов. Из подстрочного перевода Лютер узнал о неточности перевода Вульгаты, в котором слово "каяться" переводилось как "совершать покаяние". В течение всей своей жизни Эразм продолжал совершенствовать способы библейского исследования. Лютер высоко ценил его труды. В 1519 году в своих лекциях о Послании к Галатам Лютер прямо заявил, что был бы более счастлив, имей он возможность дождаться комментария из-под пера Эразма. Первое письмо Лютера к Эразму было хвалебно-подобострастным. Он так обращался к вождю гуманистов: "Наш восторг и надежда. Кто не черпал познания от него?" В 1517-1519 годах Лютер проникся такой любовью к гуманистам, что даже принял их обыкновение эллинизировать национальные имена. Себя он называл Элеутериусом, "человеком свободным".

Лютера и Эразма действительно объединяло много общего. Оба утверждали, что современная им Церковь впала в сурово осужденное апостолом Павлом иудаистическое законничество. По словам Эразма, теперь суть христианства заключалась не в том, чтобы любить ближнего своего, но в воздержании от масла и сыра в великий пост. Что есть паломничества, настаивал он, как не внешние подвиги, совершаемые зачастую ценой пренебрежения своими семейными обязанностями? Какое благо несут индульгенции людям, не желающим изменять пути свои? Приносимые по обету щедрые пожертвования, которые украшают гробницу св. Фомы в Кентербери, лучше было бы направить на столь ценимую святыми благотворительность. Никогда не пытавшиеся подражать своей жизнью примеру св. Франциска желают умереть в его сутане. Эразм презрительно отзывался о тех, кто для изгнания бесов полагался на облачение, неспособное убить даже вошь.

Оба они были в ссоре с папой. Лютер - из-за того, что тот подвергал опасности спасение душ, а Эразм - из-за того, что папы увлеклись внешними церемониями и иногда препятствовали свободному исследованию. Эразм даже позволил себе включить в новые издания своих работ высказывания, которые можно было рассматривать как подстрекательство Лютера. В издании "Комментариев к Новому Завету" 1519 года мы читаем следующие строки:

"Сколь многочисленны установления, коими человек чинил препятствия таинству епитимьи и исповеди? Всегда наготове молния отлучения от Церкви. Священный авторитет папы римского до такой степени осквернен отпущениями грехов, освобождениями от обетов и подобными же деяниями, что люди истинно благочестивые не могут взирать на все это без вздоха. Аристотель в таком почете, что церкви едва ли находят время для истолкования Евангелия".

И вновь в издание "Ratio Theologiae" 1520 года он включил следующие слова:

"Кое-кто, не довольствуясь соблюдением исповеди как ритуала Церкви, распространяет учение, будто она была введена не просто апостолами, но Самим Христом; равным же образом не допускают они и того, чтобы хоть одно таинство было прибавлено к имеющимся семи либо убавлено от этого числа, выражая тем не менее совершеннейшую готовность наделить одного человека властью отменить чистилище. Некоторые полагают, будто вселенское тело Церкви сжалось до одного лишь папы римского, который не способен заблуждаться в вопросах веры и нравственности. Таким образом, папа наделяется достоинствами большими, нежели сам он готов признать за собой, хотя эти люди не медлят оспорить его суждение, коль оно затрагивает их кошелек или надежды. Разве это не раскрытая дверь к тирании, если подобная власть попадет в руки человека нечестивого и вредоносного? То же можно сказать и относительно обетов, десятин, реституций, отпущения грехов и исповедей, посредством которых обманывают людей простых и суеверных".

На протяжении тех лет, которые последовали за выступлением против индульгенций и предшествовали критике таинств, современники были настолько уверены, что Лютер и Эразм проповедуют одно и то же Евангелие, что автор первой изданной на немецком языке и выпущенной в 1519 году апологии Лютера, глава нюрнбергских гуманистов Лазарь Спенглер превозносил его как человека, освободившего христиан от четок, псалтири, паломничеств, святой воды, исповеди, ограничений, связанных с питанием и постом, от злоупотреблений отлучением от Церкви и от помпезности индульгенций. Эразм мог бы подписаться под каждым словом этого утверждения.

Но существовали и различия. Наиболее фундаментальное из них заключалось в том, что Эразм был, в конечном счете, человеком Ренессанса, исполненным стремления даже религию подчинить человеческому разуму. Для достижения этой цели он отказался от пути схоластов, воздвигавших искусственные теологические построения, пронизанные единой логикой. Вместо этого Эразм предлагал отложить до Судного дня все споры относительно трудных мест Писания и облечь христианское учение в форму, достаточно простую для понимания ацтеков, для которых переводились его религиозные трактаты. Из всех святых ему более всего импонировал раскаявшийся разбойник, поскольку для спасения тому оказалось достаточно самых минимальных познаний в богословии.

Была и еще одна причина, по которой Эразм воздерживался от безоговорочной поддержки Лютера. Эразма повергало в тоску уходящее единство Европы. Он мечтал, чтобы христианский гуманизм стал заслоном на пути национализма. Посвящая свои комментарии к четырем евангелиям четырем правителям новых независимых государств - Генриху Английскому, Франциску Французскому, Карлу Испанскому и Фердинанду Австрийскому, он выразил надежду на то, что их имена будут связываться с евангелистами и Евангелие сплотит их сердца. Его страшила угроза расколов и войн, которую несла с собой Реформация.

Решающим же из всех разногласий была его внутренняя потребность. Столь превозносимая Эразмом незамысловатая философия Христа не избавляла от внутренних сомнений, а богословские исследования, которые, как он полагал, должны способствовать искуплению мира, не защищали от завистливых насмешек. Зачем изнурять себя, обрекать на преждевременную старость, болезни, потерю зрения, сочиняя книги, если мудрость, вполне возможно, дарована младенцам? Исполненный сомнений относительно полезности труда всей своей жизни, он нуждался в опоре - если не Лютера, то Рима.

Подобный человек просто не в состоянии был безоговорочно поддержать Лютера, не ломая при этом самого себя. Эразм осмотрительно избрал свою стратегию и придерживался ее с большей настойчивостью и смелостью, чем обычно принято считать. Он выступал в защиту человека вообще, но не конкретных мнений. Если он одобрял идею, то именно как идею, но не как идею Лютера. Он отстаивал право человека говорить и быть услышанным. Эразм делал вид, что ему вообще неведомо, о чем говорит Лютер. У него не было времени, как он утверждал, прочесть книги Лютера, за исключением, может быть, нескольких строк из работ, написанных по-латыни. Ничего из написанного по-немецки он не читал в силу незнания этого языка - хотя до нас дошли два письма Эразма Фридриху Мудрому, написанные по-немецки. После столь пылких высказываний он вновь и вновь отрицал свое знакомство даже с немецкими работами. Позиция его, однако, была вполне логичной. Он ограничил себя защитой гражданских и религиозных свобод. Лютер был человеком безупречной жизни. Он выражал готовность изменить свою позицию. Он просил назначить беспристрастных судей. Лютер жаждал, чтобы было назначено слушание, настоящее слушание, которое позволило бы определить, насколько здраво предложенное им истолкование Писания. Это была битва за свободу истолкования. Даже если Лютер и заблуждается, пусть его поправят по-братски, но не грозят карами Рима. В век нетерпимости к нейтралитету Эразм был по своим убеждениям нейтральным человеком.

Среди гуманистов были и те, кто безоговорочно перешел на сторону Лютера. Именно так поступил Меланхтон, который как богослов гуманистического направления был убежден в правильности предложенного Лютером истолкования посланий апостола Павла. В силу этого Меланхтон стал коллегой и союзником Лютера. В то же время он занимал позицию, которая порой представлялась столь неопределенной и двусмысленной, что вплоть до наших дней не стихают споры о том, был ли он защитником Евангелия Лютера или извращал его. Дело в том, что до самых своих последних дней Меланхтон сохранял прочные дружеские отношения с Эразмом. Само по себе это было бы не столь существенно, не проявляй он при этом постоянной готовности внедрить в учение Лютера чуждые ему элементы. После смерти Лютера Меланхтон перевел Аугсбургское исповедание на греческий язык для патриарха Константинопольского. В этом переводе он фактически подменил лтотеровское учение об оправдании верой греческой концепцией обожествления человека через сакраментальное единство с неподкупным Христом. Гуманизм оказался сомнительным союзником.

Возникает вопрос: "А не был ли Лютер лучше всего понят тем немецким гуманистом, который в молодости являлся типичным представителем Возрождения"? Художник Альбрехт Дюрер прекрасно иллюстрировал концепцию homo universale. Он испробовал разные манеры письма, стремясь охватить все тайны эзотерическим символизмом. Иногда его работы имели оттенок некоторой легкомысленности, как, например, "Мадонна с чижом"; иногда же в них отражалось глубокое отчаяние и убежденность в тщете всех человеческих устремлений. Жизнерадостные всадники Ренессанса остановились перед пропастью судьбы. Дюреровская "Меланхолия" особенно ярко отражает весь ужас их состояния. Перед нами крылатая женщина острого ума, которая в оцепенении сидит среди различных инструментов и символов человеческих занятий. Рядом с ней без дела лежат циркуль чертежника, весы химика, плотницкий уровень, чернильница писателя; праздно висят на ее поясе ключи власти, кошелек богатства; нет применения стоящей рядом с ней строительной лестнице. Совершенная сфера и вырезанный ромб не побуждают к новым устремлениям. Над ее головой песочные часы и магический квадрат. Время в часах уже истекло, а магический квадрат, какие исчисления с ним ни производи, не даст большей суммы. Висящий наверху колокол вот-вот зазвонит. Но женщина пребывает в траурном бездействии, поскольку судьбы решаются на небесах. В небе изгибается радуга - символ данного Богом обещания Ною, что никогда более Он не обрушит на землю воды потопа. Но в радуге виден блеск кометы как предзнаменование грядущей катастрофы. Рядом с Меланхолией на жернове восседает херувим, который что-то пишет на бумаге - единственный активный персонаж, поскольку ему безразличны бушующие в мире силы. Не желает ли Дюрер, подобно Эразму, сказать, что мудрость заключена в простоте детства и человеку было бы лучше отложить в сторону все, чему он научился, пока боги не решат судьбоносные проблемы?

Насколько же это похоже - пусть даже в ином выражении - на мучительные поиски смысла жизни Лютером! Дюрер использует иной язык; он прибегает к иной символике, но Возрождение могло подразумевать и смену символов. Услышав, что человек спасается верою, Дюрер уловил, что комета находится во власти радуги. Он возжаждал с Божьей помощью познакомиться с Лютером и написать его портрет "как непреходящий памятник христианину, который помог мне разрешить великие тревоги". Впоследствии муза Дюрера, оставив темы светские, обратилась к Евангелию. От "искрящегося блеска" он перешел к "запретной, но при этом странно манящей суровости".

Германский национализм был вторым великим движением, имевшим множество точек соприкосновения с Реформацией. В дни Лютера это движение лишь зарождалось, поскольку в Германии объединение нации задерживалось в сравнении с Испанией, Францией и Англией. В Германии не было централизованного правительства. Священную Римскую империю лишь весьма относительно можно было считать германским национальным государством в силу того, что она была одновременно слишком велика - любой европейский принц мог претендовать на владычество ею и слишком мала, поскольку фактически в ней правила. династия Габсбургов. Германия была раздроблена на небольшие княжества, территории которых зачастую перекрывали друг друга и находились под спорной юрисдикцией князей и епископов. В тумане и путанице союзов огоньками блестели свободные города. Рыцари упрямо стремились удержать в своих руках ускользающую от них власть, крестьяне проявляли такое же упрямство, желая играть в политике роль, которая бы соответствовала их экономической значимости. Не было ни "правительства, ни класса, способного объединить Германию в единую нацию. Опустошенная и отсталая, она подвергалась насмешкам со стороны итальянцев и воспринималась папством как личная дойная корова. Неприязнь к Риму носила здесь более острый характер, чем в тех странах, где национальные правительства обуздывали папские притязания.

Ульрих фон Гуттен и Франц фон Зиккинген представляли германский национализм, на протяжении нескольких лет оказывавший определенное влияние на судьбу Лютера. Гуттен был одновременно и рыцарем, и гуманистом, любившим пощеголять как в доспехах, так и в лаврах. Его личность еще раз демонстрирует все разнообразие проявлений гуманизма, который был интернационален в Эразме и национален в Гуттене. Гуттен сделал многое для оформления концепции германского национализма и создания представления об идеальном немце, который должен изгнать врагов фатерлянда и утвердить культуру, способную соперничать с итальянской.

Первым врагом, против которого надлежало развернуть борьбу, была Церковь, которая столь часто несла ответственность за раскол и раздробленность Германии. Гуттен обладал даром писателя-гуманиста, который он использовал для того, чтобы подвергнуть римскую курию самым оскорбительным поношениям. В памфлете под названием "Римская троица" разящими трехстишьями он перечислил все грехи Рима: "Три вещи продаются в Риме: Христос, священство и женщины. Три вещи ненавистны Риму: вселенский собор, реформация Церкви и прозрение немцев. О трех напастях на Рим я молюсь: о море, голоде и войне. Вот моя троица".

Написавший эти строки человек первоначально не симпатизировал Лютеру. На начальных стадиях схватки с Экком Гуттен воспринимал это противоборство как склоку между монахами, радуясь тому, что они пожирают друг друга. Но после Лейпцигекого диспута он понял, что в словах Лютера многое перекликается с его собственными мыслями. Лютер также выступал против ограбления Германии, придирок и надменности итальянцев. Лютер предпочел бы видеть в руинах собор св. Петра, а не опустошенную Германию. Нарисованная Гуттеном картина романтического немца прекрасно дополнялась концепцией Лютера, согласно которой немцы обладали более глубокой и непостижимой душой в сравнении с другими народами. В 1516 году в руки Лютера попала анонимная рукопись из общества "Друзья Божьи". Лютер издал ее под названием "Германская теология", отметив в предисловии, что он почерпнул из этой рукописи больше, чем из какого-либо иного труда за исключением Библии и работ св. Августина. Эти слова никоим образом не отражали узконационалистических убеждений, поскольку св. Августин писал на родной для него латыни. Но при этом Лютер, безусловно, имел в виду, что немцы стоят выше тех, кто их презирает. Сходство между Гуттеном и Лютером проявилось с еще большей очевидностью, когда Гуттен утвердился в своих христианских взглядах и идеалы его переместились из Афин в Галилею.

Теперь перед Гуттеном встала проблема практического освобождения Германии. Изначально он питал надежду, что император Максимилиан обуздает Церковь и сплотит нацию, но Максимилиан умер. Затем Гуттен поверил в то, что Альбрехта Майнцского, примаса Германии, можно побудить стать главой истинной национальной Церкви, но Альбрехт слишком многим был обязан Риму.

Лишь один класс в Германии отозвался на воззвания Гуттена: его собственный - рыцари. Наиболее видной из них фигурой был Франц фон Зиккинген, во многом решивший исход выборов императора, сосредоточив свои войска вокруг Франкфурта. Зиккинген стремился предотвратить исчезновение своего класса, дав Германии справедливое правление по образцу Робин Гуда. Он провозгласил себя защитником угнетенных, а поскольку войско его было на содержании крестьян, он постоянно искал угнетенных, нуждавшихся в отмщении. Гуттен счел, что Зиккингена можно привлечь к защите как Германии, так и Лютера. В течение мирной зимы Гуттен жил в замке Зиккингена под названием Эбернбург. Там придворный поэт Германии читал неграмотным воинам германские работы виттенбергского пророка. Говоря о своей решимости защитить бедных и страдающих за Евангелие, Зиккинген подчеркивал наиболее выразительные места своей речи энергичными жестами, притопывая при этом ногой. Вскоре в популярных брошюрах его стали изображать отмстителем за крестьян и Мартина Лютера. В одной из этих историй речь идет о крестьянине, который, уплатив половину своей задолженности церкви, не в силах выплатить вторую. Зиккинген говорит, что ему не следовало платить и первую половину долга, приводя обращенные к ученикам слова Христа, наставлявшего не брать с собою ни сумы, ни меди в поясе. Крестьянин спрашивает, где можно прочесть эти слова. Зиккинген отвечает: "В Евангелии от Матфея 10-я глава, а также у Марка, 6-я глава и у Луки 9-я и 10-я главы".

"Господин рыцарь, - восклицает изумленный крестьянин, - откуда вы так хорошо знаете Писание?"

Зиккинген отвечает, что научился он из книг Лютера, которые читал ему Гуттен в Эбернбурге.

Нельзя сказать, что образ Зиккингена - защитника угнетенных - был полностью вымышленным. Он действительно позволил Гуттену убедить себя в необходимости двинуться крестовым походом местного масштаба в защиту гуманизма и реформы. Таким образом Рейхлин получил возможность выплатить наложенный на него штраф, а гонимые за Евангелие получали убежище в Эбернбурге. Среди них был и тот молодой доминиканец, Мартин Бюцер, который так восхищался Лютером в Гейдельберге. Теперь же, оставив сутану, он бежал к рыцарям зеленого леса. Лютера известили о том, что и он будет желанным гостем там. Мы не знаем, каким был ответ Лютера, но можем догадаться об этом по его реакции на подобное же предложение со стороны рыцаря, сообщившего ему о том, что в случае, если курфюрст согласится выдать Лютера, сто рыцарей готовы выступить на его защиту, поскольку дело это не рассматривалось судьями безупречной репутации. Лютер отвечал на подобные предложения уклончиво. "Я не отклонял их, - доверительно сообщал он Спалатину, - но воспользуюсь ими лишь в том случае, если того пожелает Христос, мой Защитник, Который, как я могу полагать, вдохновил этого рыцаря".

При этом Лютер был готов использовать получаемые им письма в дипломатических целях. Он желал знать, не считает ли Спалатин разумным показать их кардиналу Риарио. Пусть курия знает, что если ее угрозы заставят Лютера покинуть Саксонию, он не отправится в Богемию, но найдет убежище в самой Германии, где может стать Для нее куда более опасен, чем под надзором князя, когда он всецело погружен в свои преподавательские обязанности. Общий тон письма достаточно резкий. "Для меня жребий брошен, - сказал Лютер. - Я равным образом презираю как ярость Рима, так и милость его. Меня не примирить с ними; наступил конец смирению. Они проклинают и сжигают мои книги. Я всенародно сожгу весь канонический закон, если только меня не оттащат от огня".

В августе 1520 года Лютер намекнул, что теперь, освобожденный этими рыцарями от страха перед людьми, он готов обличить папство как антихриста. В действительности Лютер уже сделал это; и хотя заверения в готовности встать на его защиту, несомненно, ободрили его и придали смелости, не в ощущении безнаказанности таился источник мужества Лютера. Один из его друзей высказал опасение, что Лютер отступит перед грозящей ему опасностью. Тот ответил:

"Вы интересуетесь, как обстоят мои дела. Затрудняюсь что-либо ответить. Никогда еще сатана не ополчался против меня с такой яростью. Могу лишь сказать, что никогда не искал я ни богатства, ни почестей, ни славы и посему не могу быть низвергнутым яростью толпы. Скажу даже, что чем более они негодуют, тем более я исполняюсь духом. Но - и это может удивить вас-я едва способен противостоять самой незначительной волне внутреннего отчаяния, вот почему малейшее подобное волнение переживается мною больнее, нежели самые жестокие бури иного рода. Вам не следует опасаться того, что я отступлю от установленных мною мерил".

Наибольшей смелостью обладает тот революционер, в котором живет страх, превосходящий все, чем способны угрожать ему враги. Лютер, который так трепетал пред лицом Божьим, не испытывал никакого страха перед лицом человека.

По мере того как суть противостояния все более прояснялась, становилось очевидным: Лютер не желал, чтобы проливалась кровь за него или за Евангелие. В январе 1521 года он писал Спалатину:

"Вы понимаете, о чем просит Гуттен. Я не желаю воевать за Евангелие, проливая кровь. В подобном духе я и отвечал ему. Слово побеждается Словом. Именно Словом Божьим Церковь служит и преображает. Антихрист поднялся без помощи рук человеческих, и падение его произойдет без содействия человека".


Глава восьмая


Каталог: russian -> %D0%A5%D1%80%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%B8%D0%B0%D0%BD%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B5%20%D0%9A%D0%BD%D0%B8%D0%B3%D0%B8 -> %D0%9A%D0%BD%D0%B8%D0%B3%D0%B8%201 -> %D0%94%D1%80%D1%83%D0%B3%D0%B8%D0%B5%20%D0%9A%D0%BD%D0%B8%D0%B3%D0%B8
%D0%94%D1%80%D1%83%D0%B3%D0%B8%D0%B5%20%D0%9A%D0%BD%D0%B8%D0%B3%D0%B8 -> Протопресвитер Александр Шмеман
%D0%94%D1%80%D1%83%D0%B3%D0%B8%D0%B5%20%D0%9A%D0%BD%D0%B8%D0%B3%D0%B8 -> Брюс М. Мецгер Текстология Нового Завета
%D0%94%D1%80%D1%83%D0%B3%D0%B8%D0%B5%20%D0%9A%D0%BD%D0%B8%D0%B3%D0%B8 -> Богословские идеи кальвинизма (Х. Генри Митер, профессор библеистики Кальвин-колледжа)
%D0%94%D1%80%D1%83%D0%B3%D0%B8%D0%B5%20%D0%9A%D0%BD%D0%B8%D0%B3%D0%B8 -> Издание второе, исправленное и дополненное
%D0%94%D1%80%D1%83%D0%B3%D0%B8%D0%B5%20%D0%9A%D0%BD%D0%B8%D0%B3%D0%B8 -> Бог, который слышит Бингем Хантер


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   24


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница