Прогулка по цитатам вдоль вех автобиографической памяти



Скачать 140.65 Kb.
Дата31.07.2016
Размер140.65 Kb.
Прогулка по цитатам вдоль вех автобиографической памяти.
МГУ им. М. В. Ломоносова

Факультет Психологии

2003 год

По произведениям В. В. Набокова.

На мой взгляд, феномены, структура и ценность автобиографической памяти легче всего проследить в творчестве неординарной, яркой личности. И что немаловажно, эта личность должна быть достаточно продуктивной – чтобы наши примеры были не домыслами, а фактами, иллюстрациями.

Постараюсь найти личные, индивидуальные моменты в автобиографичной прозе В. В. Набокова – пожалуй, одного из самых неоднозначных писателей ХХ века: человека, сумевшего стать достоянием русской, французской и англоязычной словесности; человека, чья жизнь пришлась на период великих исторических потрясений и передела мира.
Мне думается, что в литературном творчестве человека неординарного и имеющего многое, чем можно поделиться, о чем рассказать, автобиографическая память наиболее полно раскрывает свои функции – саморегуляционные, экзистенциальные, социальные. В автобиографичных произведениях Владимир Набоков прежде всего познает себя. Возможно, такая яркая, непростая и неординарная жизнь, которая выпала на его долю, требует особого осознания, особого анализа. И может, именно воплощая свои воспоминания и мысли в судьбах героя, «тасуя» таким образом свою жизнь, писатель определяет себя, формирует свою «Я»-концепцию. То есть, по суть, автобиографичная литература – своеобразная психотерапия, связывающая жизнь писателя в единое целое, позволяющая осознать свою значимость для потомков.
Особо отмечу, что практически все произведения Владимира Набокова автобиографичны. Это переплетение воспоминаний, фантазий и размышлений. Порой кажется, что автор всегда пишет лишь о себе, но он многолик. Можно ли сказать, что ностальгия - своеобразное звено автобиографической памяти – «сформировало» писателя? Пожалуй, именно роман «Другие берега» и даже его более поздняя переработка, переосмысление, «Память, говори» можно назвать мемуарами. И это не описание жизни, перечисление событий, сдобренной размышлениями автора, а диалог, обращение к кому-то близкому, давно знакомому. Назначение же автобиографии писатель видел в том, чтобы «проследить на протяжении своей жизни», «тематические узоры и есть, думается мне, главное назначение автобиографии».

Жизнь человека описывается по темам; пики, переломные и важные события задают иерархию. Темы, да и периоды, творчества Набокова распались на приблизительно равные временные отрезки. Это, во-первых, детские и юношеские годы в России, во-вторых, жизнь в Европе после спешной и сумбурной эмиграции, и в-третьих, американский период на «второй родине». Эти периоды размечены поворотными событиями – переездами, изменениями образа жизни, которые меняют человека на «до» и «после». Итак, первая тема, освещающая период детских и юношеских лет, связана с родиной, семьей, родным поместьем. Далее следуют долгие «годы странствий» - не столько личный выбор Набокова, сколько предначертанность судьбы. Двадцать лет эмигрантской жизни в Европе, ощущение потерянности, изломанной судьбы целого поколения, которого судьба наградила «золотым» детством, необычайными способностями восприятия, дабы компенсировать предстоящее крушение мира. Третий период в жизни и творчестве Владимира Набокова – «американский» - начинается по отъезду семьи писателя из Европы. Это время интеграции жизненного опыта, более взвешенных суждениях о политических и социальных изменения мира, сопоставления традиций и культур континентов.


Прежде всего, ресурсы памяти для писателя в детстве: самое безмятежное существование, поездки за границу с родителями, летние месяцы в поместье, родственники. «Я изучаю младенчество (что представляет собой наилучшее приближение к вечности) и вижу пробуждение сознания, как череду разделенных промежутками вспышек – промежутками, мало-помалу уменьшающимися, пока не возникают яркие кубики восприятия, по которым память может уже карабкаться, почти не соскальзывая».

Из того, что теперь называется «флэш-балб», из вспышек, видений складываются повести, романы, судьбы героев. Я постаралась построить на основе текстов линию распределения событий жизни, которая приведена ниже. Но эта попытка оказалась непродуктивной! Я не смогла «найти» два пика. Основная трудность, с которой я столкнулась, – множество событий (даже датированных) из детских лет, но основное содержания текстов «Память, говори» и «Другие берега» (почти мемуаров) – точные фотографичные воспоминания-картинки, «пунктир», как их называет сам автор, flash-bulbs. Это образы, миражи, а не события, которые происходили в определенном месте, в определенное время и имели определенные последствия! И каждая эта вспышка окружена тонкой и призрачной, неуловимой какой-то литературной тканью.

«Первые восторги… принадлежат гармонии совершеннейшего детства и… обладают прирожденностью пластичности формы, откладываясь в памяти без малейших усилий; привередничать и корячиться Мнемозина начинает только тогда, когда доходишь до юности». И действительно, до отъезда в Англию, то есть до периода 19-20 лет, в романах много автобиографичных описаний. Далее же наступает эпоха заблудившихся Годуновых-Чердынцевых, Ганиных, блуждающих между вокзалами, эпоха поиска Себастьяна Найта.

Эти постоянные перевоплощения, схожие мысли, передающиеся от автора к герою и от героя к герою, воспоминания оставляют лично у меня какое-то галлюцинаторное ощущение. Сюжеты мешаются, путаются в голове. Кажется, что некоторые просто стираются из памяти… А потом оказываешься в «двойной» реальности своих воспоминаний и чужих. Автобиографическое содержание памяти незнакомого человека становится моим достоянием. Конечно, это лишь субъективное восприятие, которое не имеет какой-либо научной ценности и даже не подтверждено наблюдениями других. И все-таки мне показалась любопытной возможность подобной «совместной» автобиографической памяти.



Хотя и сам писатель придавал свои воспоминания ирреальный оттенок: «Как далеко ни забираюсь в свою память (с любопытством, с удовольствием, порой с отвращением), вижу, что всегда был подвержен чему-то вроде легких галлюцинаций», это сновидения, миражи. Возможно, так объясняется галлюцинаторное восприятие текстов Владимира Набокова, галлюцинации героев, сюжеты-галлюцинации. Как бесконечная шахматная партия в зазеркальном мире Л. Кэрола.

Так почему же спотыкается Мнемозина на воспоминаниях юношества? Структура детской памяти менее глубока, устроена проще. Образы более компактны, нет рефлексии и ценностно-эмоционального осмысления событий. Духовный мир ребенка не сужен еще никакой цензурой, он не менее совершенен, а просто более понятен, прям. Поэтому события переживаются более непосредственно и не подвергаются пристальному анализу, присущему взрослому.


Одно из направлений психотерапии основано на переживании потомками конфликтов и грехов предков. Дети ответственны и прочно связаны с отцами, судьба конкретного человека продолжает историю рода. Будучи представителем известной фамилии, Владимир Набоков не только наполняет свои произведениями путаницей генеалогии, но и посвящает отдельную главу романа «Память, говори» очень подробному описанию семейной биографии: фон Корфы, Рукавишниковы, Набоковы, Назимовы, Пущины, Грауны… Такая «семейственность» и привязанность к родовому гнезду, фамильной истории и наследственным чертам (например, нос фон Корфов) была присуща дворянскому и аристократическому классу, соединяла клан, укрепляла социальную позицию каждого представителя. Включение в автобиографическое произведение генеалогического древа служит определению своего социального круга, самоидентичности, причастности себя к истории отечества. «В живучих старых родах определенные физиономические характеристики повторяются раз за разом, словно некие указатели либо клеймо творца». Возможно, автобиографическая память как узнавание общих черт с предками дает историческое и фамильное самоопределение. Человек обладает не только личной историей, но и интегрирует в себе вековые традиции уже ушедших поколений.
Тема семьи, происхождения, родового имения тесно связана с воспоминаниями о родине (уже утерянной) и детства (давно прошедшего). Хотя «тоска по родине, которую я питал все эти годы, есть лишь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному детству, а не печаль по утраченным банкнотам», думаю, что именно пропажа всего имущества, передававшегося от поколения к поколению, побудила писателя так подробно и многократно, под разным углом описывать вырскую усадьбу, парк, дом, многочисленных родственников и их вклад в историю отечества. Так возвращается невозвратимое, утерянное. Посредством слова, рассказа, Набоков переживает эти дорогие образы, яркие картины, детально зафиксированные и словно сортированные в ящиках памяти.
Детство прошло как во сне: стремительно и невозвратимо. И практически во всех произведениях В. В. Набокова события ирреальны, кочуют из сна в реальный мир. Яркие образы прошедших лет становятся сюжетами сна. Например, беседка с цветными стеклышками, которая «снится мне самое малое дважды в год», место свидания рассказчика и Тамары, Ганина и Машеньки. Эти вспышки памяти повторяются во многих произведениях, как прозаических, так и стихотворных. Этот уголок вырского парка и фотографически запечатленный ливень встречаются и в стихотворении, и в «Память, говори», и в более ранней «Машеньке»: «Гроза миновала быстро. Ливень, масса рушащейся воды, под которой корчились и перекатывались деревья, вдруг сразу выродилась в косые линии безмолвного золота, разбитые на короткие и длинные прочерки, выступающие из фона, образованного стихающим волнением листвы».
Кроме того, в литературном творчестве видится возможность обрести разрушенную семью, братьев, которые пошли своими дорогами. Набоков никогда не был особенно близок с родственниками, в эмиграции каждый определил себе жизнь сам. И в произведениях писатель пытается как-то воссоздать семью, заполнить образовавшуюся пустоту. «Говорить о другом моем брате /Сергее, на год моложе/ мне, по различным причинам, необычайно трудно. Запутанные поиски Себастьяна Найта, с их беседками и матовыми комбинациями, ничто в сравнении с задачей, от решения которой я уклонился в первом варианте этих мемуаров и перед которой стою теперь» - это ли не попытки рассказать о братьях?
Таким образом, достоянием автобиографической памяти могут стать воспоминания-вспышки, фантазии, фантомы прошлого, отретушированные воспоминания-«коллажи», сознательно сформированные, нарисованные в своих же произведениях ситуации. Это и «узнавание» лорнета, виденного в детстве, в руках литературных героев: «мадам Бовари, а потом его держала Анна Каренина, от которой он перешел к чеховской Даме с Собачкой и был ею потерян на ялтинском молу». Это «перекличка» романов, в которой кажется кошмаром уже написанная история: «Во весь разговор /о воспитании дочери без матери/ я не мог отогнать ощущения, что он целиком изъят из кошмара, который привиделся мне или еще привидится в каком-то ином бытии, в иной связной последовательности пронумерованных снов». На самом деле, это разговор Гумберта Гумберта с госпожой Гейз о воспитании Лолиты.

Обращение, многочисленное уточнение происшествие, подробное описание ярких образов-картинок создают особый мир Набокова – тот мир, в котором все последовательно, гармонично. Так, главы, сочиненные в случайной последовательности, «…аккуратно заполняли пронумерованные пустоты в моем сознании, соответствующие нынешнему порядку глав». По этому принципу создается произведение и воссоздается жизнь как интегрированное целое. В этом случае автобиографическая память работает по описанному Набоковым же механизму написания стихов, когда в определенный стихотворный размер постепенно «встают» слоги или слова целиком. И стих постепенно «проявляется», появляется сюжет, подбираются наиболее точные и яркие фразы.


В произведениях Набокова повторяются многие автобиографические воспоминания, перечислять которые можно нескончаемо. Вот только некоторые из них: в «Память, говори», в «Даре» рассказчик обращаясь к детству обязательно упоминает гувернантку Mademoiselle, неизменно заставлявшую «скопировать cent fois (плевки и шипение) какую-нибудь старинную поговорку…». Ценные воспоминания о родственниках, семье очень важны для писателя – это способ не терять связь со своим прошлым, с утерянной родиной, привычным укладом жизнь. И многие бытовые детали, сны героев, мелочи, составляющие интерьер, оговорки и заминки герое несут автобиографический отпечаток. Так, в романах встречается болезнь сердца, которой страдали многие члены семьи, привычка дяди Руки лежать на полу во время приступа передается Себастьяну Найту, вечно далекому брату: «Дверь отворяется. Виден Себастьян Найт, распластанные на полу своего кабинета…». Во многих комнатах и кабинетах, описанных в романах, висит картинка, изображающая тропинку, убегающую в лес. Этот атрибут прошлого встречается и в мемуарах, и в романе «Подвиг».

У героев общие увлечения с писателем, например, энтомологией, общие взгляды на жизнь и социальную активность. Например, Круг, как и Набоков, демонстрирует решительное нежелание и протест против кружков, правления, уставов в школьные годы (чем и заслуживали оба угрозы и ненависть директоров).

Из наиболее интересных феноменов автобиографической памяти, проиллюстрированных в произведениях Владимира Набокова, я бы хотела обратиться к «воспоминанию о воспоминании», особенностям воспоминаний в преклонном возрасте и воспоминаниям, связанным с сенсорными переживаниями.
Описывая детские годы, первые поездки на курорты с семьей, Набоков употребляет множество «флэш-балбов», ярких фотографичных картинок-воспоминаний, субъективно и эмоционально наполненных, но не обязательно достоверных. Но один из самых интересных моментов повествования – это воспоминание о тоске, томлении по родине. Причем скучает не взрослый, замученный ностальгией и багажом ассоциаций, а четырехлетний ребенок, никогда особо и не знавший родины, просто не имеющий еще какого-либо представления о ней. Будучи взрослым, писатель продолжает остро ощущать эту тоску, пресыщенность заграницей, стремление вернуться домой. Возможно, это еще один способ как-то связать свое настоящее, укоренить его в прошлом.
Одним из наиболее ярких лиц детства стала для Владимира Набокова Mademoiselle, впервые оказавшаяся в России зимой, измучившаяся неразделенной любовью к гувернеру детей, все время с нежностью вспоминавшая родную Швейцарию. Покинув дом Набоковых и вернувшись на родину, Mademoiselle встречалась со своими бывшими питомцами. Навестив старую и очень одинокую женщину в годы эмиграции, писатель был поражен приукрашенностью ее старческих воспоминаний. Mademoiselle наполняет свое прошлое счастьем, радостью: «… как мы веселились вместе! В те добрые давние времена в chateau!А помнишь, как вы с Сергеем оставили меня, стенающую, блуждать по лесной глуши? [Преувеличение]… А как бывало ты поверял мне свои детские горести! [Никогда!]»

«“Как ты обнимал меня, как плясал от радости! ” – восклицала она десять лет спустя, изобретая новехонькое прошлое».

Это парадоксы старости – стремление к персонажам из своего прошлого, даже когда-то нелюбимым, неприятным. «Человек всегда чувствует себя дома в своем прошлом, чем отчасти и объясняется как бы посмертная любовь этих бедных созданий к далекой, и, между нами говоря, довольно страшной стране, которой они по настоящему не знали и в которой никакого счастья не нашли» - так описан феномен непонятно откуда выросшей любви старых гувернанток к годам, проведенным на чужбине. Хотя, с другой стороны, может и нашли они свое счастье. На пороге старости они стали никому не нужными, тем более во времена войн и передела мира. Единственное, что держит их на этом свете – это нежные, яркие образы, зачастую конфабулированные. Проведенные в «дикой» стране годы наполняют их старость смыслом, занимают их. Автобиографическая память и фантазия компенсируют ослабевающие связи с реальной жизнью, постоянно меняющейся. Это защитный механизм, механизм осознания своей ценности.

Воспоминания о двух годах, проведенных в Кембридже, преимущественно «сенсорные»: вылезание из постели зимой, необходимость разбивать ледяную корочку в умывальнике зубной щеткой, накинутый халат поверх пижамы. В автобиографичном романе «Память, говори» этот период наполнен не описаний событий или размышлений, а именно бытовыми, каждодневными воспоминаниями.

Автобиографическая память атрибутивна. Мелкие детали, вещицы маркируют события, периоды, за них «цепляется» непосредственно воспоминание. Некоторые вещи становятся спутниками, свидетелями жизни, истории. Например, дорожный несессер матери, который «разъезжал со мной – из Праги в Париж, из Сен-Назера в Нью-Йорк… То, что из нашего русского наследства уцелел лишь дорожный чемодан, и логично и символично». Действительно, семья потеряла колоссальное имущество – дом в Петербурге, загородные имения, все средства. Эмиграция не планировалась, это было бегство из рушащегося мира. Не осталось даже фамильных украшений. Да и сама семья разбрелась по всему миру. Автобиография каждого ее члена символична – это постоянные переезды, визы, с собой самое необходимое, опять переезды…

А на фоне этих мелочей, деталей быта, безделиц, создающих атмосферу в доме, незначительных деталей - атрибутов прошлого, – идет череда лиц – участников прошлого. Гувернеры, учителя, семейные застолья, воссоздающиеся в памяти словно из сна, из тумана. Эти детали и атрибуты встречаются во всех произведениях: очки на столе героя, два обручальных кольца, перехваченные ниткой, лорнет «застряли» «в… книге навек, будто почтовая открытка». Вещи становятся межевыми столбиками, хронометрами жизни. «Я года на два моложе этой древней вализы…» - можно вычислить свой возраст по времени появления в доме несессера. Или попытаться материализоваться, задержаться в прошлом.



Собственно автобиография переплетается с вещами, перекликается с давно минувшими событиями, связывает человека такими деталями с его прошлым и прошлым его близких: наугад подобранные очки преобразовались в «отчетливо вспомнившийся, устричной формы портсигар, мерцающий в мокрой траве…, где я нашел бражника… и где отец поймал дневную павлиноглазку…».
Детали сохраняют человека, создают его личную историю, наполняют его жизнь смыслом. Автобиография складывается в разных временных категориях, она многомерна, как и личность. «Итак, Чистое Время, Перцептуальное время, Осязаемое Время, Время, освобожденное от содержания, контекста и комментария, - это и есть разновидность Времени, описанная созданным мной человеком под моим сочувственным руководством. Прошлое также является частью этой ткани, частью настоящего, однако оно немного размыто. Прошлое есть постоянное накопление образов, но мозг наш – не самый совершенный орган непрерывной ретроспекции, и лучшее, что мы способны сделать, - это попытаться удержать пятна радужного света, порхающие в нашей памяти. Сам акт удержания – это акт искусства, художественного отбора, художественного слияния, художественной перетасовки действительных событий. Дурной мемуарист ретуширует прошлое…. С другой стороны, мемуарист хороший прилагает все силы к тому, чтобы сохранить предельную точность детали. Один из способов, которым он достигает своей цели, состоит в том. Чтобы отыскать на своем полотне точное место и наложить на него точный мазок памятного ему цвета».
Память приравнена писателем к жизни. Без памяти, особенно автобиографической, человек никто, это не личность. ««Вот запомни», - говорила она заговорщицким голосом…» - мать научила Набокова видеть «вешки времени, рассыпанные по нашему сельскому поместью… Прошлое свое она лелеяла с таким же ретроспективным пылом, с каким я теперь лелею свое». Прошлое детерминирует, формирует настоящее. Из воспоминаний приходят сны и фантазии настоящего. «Всю мою жизнь я страстной энергией оживлял ту или иную часть бывалого и полагаю, что эта почти патологическая острота памяти – черта наследственная».
Итак, автобиографическая проза Владимира Набокова – это «собрание систематически связанных личных воспоминаний», субъективный внутренний мир, аллегории и метафоры. В «стеклянной ячейке памяти» бережно сохранилась вся жизнь, все переживания, воспоминания, мысли. Это ядро личности, творящей личности. Кроме того, многогранность автобиографической памяти писателя, как и любого артиста, связана и с именами, псевдонимами. Ведь человек сознательно нарекает себя, выбирает имя (или в дальнейшем отказывается от него) в какие-то особые моменты, что-то должно случиться, что-то должно пережиться. Свою жизнь Набоков представлял «цветной спиралью в стеклянном шарике». Это упорядоченная и циклично развивающаяся череда жизненных эпох, переездов, тем творчества и имен. Должен же человек оценивать свое творчество, анализировать свою жизнь Псевдоним дает возможность сделать это «объективно» - говорить о себе, но о другом: «… автором, боле всего интересовавшим меня, был, конечно же, Сирин. <…> По темному небу изгнания Сирин, если воспользоваться уподоблением более консервативного толка, пронесся, как метеор, и исчез, не оставив после себя ничего, кроме смутного ощущения тревоги».



На этой гистограмме я постаралась отобразить распределение событий на линии жизни (вернее, все те воспоминания, которые смогла выделить среди размышлений и общих описаний жизни. Это и «флэш-балбы», и события). Материалом мне служил роман «Память, говори». Двумя пиками оказались:

  • Увлечение энтомологией в десятилетнем возрасте

  • Роман с Тамарой (как названа подруга писателя в романе).

Я считаю, что попытка построить подобную кривую нерезультативна. Единственный материал, который сейчас можно использовать – мемуары писателя либо автобиографичные произведения. Однако литературный стиль Набокова оказался для меня столь «ирреальным», что я не смогла уверенно разделить события, воспоминания, субъективные переживания, образы и поток мыслей.



Библиография:
В. Нуркова. Свершенное продолжается: психология автобиографической памяти личности. 2000, УРАО
В. Набоков. 1999, Издательство «Симпозиум». Столетие со дня рождения / собрание сочинений.






Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница