От редакции


Борьба партий после Юлиана



страница23/77
Дата01.08.2016
Размер8.06 Mb.
1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   77

Борьба партий после Юлиана.


С Юлианом угасла династия Константина Великого. Кровавая баня тотчас по смерти последнего подготовила этот династический конец.

Армия получила привычную свободу подымать на щите своих любимцев. Теперь армия провозгласила императором молодого генерала Иовиана, правда всего на 8 месяцев (июнь 363 г. - февраль 364 г.), до его неожиданной преждевременной смерти. Он не доехал даже до столицы после унизительного мира с персами. Иовиан был уже христианином по своей семье. Но религией не был заинтересован. Был не злой, но чувственный человек. Римский историк Аммиан Марцеллин так характеризует Иовиана: edax et vino Venerique indulgens. Епископы в Антиохии и Афанасий письменно из Александрии просили Иовиана позаботиться "о вере кафолической." Но Иовиан уклонился от каких-либо обязательств. Заявил, что он не желает никому зла, как бы кто ни веровал. Все церковные партии опять вернулись к свободной взаимной борьбе.


Свобода борьбы партий.


Осенью 363 г. возвращается в Антиохию Мелетий и собирает собор. Откликаются на призыв 27 епископов. Мелетий просто и прямо предлагает им декларировать, что они держатся веры Никейского собора 325 г. Следовательно, это было актом простого присоединения к решению прошлогоднего Афанасиева Александрийского собора 362 г. B соборный акт свой Мелетий вносит и самый текст Никейской веры с толкованием "омоусион" в том смысле, что Сын рожден от существа (ек тис усиас) Отца и подобен Отцу по существу (ομοιος κατ ουσιαν τω Πατρι). "И слово "усиа" принято не от язычников, a для отвержения "из несущего" нечестивого Ария (очень остроумная защита!) и - новых еще более бесстыдных и дерзновенных аномеев."

Тут были епископы, бывшие ставленники Акакия Кесарийского (как сам Мелетий или Пелагий Лаодикийский). Был и сам Акакий. Но не закричал "караул!," а... подписался под постановлением, т.е. под Никейской верой (!!!). Такова картина честности людской, и епископской в частности, особенно яркая в смутные времена.

Деяния собора были направлены к новому императору Иовиану. Может быть, потому и "струсил" Акакий.

Св. Афанасий должен был бы радоваться этому новоникейству. Но такова сила предубежденности и влияния усердных наушников, что и сам Афанасий в письме к новому императору спешит предупредить его против Антиохийских отцов: "Они принимают вид, что исповедуют Никейскую веру. A в действительности отрицают ее, перетолковывая единосущие." Даже арианами называет их Афанасий. Почему такая глубина недоверия? Это можно отчасти объяснить тем, что ведь под православным соборным постановлением 363 г. Мелетия стоит циническая подпись Акакия. Эта "переметная сума" могла испортить репутацию искренности любому документу, под которым она поставлена.

* * *

По кончине Иовиана Сенат и армия избрали императором старого генерала Валентиниана (364-375). Хотя романтик язычества Юлиан и уволил со службы Валентиниана как христианина, но сам Валентиниан религиозно был прохладным и толерантным. Он был только политиком. Для разделения забот об управлении империей он разделил ее по-старому на две половины. Для всего Запада столицей (в смысле военного штаба) назначался Медиолан, a для Востока - Константинополь. Но сама территория западной империи, по привычному римскому пониманию, доходила на востоке до близкого соседства с Константинополем, включая в себя все придунайские страны на Балканском полуострове - всю Фессалию, Фракию, Македонию, Истрию, Далматию, Паннонию. A территория восточной империи почти вся простиралась в пределы Азии и Африки: Фракия, Малая Азия, Сирия, Египет. Управление Востоком Валентиниан возложил на своего брата Валента (364-378).



Валентиниан, не склонный давить, предписывать церкви какое-нибудь направление в богословии, просто дал Западу свободу быть самим собой. И Запад, естественно, быстро выздоровел от чуждых и извне навязанных ему антиникейских формул.

Восток еще не нашел своего успокоения. Но ворвавшийся с фантастикой Юлиана момент свободы для догматической мысли помог ускорению возврата к Никее, но уже со значительно усовершенствованной формулировкой.


Церковная политика Валента (364-378 гг.) на востоке.


Β отличие от римской половины империи, где при наступлении свободы все просто и автоматически возвращалось к неподвижному староникейству, Восток продолжал быть в распаде и движении. Валенту, при всем его богословском равнодушии, нельзя было с этим не считаться. Надо было найти способ "держать порядок." Жена Валента Домника была настроена ариански. Она влекла Валента налево. Валент, боясь крайности, почти механически решил идти "посерединке," предпочитал руководство "казенных" омиев. Β 367 г., перед походом против напиравших на империю с севера готов, Валент даже не без суеверия решил креститься. И, конечно, рукой официального возглавителя столичной Константинопольской церкви самого Евдоксия. Да и сами первенствующие в столице омии не склонны были возбуждать против себя другие партийные течения. Валент ценил это показное миролюбие. И в начале копировал его, подражая западному брату Валентиниану.

Однако проведение в жизнь господства омиев не рождало мира. Монопольная передача омиям епископских кафедр рождалa сопротивление в низах народных. Вспыхивали драки, полицейские аресты. Валент первые годы упорно демонстрировал свою толерантность. Но возраставший поворот Востока к никейству давал себя знать. И в конце концов вывел Валента из официального терпения. И соблазнил его вступить в открытую борьбу с воскресающим на Востоке никейством. Вот примеры его первоначальной терпимости.

Находясь в прифронтовой полосе во время борьбы с готами, в городе Томи (ныне болгаро-румынский черноморский порт Мангалия), Валент пришел в церковь. Епископ оказался энтузиастом никейства и в своей проповеди обличал ошибочное покровительство императора омийству. Валент просто повернулся и ушел в другую церковь. Но все-таки "дерзкий" епископ затем был наказан ссылкой.

Β этот же период терпимости Валент, при посещении Кесарии Каппадокийской, явился в храм к богослужению, выслушал проповедь молодого епископа Василия Великого, посетил устроенные Василием благотворительные заведения и отпустил денежный дар на больницу.

При посещении восточной Эдессы православные воспротивились желанию Валента передать храм апостола Фомы омиям. И Валент примирился с этим.

Β Александрии по интригам Евдоксия удалось поднять смуту. Афанасий опять скрылся в свое пустынное убежище на 5 месяцев. На этот раз ему пришлось даже жить некоторое время на кладбище, в пещере, где похоронен был его отец. Но Александрия продолжала волноваться. И надо отдать должное административному здравомыслию Валента за то, что он признал эту интригу Евдоксия неумной и особым рескриптом возвратил Афанасия на его кафедру в Александрию, где он и оставался до самой своей кончины в 373 г.

Итак, хотя Валент и поддерживал официальную партию омиев, однако его светская толерантность позволяла св. Василию Великому сидеть и работать на своей Кесарие-Каппадокийской кафедре, a св. Афанасию вернуться и работать в Александрии. Неудивительно, что и богословское сознание Востока не было задушено, a развивалось и двигалось.

По очень показательному, хотя и исключительному, примеру Мелетия в Антиохии мы видим пусть и не быструю, но все же решительную дорогу к Никее, т.е. к примирению с Римом.


Переход омиусиан к Никейской вере.


Мужественный, резкий, революционный переход к никейскому омоусиос способна была пережить и открыто заявить только исключительная личность Мелетия Антиохийского. Другие шли туда же, но более умеренными шагами.

И остальные омиусиане с воцарением Валентиниана тоже "двинулись." Когда Валентиниан после избрания его армией проезжал на Запад, в Рим, то омиусиане атаковали его в Константинополе и просили созвать собор по вопросам вероучения. Валентиниан по-солдатски ответил: "Я - мирянин и считаю неприличным вмешиваться в дела такого рода. Пусть иерархи съезжаются, если хотят." Омиусианская группа немедленно этим воспользовалась и в 364 г. в спешном порядке собралась там, где уже скопилась значительная группа снятых со своих кафедр и сосланных омиусианских епископов. Это был маленький город, скорее даже деревня, - Лампсаки. Это теперешнее селение Лапсаки на другом берегу Дарданелльского пролива против Галлиполи. Раздавленные в 360 г. Константинопольским собором, эти омиусиане теперь объявляли, что они отвергают решения этого собора и требуют, чтобы захваченные омиями их кафедры были им возвращены. Они апеллируют к суду всей церкви. По вопросу догматическому собор отвергает "ариминскую веру" (т.е. омийство никского символа). Co своей же стороны заявляют, что держатся символа Лукиана с толкованием "омиос ката панта," т.е. и "кат усиан."

Поднялся вопрос и ο приложении этого понимания к природе Третьего Лица Св. Троицы, Духа Святого. Но поднялись возражения, и от решения вопроса на сей раз отказались. Послали послов к императору Валенту.

Их постигло полное разочарование. He знали и не утадали эти лампсаковские провинциалы, что для столицы в данный момент все эти затеи догматических пересмотров несвоевременны. И арианствующая жена Валента Домника, сошедшаяся в Константинополе с арианским злоумышленником Евдоксием, не могла не подсказать Валенту, как тут следует поступить. Надо сразу грозящий вспыхнуть пожар потушить строгими полицейскими мерами. Предписать повиноваться установленному (с 360 г.) обязательному омийству. И снова сослать всех низложенных при Констанции и возвратившихся при юлиановской свободе епископов. Из Антиохии снова удалили Мелетия. Павлина не тронули, может быть, из некоторого пренебрежения к малочисленности его секты.

Так неожиданно пострадавшие за свою политическую близорукость омиусиане пришли к многознаменательному выводу. Чтобы спасти православие от арианской отравы, надо решительно опереться на никействующий римский Запад, кстати, и защищаемый старейшим императором Валентинианом.

Омиусиане начали не показным образом, но реально укреплять соборную связь всех единомысленных с ними омиусиан Востока, чтобы затем солидно явиться на римский Запад с предложением объединения. По словам историка Сократа, омиусиане разослали делегатов по многим городам и провели вероучительное самоопределение на собориках в Смирне, Писидии Исаврийской, Памфилии, Ликии. Решено искать защиты на Западе y императора Валентиниана. Для этого отряжаются три посла-епископа: Евстафий Севастийский, Сильван Тарский, Феофил Костовальский. Послы прибыли в Милан в момент отсутствия Валентиниана, уехавшего в Галлию. Они отправились в Рим для переговоров с многострадальным папой Ливерием. Условием Ливерия было подписание Никейского символа. (Между прочим, уже тогда была признана неудачность внесенной рядом с омоусиос в Никейский символ добавки: "т.е. из сущности Отца," ибо "сущность" - "усиа" - принадлежит равно всем Трем: и Отцу, и Сыну, и Святому Духу.) Прибавлено к этому ради успокоения "восточных" толкование "Единосущного Отцу" в смысле "подобного по существу." Приписаны анафемы как Арию, так и Савеллию с Маркеллом и Фотином. И особо анафематствовано Ариминское исповедание, переделанное в Нике Фракийской и подписанное в Константинополе в 360-361 гг. Так произошел целый переворот. Так как данное соглашение привезено делегатами от 64 восточных епископов, то папа Ливерий и направляет свое послание на имя этих 64. Β нем он извещает, что теперь почти все бывшие в Ариминиуме уже анафематствовали свое тогдашнее подписание неверной формулы. Оно заменено теперь новым подписанием веры Никейской. Папа приглашает расширять такое объединение при условии анафемы Арию и подписи Никейского символа. Восточные послы не ограничились сговором с Римом и папой. Они снеслись еще с епископами других частей Италии, Западной Галлии, Африки, сами побывали в Сицилии. Вернулись на Восток с радостными вестями и документами ο примирении и соединении со всем Западом. Этот счастливый сговор нужно было y себя на Востоке закрепить соборным принятием.


Предварительный собор в Тианах.


Собрались, не откладывая, пока в малоазийском городе Тианы. Тут были Евсевий Кесарие-Каппадокийский, Пелагий Лаодикийский, Григорий Назианзский (отец Григория Богослова), члены Мелетиева Антиохийского собора 363 г. Постановили циркулярно разослать по всем церквам Востока осведомление ο происшедшем сговоре с западными церквами и с их призывами к соборному подтверждению возврата к чистому никейству. He спросив формального дозволения императора Валента, рискнули скликать соборный съезд в Тарсе Киликийском. Но столичные враги омиусиан (достаточно припомнить одно имя Евдоксия!), близко и зорко следившие за Валентом, конечно, этого не допустили. Валент распорядился пресечь всякие попытки к собору. Таким образом, омиусиане не имели возможности внешне, соборно оформить свой возврат к Никейскому символу. Но прο себя, не скрываясь, продолжали проповедовать живой сотериологический смысл догмата ο "родственном" единении Сына с Отцом, a через это и ο нашем человеческом "обожении" через Сына. Наконец, в этой среде стало уясняться еще неясное пока и всему никейскому Западу не только точное различение, но и взаимное дополнение терминов "усиа" и "ипостасис." Это было началом огромного богословского достижения для всего вселенского богословия. Выношенное в муках рождения Востоком, оно обогатило и Запад.

Пневматомахи.


Поучительной иллюстрацией глубокого консерватизма религиозной психологии служит казус секты пневматомахов. Она родилась в лоне именно этой религиозно живой и чувствителыюй новоникейской среды. B понимании, что такое божественная (а не тварная) и богоравная (а не низшая) природа Второго лица Св. Троицы, эти омиусиане отталкивались от упрощенного (и иудейского, и языческого) монотеизма. A вот при простом приложении этого "подобосущного" богословия к Духу Святому они вдруг отскакивали как от неслыханной ереси, не смея сказать, что и Третье Лицо Св. Троицы, Дух Святый, тоже "подобосущен" и Отцу и Сыну по божеству, т.е. что Он - тоже Бог. Так бессознательно или подсознательно переживался догмат Св. Троицы в церкви не простым только церковным народом, что естественно, a даже пастырями и учителями веры! Вот и в данном случае восточные омиусиане среди напряженного подвига совестливой борьбы с арианской отравой своей церкви вдруг открыли в своей собственной среде неожиданную, и притом упорную, ересь. к счастью, ересь оказалась малозаразительной, непопулярной. Но церкви пришлось ее констатировать и соответственно анафематствовать. Β историческом предании эта ересь прослыла под именем пневматомахов.

Β церковное чинопоследование недели православия внесено имя Македония, епископа Константинопольского, как ее главаря. Но точных исторических оснований для этого мы не имеем. Македоний все время шел нога в ногу и терпел гонения за свое омиусианство. B Константинополь он был поставлен еще в 340 г. От начала омиусианского движения с Анкирского собора 358 г. он примкнул к Василию Анкирскому и Георгию Лаодикийскому и шел с ними как столп омиусианства. При расколах на Селевкийском соборе 359 г. он отталкивался от Акакия и был с омиусианами. При наступлении в 360 г. омийской диктатуры он пострадал и омийским Константинопольским собором 361 г. был послан в недалекую ссылку. Здесь в окружении преданных ему епископов-омиусиан он вскоре и скончался. Β последний раз подпись Македония фигурирует под письмом 64 епископов к папе Ливерию. Споры ο Святом Духе поднялись позднее его смерти. A формальная невыясненность, нерешенность вопроса была еще так значительна, что даже в 371 г. сам Василий Великий избегал называть Духа Богом. Несколько позднее, касаясь этого вопроса, св. Василий Великий называет "главным представителем" ереси духоборцев (πρωτοστάτης της των πνευματομάχων αίρέσεως) Евстафия Севастийского. И до 380 г. самого термина "македонианин" в применении к духоборчеству мы не встречаем. Эпитет этот пущен в оборот церковными историками Сократом и Созоменом, как жителями Константинополя. Столичная молва гласила, что пневматомахи считают своим вождем уже покойного теперь Македония. Но в каком смысле вождем - неясно. Может быть, он был их вождем только в общем смысле по старшинству своего звания, как епископа столицы, в период изгнания. Умер Македоний до постановки на очередь вопроса ο божестве Духа Святого. A теперь часть группы этих изгнанников уперлась вдруг на духоборческой позиции. Ho, по установившемуся прозвищу, продолжала слыть македонианцами. При жизни Македония Евстафий Севастийский и Елевсий Кизикский действительно дружили с Македонием. И, на взгляд константинопольцев, они и продолжали быть "македонианцами." A в самом Константинополе остались, после ссылки Македония, его личные сторонники. И часть их, после того как вспыхнул спор, могла примкнуть к духоборцам. Личный взгляд самого Македония на ставший спорным вскоре после его смерти вопрос остается пока невыясненным.

Логически, казалось бы, пневматомахам давно пора было родиться от аномеев. A вышла ересь, по капризу консервативной психологии, из среды омиусиан, т.е. православных. Так это оценивали живые наблюдатели со стороны - св. Афанасий и св. Епифаний Кипрский. По их мнению, пневматомахи - это те, кто, "правильно и православно думая ο Сыне, хулят Духа Святого, не сопричисляя Его по божеству Отцу и Сыну."

Этот скандал очень повредил репутации партии омиусиан. Отжив свой законный срок, омиусиане после этого быстро сошли со сцены. Остатки партии, вместе с новыми, свежими элементами, к этому времени сложились в группу младоникейцев, или новоникейцев.

Этим новоникейцам пришлось в 381 г., на II Вселенском Константинопольском соборе, быть вождями всего дела. Понятны поэтому их дружеские усилия долготерпеливо приглашать на собор и увещевать пневматомахов как своих вчерашних единомышленников по омиусианству. Духоборцев было 36 епископов. Отцы собора 381 г. напоминали свихнувшимся братьям об их доблестном сговоре и общем обращении к Западу, к папе Ливерию в Риме, и o том, что еще недавно они были единодушны и все вместе. Участник этих увещаний св. Григорий Богослов называет этих духоборцев своими "братьями" и говорит, что разлука с ними терзает его сердце.

Таким образом, даже новая ересь родилась не из официального омийства. Оно выдыхалось и уже было обречено. Выход из него был не впереди, a позади. Это было никейство. Живое благочестие паствы влекло сюда своих отсталых пастырей. Так, в Назианзе епископа Григория (отца Григория Богослова) побудила принять Никейскую веру паства.

Дианий в Кесарии Каппадокийской раскаялся на смертном одре, что в свое время при Констанции в Константинополе в 360 г. подписал куцую Никскую формулу.

He понимая своей позиции "живых мертвецов," бессильно доживали свой век и Георгий Александрийский, и Евномий, и Евдоксий, и Авксентий Медиоланский. Вода ушла y них из-под ног. Они садились на мель. Наступила пора зрелости и силы группы "великих каппадокийцев."


Изживание арианства на западе.


Запад на свободе, предоставленной ему Валентинианом, сравнительно быстро выздоравливал от ариминского соборного насилия, возвращаясь без демонстраций к своему старому привычному "никейству." Но крайний правый Лукифер Каларисский не прощал никому бывшего здесь ариминского падения и ни с кем не хотел объединяться, "довольствуясь общением с самим собой." Β этой непримиримости к падшим на Ариминском соборе с ним солидарен был в Испании Гренадский епископ Григорий. Римский диакон Иларий проповедовал даже "перекрещивание" падших в Ариминии. Ему сочувствовал и помогал производить чистку вернувшийся с Востока Евсевий Веркельский. Но не хотела еще сдаваться крайняя левая арианствующая группа: в Медиолане - Авксентий, в Арле - Сатурнин и в Периге - Патерн. Иларий и Евсевий Веркельский наседали на толерантного Валентиниана, чтобы побудить подписать Никейский символ Авксентия, епископа Медиоланского, занимавшего эту кафедру военной столицы западной империи. И тот цинично подписал, но отомстил им тем, что испросил y Валентиниана указ ο высылке из Медиолана и Илария и Евсевия как агитаторов в чужом для них диоцезе.

Β Сирмиуме еще проводилось Ариминское насилие, и никейцев там гнали и сажали в тюрьму.

Β Паннонии и на Нижнем Дунае, исконном "царстве" Урсакия и Валента, продолжало еще быть обязательным Ариминское омийство.

Великие каппадокийцы.


Под этим именем прослыли в истории отцы второй половины IV в., завершившие формально-диалектическую обработку церковно-преданного догмата Св. Троицы. Это были "земляки" - Василий Великий, Григорий Нисский, Григорий Богослов, Амфилохий Иконийский с их друзьями и единомышленниками, географически близкими и отдаленными.

Их родина Каппадокия и соседние области центра Малой Азии были местом жительства землевладельческих фамилий, полагавших честь своего звания и своих родов в том, чтобы дать своим детям возможно более высокое образование. Само собой понятно, что это вело к занятию командующих высот и в культуре, и в обществе, и в государстве. Аналогичные условия и результаты мы видим y нас в помещичьем классе около московского центра - губерний Тверской, Ярославской, Владимирской, Рязанской, Тульской, Калужской, Смоленской. Чудо мировой известности русской литературы родилось тут, в этих дворянских гнездах, и в усвоении ими высот европейской культуры. Подобное накопление просветительных сил и обращение их на служение своему отечеству и своей религии мы и наблюдаем в семействах будущих отцов церкви - Каппадокийцев.

Василий Великий (род. 329) - аристократ по плоти, a по фамильным преданиям героический слуга церкви. Его бабка Макрина в Диоклетианово гонение спасалась бегством в лесах. Отец был известный адвокат. Мать Эммелия - дочь мученика. Дядя - епископ. После домашнего образования с помощью нанимаемых учителей Василий посылался в Константинополь слушать уроки красноречия знаменитого на всю империю ритора Ливания.

По тону своей религиозности Василий был аскет, как и родная сестра его Макрина. Но для Василия пустыня была только духовной школой и подготовкой. A желанной формой служения Христу и церкви было для него пастырство. Вероятно, он глубоко чувствовал живую правду слов великого апостола: "если кто епископства желает, доброго дела желает." Но это не значит, что он "рвался в бой," как, например, Афанасий Великий, на пылавших тогда напряженными битвами полях догматических сражений. По строю души своей он не был борцом. Он был осторожным и долготерпеливым эволюционистом. Но когда уже, двигаясь вперед, изменял свои догматико-богословские воззрения, то мужественно прерывал свою дружескую переписку со старыми друзьями. На светском, мирском поприще Василий, наоборот, естественно, без насилия над собой общался и делал нужные дела с чиновниками императора Валента, местным градоначальником Модестом.

Β юности, для аскетических упражнений, Василий, как имущий помещик-барин, имел легкую возможность устроить себе "пустыньку с келейкой" около своего родного города Неокесарии. Сюда он привлекал к сподвижничеству и своего сверстника Григория - аристократа по образованности из города Назианза, сына местного епископа по имени тоже Григорий. Сработавшись здесь, Василий с Григорием, после подготовки, по барской просвещенной традиции отправились учиться в Афинский университет. Там они не сливались с обычной толпой студенчества. Но вели себя подлинными духовными аристократами. Они, как вспоминал потом Григорий, знали только две дороги: в аудитории с библиотекой и в церковь. Одновременно с ними (ок. 350 г.) слушал лекции в Афинах и Юлиан Отступник, ведший себя, по словам Григория, довольно замкнуто. Оттуда он был привлечен Констанцием к управлению и назначен кесарем в Британию и Галлию.

По возвращении из Афин Василий привлечен был к служению церкви в должности анагноста - чтеца. Епископом был Дианий. Последний, как мы видели, брал с собой ученого диакона Василия, несравнимо более ученого, чем он сам, на трудные богословские совещания, как было, например, в ночь на 1 января 360 г. в Константинополе. Но Дианий вскоре (362 г.) умер. Избран был в епископы уважаемый мирянин Евсевий, по обычаям того времени еще не принявший крещения, a только оглашенный. Евсевий, став епископом, рукоположил Василия в пресвитеры. Но авторитет блестящего Василия, особенно y монахов, возбудил зависть Евсевия. И Василий счел нужным удалиться в свою монашескую пустыньку. Но указ императора Валента 365 г., фактически отменявший общее положение веротерпимости и навязывавший обязательное омийство, конечно, был пугающей бомбой для мирного течения епархиальной жизни. Евсевий Кесарие-Каппадокийский, отложив в сторону свое самолюбие, прямо обратился с приглашением к Василию и Григорию выйти из их изоляции и стать на защиту взволновавшейся епархиальной жизни.

С этого момента (365 г.) Василий настолько активно вошел в дела управления Кесарие-Каппадокийской епархии, что полностью управлял ею до самой смерти Евсевия (370 г.). Но узкие и личные приверженцы Евсевия, в значительной части люди светские, как и сам Евсевий до епископства, не прощали Василию его "гордого" удаления в аскетическую "пустынь" при начале епископства Евсевия и готовились не допустить, чтобы Василий мог пройти на выборах в епископы по смерти Евсевия.

Но "не может укрыться град на верху горы," не мог укрыться в личной аскезе и высокообразованный Василий. Евстафий Севастийский (из того же земляческого каппадокийского ядра), как активный омиусианин, в эту пору играл деятельную роль в сношениях омиусиан с Западом. B этот процесс сношений Евстафий вовлек не только Василия, но и Евсевия Кесарие-Каппадокийского. Тут явно влияние Василия, фактически забравшего в свои руки все дела епархии. Так что на зов омиусиан, по возвращении их посольства с Запада, в 365 г. явился на съезд в Тианы и Евсевий Кесарие-Каппадокийский, и конечно, в сопровождении Василия. Явно, что план воссоединения с Западом уже в эту пору вдохновлял Василия.



По смерти в 370 г. Евсевия Василий знал, что с его естественной кандидатурой на Кесарие-Каппадокийскую кафедру будет амбициозная борьба влиятельного круга светских (может быть, антимонашески настроенных) друзей покойного Евсевия. Василий решил быть активным. Он созывал дружественных ему окрестных епископов на избирательный собор. Желал Василий привлечь и своего брата - Григория Нисского. Но знал, что тот очень критически относился к - как ему казалось - гордому нраву Василия и просто не сочувствовал его возвышению до сана епископа. Василий вызвал брата под предлогом будто бы постигшей его опасной болезни. Когда Григорий уже в дороге узнал, в чем дело, он повернул домой и на выборы не приехал. Василий на выборах получил большинство голосов и достойно и праведно был хиротонисан в епископы местным собором. Но старая "евсевианская" группа все-таки не сломила своей амбиции и осталась в разрыве с Василием.

Β 371 г. император произвел административный раздел провинции Каппадокии на две части. K этому времени каноническая практика церкви быстро и с удобством для себя свободно отождествилась в своих епархиальных делениях с границами государственных провинций. Казалось, надо было ждать, что и епископы Каппадокийской провинции автоматически разделят объем своих епархий по проведенным правительством линиям на две епархии. Епископ соседнего с Кесарией города Тианы с особым увлечением объявил теперь свою независимость от Кесарии. Очевидно, тут была и выгода в доходах от новой Тианской части территории. Василий развернул необычно широкую систему учреждений благотворительности общественного характера. Этот пафос системы организованной помощи бедным и слабым был непонятен и чужд нраву двух близких Василию Григориев, родного брата его Григория, во вдовстве ставшего епископом Нисским, и личного друга Василия по студенчеству, по аскезе и по богословию Григория, по позднейшему наименованию "Богослова." Родной брат Василия, Григорий Нисский, глубоко расходясь с ним в понимании путей служения церкви, осуждал Василия за теоретическую гордыню; Григорий Нисский писал: "Василий чрезвычайно много думал ο своем красноречии, презирал все достоинства и превозносился своим значением выше вельмож именитых." Но, критикуя характер своего брата Василия, Григорий Нисский с его епархией был одной из надежных опор для спасения благотворительных учреждений своего брата, социального активиста. Другая фамильная епископия, Назианз - родина Григория Богослова, крепко держалась на стороне Василия в границах I Каппадокии. Посему, отлагая в сторону попечения ο ней, Василий обратился за помощью к своему другу Григорию (будущему "Богослову"). Упросил его (a тот ради аскетического подвига согласился) принять епископскую хиротонию в 372 г. на новую кафедру в городок Сасимы. Это ничтожная полудеревня вблизи границы I Каппадокийской провинции и около горы мученика Ореста, где было большое и доходное хозяйство, питавшее филантропические учреждения Василия. Оказавшийся в пределах II Каппадокии соседний епископ Анфим поторопился даже наперед захватить хозяйственно богатую гору Ореста. Но и Василий захватил в пределах Анфима маленький город Сасимы. И в него-то именно и поставил епископом друга юности Григория, зная наперед ο тяжести епископского служения Григория в этой, как мы теперь говорим, "дыре." При поставлении во епископы Григория Василий красноречиво сознавал, что для Григория "весь мир был бы достойнейшей епархией." Сасимы - это была почтовая станция на стыке трех дорог для смены лошадей и отчасти перегрузки товаров. Постоянных жителей было мало. Царил неумолкаемый грохот колес, рев ослов, крики погонщиков. Тут как раз проходила дорога и в Киликию к доходному хозяйству на горе мученика Ореста. Кажется, ввиду хозяйственного конфликта именно здесь, на этом перекрестке, происходили столкновения ведущих обозы людей. Для заоблачного созерцателя Григория это было какое-то столпотворение, подлинное искушение. He пастырство, a полицейский дозор. Он буквально "взвыл" от этого ужаса. И, не колеблясь, решил просто бежать. Он писал об этом искушении: "Я не увлекся епископским духом, не вооружаюсь вместе с вами, чтобы драться за кур и мулов, как псы дерутся за кинутый кусок." Григорий живописно выражается: "Я брошен здесь, как грязный и негодный горшок." На Востоке и до сих пор, как в царстве глиняной посуды, все дороги и придорожья усеяны черепками битых горшков. "Только враги мои, - пишет Григорий, - могли бы придумать для меня такую судьбу." Григорий просто без оглядки сбежал "домой," в родной Назианз, к старому отцу-епископу и помогал ему в епископстве до его смерти (375 г.). После этого Григорий уехал одиноко жить в близкую Селевкию Исаврийскую. Уже по смерти Василия (379 г.) и наступившей de facto свободе, при поглощении Валента фронтовой борьбой с готами, мелетианские епископы (вероятно, и по подсказке Василия Великого) вызвали Григория Богослова и убедили поехать в Константинополь, что и выдвинуло, при смене верховной власти, Григория на место епископа столицы, a затем и председателя II Вселенского собора.

Отдельные шероховатости и неудачи в делах Василия не играют большой роли в его главном служении - участии в богословском развитии и наилучшей формулировке догмата Св. Троицы на основе четкого различения "единосущия" и "треипостасности." Медленно додумывались до этого все "восточные," как повернувшиеся к никейскому "единосущию," так и упиравшиеся на "подобосущии." Василий предпочитал дипломатическую медлительность в сговорах. He пo какому-тο лукавству, a пo искреннему ощущению, что люди уже едины, единосердечны по вере, a вот чисто теоретического единомыслия еще не приобрели. Неуспокоенная мысль вызывает и протесты совести. Сам Василий был воплощением дипломатической широты и терпимости. Он умел общаться с полярностями. И со св. Афанасием, и со ставленниками Евдоксия. И с маленьким по уму соседом Евстафием Севастийским, и с великим умником, но соскользнувшим в ересь Аполлинарием Лаодикийским. Василий ввел в общее русло возвращения к Никее близкую ему группу омиусиан. A параллельно и даже раньше его туда же пошли и другие омиусиане, часть которых прошла стадию омийства, - Мелетий Антиохийский, Евсевий Самосатский, Пелагий Лаодикийский, Григорий Назианзин-отец. к ним присоединились теперь "новые никейцы": Феодот Никопольский, Варсума Эдесский и др. Составилась группа до 150 епископов. Она уже утверждалась на новой отчетливой терминологии, которую дали ученые вожди-каппадокийцы. Воспользуемся здесь тонкостью передачи Β. Β. Болотовым богословских достижений Св. Василия Великого. "Co строгостью, - пишет Болотов, - доходящей до формализма, он проводит различие между понятиями "усиа" и "ипостасис" или "фисис" и "просопон." Β специально этому вопросу посвященном послании (38 или 43) брату своему Григорию Нисскому он определяет усиа как общее (то кинон), a ипостасис как особенное, частное - то идиазон" (πράγματος τίνος περιγραφή κατά το ίδιάζον). Установив взаимные отношения их, как genus к differentia specifica, так что "человек" есть усиа, a "Павел" - ипостасис, Василий в этом смысле применяет их к учению ο Св. Троице. Этот памятник ("Επειδή πολλοί"... от 369 или 370 г.) составляет краеугольный камень нашей научно-догматической техники.

Словом, опуская все подробности (предполагая их известными из Патристики), Василий, Григорий Назианзский и Григорий Нисский устанавливают ту отчетливую формулу ο взаимоотношении Единой Божественной усиа и Трех Ипостасис, которой мы пользуемся теперь.

To, что и ныне часто упускается из виду, - это до изящества тонкое уяснение тремя Великими Каппадокийцами источника различения Лиц Св. Троицы при утверждении Единосущия - омоусии. A именно, что источник не в усиа (на что сбивалась доникейская мысль и от чего рождались две крайности - маркеллианства и арианства), a во взаимоотношении (σχεσις) Лиц Св. Троицы. Св. Василий Великий рассуждал: "Отец есть имя Божие не по сущности и не по действию (ουτε ουσιας ονομα ο Πατηρ, ουτε ενεργειας), но по отношению (σχεσεως), какое имеет Отец к Сыну или Сын к Отцу."

Отец "больше" Сына по причинности и равен по природе (ισον της φυσεως).

Это тоже своего рода субординатизм, но не по божеству и не по сущности (как y Оригена и даже y Афанасия), a пo ипостасным отношениям (σχεσεις).

Вот в каком смысле уместна формула Александрийского старца Дидима, что Сын рождается из ипостаси Отца и Дух исходит из ипостаси Отца.

Вот это преодоление субординатизма по сущности и составляет гениальное достижение каппадокийского богословия. Этим убит соблазн западного маркеллианства. Правда, отрава маркеллианства сказалась в филиоквизме. "Западные," лишенные права сливать Три Лица по сущности, как бы в виде реакции, слили Отца и Сына по ипостаси, ибо y них ипостасное отношение Отца и Сына к Духу одно и то же ("изведение," "исхождение").

Хотя, конечно, латиняне могут возразить, что Дух исходит из ипостаси Отца нерожденной, и хотя также и от ипостаси Сына, но несколько инаковой, ибо - рожденной. На это мы возразим, что самое отношение к Духу и y Отца и y Сына остается одно и то же, т.е. изведение из себя. Таким образом, некоторое слияние ипостасных функций, или самих ипостасей, не устранено.

Таким образом, Каппадокийцы установили отличное от Афанасия и "старых никейцев" учение ο троичных отношениях и самый пререкаемый термин "омоусиос" осветили правильным светом. Утверждение Гарнака, a за ним новой немецкой и отчасти английской науки, что Каппадокийцы уравняли омоусиос по смыслу с омиусиос, просто неверно. И Василий и Григорий специально и долго разъясняют недостаточность и несостоятельность одного омиусиос. Василий пишет, что омиос означает нечто подобное другому в отношении "качеств," a Божество свободно от категории "качественности." Следовательно, омиусиос просто не отвечает на поставленный вопрос: что же такое Сын и Дух в отношении божественной природы при сопоставлении их с Отцом? Если Сын и Дух совершенно одинаковы (равны) с Отцом по природе Божества, то, следовательно, Они Все Три единой сущности (омоусии).

Раз достигнув формулы совершенной, Каппадокийцы теперь сознательно отмежевывают себя от омиусиан.

При таком понимании Каппадокийцы, конечно, антиквируют и формы богословствования Афанасия. По Афанасию, следовало бы выражаться ο единосущии и μονούσιος или ταυτούσιος. Для Каппадокийцев, конечно, теперь стало невозможным и никейское выражение "εκ της ουσιας του Πατρος - из сущности Отца." Так как усиа (сущность) y Отца, Сына и Духа та же самая, то это звучало бы абсурдно, что рожденный из сущности Отца рожден в то же время из своей собственной сущности, ибо сущность не есть принадлежность Одного лишь Отца. Она есть принадлежность всех Трех.

Так, ученые Каппадокийцы помогли завершению триадологических споров, воссоединению Востока с Западом, сведя к единому четкому синтезу разные тенденции.

Будучи сами учеными, Каппадокийцы в этот синтез постарались ввести и все элементы современной им вершинной для достижений всего эллинизма неоплатонической философии.

IV и V книги "О Святом Духе" не принадлежат Василию Великому, также и маленький трактат "О Духе" в отделе spuria. Они полны почти буквальных пересказов из Плотиновых "Эннеад." Но это отражает увлечение Плотином в школе Каппадокийцев, ибо и подлинное сочинение Василия Великого "К Амфилохию ο Святом Духе" полно параллелей с "Эннеадами." Теми же Плотиновыми формами мышления ο божественной Троице пропитаны и писания Григория Богослова.

Однако блестящие достижения каппадокийского богословия не вдруг стали достоянием всех восточных епископских умов. Жизнь и творчество Каппадокийцев было плаванием в бурном море разброда и разномыслия.


Организаторский подвиг Василия Великого.


Из троицы Великих Каппадокийцев Василий, как признанный администратор, взял на себя труднейшую миссию привести корабль церкви к тихой пристани "мира церковного." Без тактических приспособлений к совести немощных этого сделать было нельзя. Афанасий был борцом. Но сколько смут поднялось по поводу его деятельности! Василий жаждал отишия. Но люди уже вошли во вкус вражды, интриг и подозрений. Василий, как организатор и друг каппадокийского монашества, имел в нем опору. Но среди его же он имел и придирчивых критиков. Вот маленькая иллюстрация из писем Григория Богослова. На праздник памяти мученика Евпсихия 7 ноября 371 г. в Кесарии Каппадокийской сошлось немало гостей. Вот что читаем y Григория (Ер. 58 или 26) в блестящем переводе Болотова: "Некоторые расходившиеся после праздника гости завернули по пути в Назианз к отцу Григория Богослова. Здесь за обедом зашла речь ο Василии и Григории. Хвалили того и другого и Афины и проч. И вдруг среди этого хора похвал поднялся один монах. "Какие же вы, господа, льстецы и лжецы! - резко оборвал он.- Хвалите Василия за что угодно - не спорю. Но в самом главном, что он и православен, я не согласен. Василий предает истину, a Григорий ему поблажает." Впечатление вышло поразительное. Григорий был возмущен до последней степени. "Я возвращаюсь, - продолжал монах, - с праздника св. Евпсихия. Слышал я там, как богословствует "великий" Василий. Говорил он об Отце и Сыне - превосходно, бесподобно, как никто! Но как только зашла речь ο Святом Духе, так и осекся (το Πνευμα δε παρασυροντας). Словно река текла по каменистому руслу, дошла до песка и пропала. Пошли какие-то неясные намеки и прикрытая блестящим красноречием двусмысленность." Напрасно Григорий разъяснял всю необходимость такого поведения Василия. Монах, y которого нашлись сочувствующие, твердил свое. "Нет! Все это слишком политично, чтобы быть благочестивым! Довольно нам этой икономии! До каких же пор мы будем скрывать светильник под спудом," - цитировал он слова, сказанные когда-то Григорием."

Это расхождение характерно в оценках всех деятелей, стоящих выше толпы, и добрых и злых. Они всегда обречены на осуждение людей, служащих только одной частной задаче, людей узкого призвания.

Для умиротворения всей церкви Василий искал твердой опорной точки и допускал, что таковой может быть римский Запад. Поэтому начавшиеся сношения с Западом он с самого начала принимал с надеждой. Но Запад продолжал быть далеким от понимания Востока и просто ничего не знал ο богословских достижениях там. Β частности, и ο богословствовании Каппадокийцев. На Западе знали одно: анафема Арию, арианству и всякому, не подписывающему никейской "веры." Вся сложность восточного богословия от "западных" ускользала. По выражению Василия Великого, "западные" только и знают, что "вдоль и поперек анафематствуют Ария," тогда как об Арии на Востоке и забыли, a на очереди стояли для самой православной мысли более тонкие вопросы. Упираясь неподвижно на одних "словах" никейского ороса, "западные" не хотели знать никаких других "слов" Востока. Видя это, Григорий Богослов и писал, что "из-за слов расторгаются концы вселенной."

Св. Василий надеялся через оживление сношений и подробное информирование Запада втолковать ему, что арианства на Востоке нет там, где его видят слепые "западные." Василий хотел, чтобы эту миссию взял на себя св. Афанасий. Β 371 г. он направил с Дорофеем, диаконом из клира Мелетия Антиохийского, к Афанасию письмо-просьбу: "Кто на всем Западе уважается более твоей седины! Оставь миру какой-нибудь памятник, достойный твоей жизни, достопочтенный отец!"

Что касается антиохийского вопроса, то Василий считает необходимым признать Мелетия ("весь Восток желает Мелетия"). Павлина признает лишь малая секта. Но эта задача была не под силу Афанасию. "Восток всю жизнь гнал его и предавал. И еще в 363 г. в Антиохии, куда прибыл Афанасий для попытки доклада императору Иовиану, Мелетий уклонился от свидания с Афанасием, a следовательно, и от всякой попытки примирения. Но Афанасий, если и не сам лично, все-таки не прерывал сношений с "восточными." Он даже присылал сюда своего брата-диакона Петра. Но, видимо, эта миссия была бесплодна. Ибо Василий, вообще осторожный и медлительный, вдруг решается принять на себя активную роль инициатора посольства на Запад, пишет от себя "западным" и посылает диакона Дорофея к Мелетию, чтобы "восточные" написали Риму со своей стороны. Мелетий согласился написать. И Дорофей с письмами прибыл в Рим в 372 г.

Письмо Василия рисовало бедствия восточной церкви от господствующей ереси. Иерархи и церкви разрознены. Василий приглашает "западных" приехать на Восток и лично нащупать формы соглашения и объединения. Β Риме отнеслись к посольству с полным непониманием. Лишь поразились его простоте и обиделись на эту простоту. Все посольство из одного только диакона! Но папа Дамасий все-таки счел нужным написать ответ. И так же скромно послал его со своим диаконом Савином (чин на уровне с диаконом Дорофеем). Но что особенно было слепо и грубо, это то, что письмо послано по адресу не Василия с Мелетием, a в Александрию к Афанасию! Люди не хотели видеть реальности. Письмо обходило все острые вопросы и требовало упрощенно держаться Никейской веры.

Но Василий не разыграл обиды самолюбия. Он ухватился за самый факт прибытия Савина, чтобы углубить отношения с Западом. Начал писать новые письма на Запад, но не к папе, a к западным епископам - италийским, галльским, иллирийским. И опять послал к Мелетию, чтобы тот также написал от всей группы православных (από κοινου της συνοδου) для вручения Савину. Мелетий скоро откликнулся и прислал для Савина, возвращавшегося в том же 372 г. обратно, свое соборное письмо за подписью 31 епископа. Письма теперь адресованы не папе, a всему западному епископату. Василий и Мелетий ссылаются не на папское письмо, которое было адресовано на имя Афанасия, a на устные доклады Савина.

Василий и Мелетий рисуют картину разгрома православных церквей под давлением господствующей (силою государства) ереси по всей восточной территории "от Иллирика до Фиваиды." Практически к Западу обращается просьба: послать на Восток солидное количество епископов (πληρωμα συνοδου), и по возможности епископов с именами, с весом (σεμνοτης), так чтобы из них мог составиться собор для авторитетного воздействия и на церковно-народные круги, и, конечно, для того или иного воздействия на правительство.

Но "западные," увы, и сами были "тише воды, ниже травы" перед своей более милостивой императорской властью и не дерзали подумать ο столь "шумном" предприятии, как собор. Но, главное, не узнали из слов Савина ничего существенного ο Востоке. Савин смотрел на Восток западными глазами и ничего живого, нового там не рассмотрел. Привезенные с Востока письма кричали ο беде. Но римляне, не интересуясь сутью дела, ставили только один вопрос: да православны ли сами авторы писем? Строгие ортодоксалы Рима (οι ακριβεστεροι), по горькому выражению Василия, не удовлетворились формой выражений Василия. Письма Василия и Мелетия были грубо возвращены назад, a "восточным" предложена готовая формула, под которой они должны были подписаться. Как для некиих варваров "восточным" сообщается почтительная канцелярская форма обращения к папе, какую надо соблюдать в бумажном делопроизводстве. Сообщается это рядом с текстом вероисповедания, которое нужно подписать.

Этот сухой, мертвый ответ Востоку отправлен не со специальным, своим, западным посланцем, a c курьером случайным, но Риму угодным. Это был пресвитер Евагрий, возвращавшийся к себе домой в Антиохию. Ho y себя в Антиохии Евагрий был сторонником Павлина. A потому римское послание, которое он привез, адресовано было, за смертью Афанасия (†373 г.), теперь на имя маленького Павлина. Рим упорно доказывал свою слепоту в делах веры Востока. И в отклике на обращение "восточных" занимался не делом, a своим престижем и формальностями. Папа пишет, чтобы "восточные" послали в Рим не диакона, a депутацию из выдающихся епископов, чтобы тогда и Рим мог иметь "приличный повод - ευπροσωπον αφορμην" к ответному посольству, тоже на епископском уровне. Василий напрасно разъяснял Евагрию, что это требование тактически мертвое. Ведь уже при папе Ливерии в 365 г. отношение к "восточным" было внимательнее. Ho папа Ливерий сам испытал давление Ариминского собора и ссылку на Восток, и потому омиусианское восточное посольство к нему тогда увенчалось подписанием соглашения.

Евагрий, как посланец, вообще не только не способен был наладить соглашение, но по своей узости и слепоте лишь повредил делу.

Помеха делу - Антиохийский раскол.


Евагрий еще в прежнее время, с момента поставления Павлина в епископы Лукифером, встал на сторону Павлина. Антиохия к этому времени уже была разорвана на три юрисдикции. Теперь появилась и четвертая. У восточных церквей нет гарантий против подобных разделений. Β Антиохии кроме здраво ориентированной юрисдикции Мелетия была еще и арианствующая - омийская церковь y Евзоия. Вместе с Павлиновой юрисдикцией, третьей по счету, создана позднее всех и четвертая "великим" (вернее сказать - гордым, зазнавшимся) Аполлинарием Лаодикии Сирской, соседки Антиохии. Аполлинарий и поставил себе своего рода викарного агитатора для столицы Востока. Таковым явился Виталий. Древние историки церкви отзываются положительно ο личных качествах Виталия. Β 375 г. Виталий был в Риме и просил ο принятии его в общину Павлина. Виталий подал папе Дамасию изложение веры, в котором скрыл свою приверженность к христологии Аполлинария. Обманутый таким умолчанием, папа принял Виталия в общение ("по простоте," - деликатно выражается Григорий Богослов) и дал ему свои рекомендации для Востока. Но вскоре же по отъезде Виталия из Рима туда пришло осведомление об учении Аполлинария. Без сомнения, это было ударом для Рима. Ведь до сих пор он гордился Аполлинарием как столпом никейства. Но Рим послал решительные указания Павлину принимать в общение только анафематствующих аполлинариеву доктрину. Виталий взорвался и стал обвинять церковь Павлина в савеллианстве. Вот за это мужество перехода в лагерь Аполлинария последний и наградил Виталия поставлением в епископы для Антиохии. С этого момента и наступило там епископское четверовластие, которое в 376 г. лично наблюдал св. Епифаний Кипрский, посетивший столицу Востока. Он осудительно назвал эту многоголовость церквей "упорной борьбой епископов насмерть."

И вот в такую-то минуту Рим знать ничего не хочет на Востоке, кроме своего Павлина. Василий и "иже с ним" были вновь глубоко огорчены. Василий писал: "Там, на Западе, одни не знают вовсе здешних обстоятельств, a другие, по-видимому, и знают, но объясняют их скорее партийно, чем справедливо." Ο Павлине и зазнавшихся его приверженцах Василий пишет: "Я не согласен уступать только потому, что иной получил от людей письмо, и думать ο нем высоко. Но если бы пришел кто с самого неба и не стал держаться здравого учения веры, то и того я не признал бы сообщником святых." Вот искренние патетические слова восточного богослова, не видящего и не предполагающего никакого учительного сверхавторитета в римских папах. Мерило самой истины возвышается над всеми титулами и властями.

При таких обстоятельствах y Василия отпадала охота обращаться к Риму. Но неутомимый любитель путешествий Дорофей предлагал еще и в 375 г. послать в Рим брата Василия Григория Нисского. Василий начисто отвергал это: "Григорий неопытен в делах церкви. Для человека благомыслящего свидание с ним важно и дорого, но если кто горд (!), заносчив, посажен высоко (!!) и потому не способен слушать, когда говорят люди низкие, то какая будет польза для общего дела от совещания его с мужем, y которого нрав далек от подлого ласкательства?"

Но посольство взял на себя энергичный антиохийский пресвитер, сторонник Мелетия, Санктиссим. Он объездил многих епископов Востока и собрал подписи. Василий совсем было отказывался: "Беспокоить об одном и том же, не смешно ли будет?" Но свои советы давать не отказывался. По делу Виталия Василий говорил: "Надо посоветовать им не принимать всех приходящих без разбора, но раз навсегда, избрав какую-нибудь сторону, принимать остальных по свидетельству принадлежащих к ней, a не присоединяться ко всякому, кто напишет свое изложение веры... Раздоры вспыхнут y нас еще сильнее, если несогласные между собой в вере будут выставлять друг другу напоказ письма, получаемые от "западных." Β данном случае особенно вдохновлялся этим посольством в Рим сосед Василия Евсевий Самосатский, человек очень сложной психологии, способный к идеологическим увлечениям. Дорофей и Санктиссим с увлечением вложили свою энергию в это предприятие. Для престижа Дорофей был даже специально рукоположен во пресвитеры. Василий Великий в письмах к Евсевию еще раз выражал свои сомнения: "...какая нам помощь от западного высокомерия (της δυτικής οφρύος). Они не знают дела, как оно есть в действительности, и не желают его знать. Предубежденные ложными подозрениями, они поступают и теперь, как и прежде в деле Маркелла. Они не слушают говорящих им правду, a потому и подтвердили ересь своим согласием..." "Если что надобно писать их верховному (τω κορυφαίω), то в виде намека на то, что они не знают, как на самом деле идут дела y нас." Но как ни разочарован Василий, для него выше всего само дело. И он соглашается сам составить письма: 1) к "западным" от всех восточных епископов; 2) лично от себя к италийским и галльским епископам (не к папе!).

Настойчивость Дорофея и Санктиссима пробила наконец глухую стену. Запад как бы проснулся и согласился откликнуться на стоны Востока. B том же году Дорофей и Санктиссим вернулись из Рима с посланием, адресованным Василию и его новоникейской партии. Римское письмо называет "новоникейцев" "возлюбленными братьями" и выражает готовность вступать в общение с теми, "кто будет с ними мыслить согласно во всем." Таким образом наконец выбор сделан. Письмо ссылается на открывшие Риму глаза беседы Дорофея.

Василий не ждал такого радостного результата. Он уже терял веру в свой план поднятия господствующего православного знамени на Востоке. Василий с радостью известил единоверных антиохийцев с Мелетием во главе. Почувствовал, что пора теперь им, признанным самим Римом омиусианам, не страшиться засилья официальных омиев. Давление двора отпало. С 377 г. Валент вовлекся в войну с готами, где вскоре и сложил свою голову.

Стало необходимым и для ясности примирения с Римом, и для своего собственного православного самоутверждения произвести своего рода чистку, отмежеваться наконец от всех решительно отклонившихся от православной линии, еще вчера иных друзей, как Аполлинарий Лаодикийский и - увы! - Евстафий Севастийский. Но, конечно, неизбежно было при этом и мужественное великодушие самого Рима. Ведь для Рима как бы монополистом православия на Востоке оставался только маленький Павлин. Вот теперь Василий, постановив отлучение от церкви на Востоке Аполлинария и Евстафия, просит и Запад с его стороны не осуждать, a только признать оконченными претензии Павлина на монополию своего толкования православия на греческом Востоке. Запад должен был понять в конкретности дела Востока и увидеть, как Василий ради церковной истины осуждает своих личных друзей. Пусть и Запад пожертвует своим Павлином.

Евстафий Севастийский.


Личность интересная для изучения типа восточного благочестия и богословствования. Указ Св. Синода 80-х гг., воспрещавший писать диссертации ο еретиках, привел к тому, что мы до сих пор в нашей науке не имеем исследования об Евстафии. Малоазийский уроженец из района Малой Армении, Евстафий обладал способностями глубоко и ярко переживать религиозные принципы, не отступая перед односторонними крайностями. Еще в молодости, учась в Александрии, он временно увлекся даже арианством. Вернувшись домой, он сразу проявил порыв к крайним формам аскетизма, упрекая церковь в грехе омирщения и проповедуя всеобщую обязательность аскетического отрыва от мира. Даже отец Евстафия - епископ - формально осудил сына за такую крайнюю аскетическую проповедь. Но она породила и какие-то раскольнические движения, потому что местный собор, Неокесарийский (ок. 314-325 гг.), осудил лжеучение Евстафия. Поместный собор в Ганграх (ок. 340 г.) специально собирался против смуты, внесенной в церковь неправославным аскетизмом Евстафия. Соборы причисляли Евстафия к еретикам-энкратитам и свидетельствовали, что эти сектанты отрицали брак, но впадали в блуд; собирали отдельные, кроме церковных, собрания; женщины y них стриглись и ходили в мужских одеждах; рабы уходили от господ; не вкушали мяса и постились в воскресенье; порывали общение с людьми женатыми; проповедовали обязанность богатых раздавать целиком свое богатство. Вероятно, Евстафий лишь в какой-то мере принял осуждение Гангрского собора, потому что позднее собор Антиохийский осудил его как клятвопреступника. Но строгость нравов самого Евстафия и выравнивание его характера и интеллекта параллельно с возрастом все-таки дали удивительный результат: в 365 г. Евстафий был избран епископом своей родной Севастии.

B свое время Василий и Григорий, вернувшиеся из Афин, увлеклись дома опытом монашеского жития именно под воздействием Евстафия. Отсюда y Василия родилась долголетняя дружба с Евстафием. B пустыньке на реке Ирисе Василия и Григория посещал Евстафий как наставник аскезы, Признавая богословский вес своих молодых друзей, будущих Великих Каппадокийцев Василия и Григория, он вместе с ними влился в течение правых омиусиан под лидерством Василия Анкирского. За это был гоним диктаторами-омиями и даже объявлялся ими лишенным сана. Ηο народ не пустил омийного претендента на его место и отстоял Евстафия. Это убедительное свидетельство того уважения, которое вызывала вся фигура Евстафия. Однако, пока омии были в силе пред государственной властью, и Евстафий оказался среди большой толпы епископов, сосланных Валентом, в Дарданию, около Мраморного моря.

Здесь Евстафия сбила с пути среда епископов-пневматомахов. Когда омиусиане с Мелетием во главе приняли постановление Афанасиева Александрийского собора 362 г. o божестве Духа Святого, Евстафий остался на нерешительной позиции; не утверждал, что Дух - "творение," но и не говорил, что Бог. Здесь он как бы сходился с временным дипломатическим воздержанием самого Василия. Но это нерешительное настроение в ссылке перешло в открытую пневматомахию. Евстафий вернулся в Севастию, уже разойдясь в этом вопросе с окружающими епископами Понта и с Василием. Β 372 г. Василий ездил в Севастию и переубеждал друга, и ему казалось, будто переубедил. Но сосед Евстафия епископ Никопольский Феодот, сознательный "новоникеец," особенно был требователен к Евстафию и косо смотрел на дружественное посредничество Василия. Поэтому Василий согласился с Феодотом на отчетливой формуле, которую должен был подписать Евстафий. Но Евстафий на свидание не явился и решил первый порвать с Василием, ο чем и написал Василию специальное письмо. Письмо искусственно придирчивое ради оправдания разрыва. Евстафий припоминает письмо самого Василия к Аполлинарию. Но ведь это было 20 лет назад. Оба корреспондента были еще тогда мирянами. Савеллианство и "аполлинарианство" самого Аполлинария в ту пору еще не сформировались. И все-таки письмо это производит впечатление искажений и вставок. Co своей стороны, Евстафий распространял свой памфлет, обвиняя Василия в интригах. Василий, принужденный к полемике, тоже написал открытое письмо, припоминая, как Евстафий сам в свое время писал Арию и был учителем Аэтия. Ариане (омии) воспользовались этой распрей и собирали соборы своих епископов для обвинений православных. Под покровительством властей эти ариане (омии) ухитрились привезти насильственно Григория Нисского на какое-то разбирательство. Но Григорий дерзнул вырваться из-под контроля конвоя в пути, сбежал и скрылся.

Евстафий в этой борьбе с православными фактически должен был опираться на господствующих омиев. Православный епископат отошел от Евстафия, и он почувствовал себя одиноким. Его новые друзья пневматомахи, прозванные "македонианами," собрали в Кизике в 376 г. свой соборик. Евстафий поехал туда и впутался в скверную историю. Собор признал Святого Духа творением, a омоусиос отверг и предпочел омиусиос. Евстафий подписался. У Евстафия было в прошлом в момент его поездки на Запад признание его папой Ливерием. Пришла пора долготерпеливому Василию похерить дружбу с ненормальным Евстафием и просить Рим подвергнуть его церковному осуждению. Сам Василий почувствовал свой долг покончить наконец со сравнительно долго тянувшимся компромиссом в исповедании учения ο божестве Духа Святого. Мелетий и Феодот Никопольский, очевидно, требовали решительного осуждения Евстафия. Об Аполлинарии вопрос был совершенно ясен по тому шуму, который поднялся около этого имени. Как известно, принося этих бывших своих друзей в жертву на Востоке, Василий требовал y Запада смирения и устранения из Антиохии Павлина. Формальные вины Павлина сводились: а) к неканоничности самого поставления Павлина, в) к солидарности eгo c Маркеллом и с) к принятию им в общение маркеллиан. Для этого дела в Риме был собран даже собор (ок. 378 г.). Явился на собор из Александрии Петр Александрийский, брат покойного Афанасия, недружественный с антиохийцами. Он имел нетактичность тут называть и Евсевия Самосатского, и Мелетия Антиохийского "арианами." Это было продолжением строгости суждений покойного Афанасия, но без ума последнего. Дорофей за эту слепоту Александрии очень резко возражал Петру. Петр письменно жаловался на это Василию. И Василий должен был писать Петру извинения за резкости Дорофея. Ηο честь Евсевия Самосатского и Мелетия Антиохийского Василий горячо защищал.

По его словам, это были "исповедники," сосланные арианами и заслуживающие уважения. A за их учение Василий ручается и готов это "засвидетельствовать письменно."

Василий не дождался окончания решений Римского собора и нового царствования Феодосия I Великого, давших торжество православию.

Василий скончался 1 января 379 г. Его брат Григорий Нисский на похоронах, восхваляя трудности подвига ведения замутившегося Востока к никейскому знамени вселенской истины, сравнивает этот подвиг Василия с подвигом Моисея, приведшего Израиля к земле обетования после сорокалетнего странствия.

Дело Василия - образование православного ядра "новоникейцев" и соединение Востока с Западом - сразу же обрисовалось как дело исторически великое.


Победа православия.


Pax ecclesiastica - мир церковно-богословский, с такими усилиями достигнутый, продолжал все-таки быть фактом как бы скрытым, необщеизвестным, даже намеренно замалчиваемым. Для официально-монопольного омийства возобладание никейства было богословски враждебно. Но сила еще не умершего омийства была не внутренняя, a внешне-полицейская. Она опиралась на волю императора Валента. A Валент приблизился к своему концу. Его столкнули внешние неодолимые события. Шла волна стихийного процесса - непрерывное переливание азиатских народов в пределы Европы вплоть до Атлантического океана.

Сначала готы, a за ними надвигались и более страшные кочевые гунны. С готами, уже христианизованными через Вульфилу в форме арианства, сговоры были хотя и возможны, но все же очень трудны. A когда готов потеснили с Востока гунны, они новой волной безудержно перешли через Дунай и наводнили Фракию и Македонию. Готы предлагали мирные отношения на условии предоставления им некоторой продовольственной дани с населения. Условие поневоле было принято. Но утолить запросы завоевателей было трудно. Волей-неволей пришлось ромеям-эллинам взяться за оружие. Состязание было трудное, рискованное. Валент, ввиду смертельной опасности, пришел в покаянное настроение и решил отменить все наказания и ссылки, которые он почти два десятилетия проводил для защиты искусственной богословской формулы омийства. Вероятно, Валент сделал этот покаянный жест как бы "под занавес," ибо еще до отправления из Константинополя в поход он выслушал обличение за свое омийское, полуарианское направление со стороны ревнителя никейства Исаакия, проживавшего в уединении около столицы. Это тот самый преподобный Исаакий Далматский, память которого празднуется 30 мая, т. е в день рождения Петра Великого, почему и посвящен ему Санкт-Петербургский Исаакиевский собор, заложенный в честь создателя нашей Северной Пальмиры. Преподобный Исаакий самолично явился к Валенту со словами: "Куда ты, кесарь, идешь, воюя против Бога? Ведь Он-то и поднял против тебя этих варваров. Возврати церквам их пастырей, и ты получишь победу. A если нет, то и сам не вернешься, и загубишь войско." Валент разыграл оскорбленное величие и прогнал Исаакия с театральной угрозой: "Boт я возвращусь и тогда покончу с тобой. Ты ответишь за ложные пророчества." A на самом деле Валент перетрусил и издал свой указ ο свободе веры.

Кончилось все по предсказанию преподобного Исаакия. 9 июля 378 г. произошла решающая битва под Адрианополем. Β ней уничтожена была ромейская армия. Уцелела только одна четверть ее. Валент со штабом скрылся в деревенской хате. Готы захватили и сожгли ее дотла, даже не подозревая, кто там спасался, так что и праха для погребения императора Валента не осталось на память истории. Пророчество преподобного Исаакия исполнилось.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   77


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница