О муравьёве-амурском сказание о мореходе-передовщике фёдоре шабалине, или как русские люди открывали торговый путь в японию


Глава 17. За процветание Амурского края, за бывших, настоящих и будущих деятелей в нём!



страница9/10
Дата20.07.2016
Размер2.09 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Глава 17. За процветание Амурского края, за бывших, настоящих
и будущих деятелей в нём!

Ей-же-ей, просчёты иль задался такой характер, иль Государь уж с того света торопил с исполнением слова, данного в Туле? При нехватке людей, времени, ассигнований срывал с оседлости народы, имея великую цель – приблизить непостижимые пространства Восточной Сибири к коренной России. Гибли люди, падали кони, разбивались плоты и суда, а венец делу не виделся. И в одночасье обрушились на него голоса всех погибших подначальных ему, плач скорбященской Матери-Отчизны разносился по Вселенной. Он-то, облечённой властью, виновен столько же, сколько и ссыльный линеец, и самый младший матросский чин, и карымоватый казак. Он-то, Муравьёв-Амурский, не имел права изменить указа Государя императора, воли Божией, хода истории.

Что же терзать свою душу, шевелить раны ратные, казнить сердце, познавшее любовь Царя и Отечества? Ей! Былинному Святогору не дадена тяга земли – этот равносильный рычаг, чтобы повернуть всю землю, а ты же её свободно несёшь, как мужик-пахарь Микула Селянинович. Потому даровал тебе Господь по желанию и умению твоему – всё разумно и премудро делать, строить и управлять. Вон и неохватного Приамурья столица – град Хабаровск, рекомый Хабаровкой, обстроился на скорую руку. Здания батальона Дьяченко с красными крышами живописно расположились амфитеатром – за две версты с Амура видно. У каждого града сибирского улицы уходят в дебри таёжные или в степи, а у Хабаровска они обрываются берегом у своенравной реки. И каких неимоверных усилий стоило врубиться в это место, глухо заросшее лиственницей, грецким орехом, дубом, клёном, пробкой, ясенем, повсеместно перевитых виноградом, забитых кустарником и прочей корневой порослью. Там, на царственном утёсе встанет он, державно бронзовый, гордо и зорко смотрящим в просторы вод двух бассейнов рек – Амура и Уссури, покоренные русскими людьми, встанет непременно с трубкой зрительной, с коей провидел великие приобретения государства Российского, выход вольницы-Сибири к океану Восточному. Офицеры и генералы, адмиралы, не забывшие жизнь на бивуаках, жёнушки Муравьёва и Невельского – Катрин и Екатерина, как и прочие соратники по амурским делам, запишутся на памятной, бронзовой скрижали муравьёвского монумента – скрижали свидения истории с географией. Се, по сказаниям, с этого утёса Муравьёв-Амурский достопамятное слово молвил:

- Казаки! Дети мои! Потомки! Мы принесли для великой России При-Амурский край и юго-восточное побережье, залив Петра Великого, страну богатую и благоприятную для многочисленного русского заселения, начало коего по рекам Амуру и Уссури уж твёрдо положено.

Как и дано было в уверении, граф Муравьёв-Амурский в свой час положил венец всем делам генерал-губернаторским и своему времени. Всё отдал заповедному краю, попрощался с Хабаровкой, даурскими степями, забайкальскими станицами, в последний раз встретил гостей на ангарском перевозе, устроил прощальный обед и бал в Иркутске. Январская стужа, а народ – без шапок, кланялся у собора, передавал извинительные записки… Всех простил, всех благодарил, просил – не помнить лихом, что с ним жизнь была уездена, как цветное платье уношено. Больше, чем дадено растратил своих сил и всё-таки воспарился орлом-победителем. Прощался долго, пока скакал восьмёркой коней в обратную дорогу, пока остался позади Красноярск:

- Прощай, Сибирь Восточная! Прощайте и вы, верные мне казаки – енисейцы, забайкальцы, амурцы и уссурийцы! За процветание Амурского края, за бывших, настоящих и будущих деятелей в нём! – мой первый тост в Санкт-Петербурге.

Ей - а - а, сказочные кони перегоны гнали, птицей летели по Сибирскому тракту. Дорога дальняя. Зернистый шелест полозьев кибитки, вьюжный дым лесных избушек, редкие жёлтые огоньки станков среди лесного безмолвия. С матёрых лиственниц снег опадал, глубина Сибири гудела, как океан Восточный. Все дороги за собой как бы закрывал бывший генерал-губернатор. И, о чудо! Совершенное чудо на енисейские «щёки» сошло. В осиянии молний и небесных светил над ними стояла Неприступная Стена. Вострепетал Муравьёв-Амурский, перекрестились и всколебались спутники:

- Сибирь Восточная обрела образ Преблагой Царицы! Богоматерь новый удел зорнила…

Причисленный к лику бессмертных, Муравьёв-Амурский из жизни ушёл в легенды и песни. И был большой казацкий помин – в память вечную, в честь великую, и склонились шёлковые знаменцы к его праху. Из глубин отдалённых времён начиналась и муравьёвская легенда о Владивостоке.

Ах ты, град Владивосток, свет наш батюшка, заслужил-то все милости графа Муравьёва, сиятельства Амурского! Хорошо и светло построился у океана Восточного, по прозванию Тихого, вдоль да поперёк полуострова Муравьёва-Амурского. Срублен матросами-солдатами, укреплён казаками геройскими, защищён офицерами-адмиралами отважными, освящён и воспоен молитвами священническими. И встал краше градов древле-именитых, атаманских да удельных, сам прославился лучше Томска да Якутска, а и всей гардарики сибирской. И по воле Государевой и промыслу Божиему явился отечеством мореплавателей, всех флотов гаванью великой, всей земли вратами гостевыми.

Как не туман с Золотого Рога подымается – Владивосток загорается, загорается славой державною, торжеством Россиюшки. Встань-проснись, государь милой старины, поглянись на град сей богоспасаемый, на труды свои могучие и справедливые, ты, добронравный и безотступный, память и честь по себе оставивший, казаченьков-то амурских и уссурийских повыспрашивай о житье-бытье, о доле русской. Аль торжественно-величаво певец – гений древних героических времён своими гимнами откроет очи твои, вдаль смотрящие?

Как пробил колокол Богородичной часовеньки да казацкой, как призвал к девятому часу молитвенников древности истины, кои запели обедни с молебнами, как с третьим благовестным звоном пробудили своего вождя казацкого, государя и властителя дальних владений восточно-сибирских, графа Амурского, и сказал он-то, Муравьёв, возговорил единожды, в последний раз:

- Спасибо на амине, казаки амурские и уссурийские! Ах, тяжёлое моё воздыханьице: не знаю я, куда Катрин моя подевалася. Вы раскройте мне гробовую доску, уж дайте мне усы молодецкие подкрутить, полюбоваться моей милою, с милою душою – Катрин, ей-то песню стародавнюю напеть: «Ах! во Франции невеста дорогая ждёт меня!»

А и старшины казацкие и атаманы, истерпевшие первую палку и первую чарку, с Амура и Уссури товарищей своих воззвали:

- Казаки! Русской земли поединщики за славу Царя и Отечества! Ай да под шёлковым знаменцем да под водительством приснопамятного первого из первейших генералов восточносибирских казачьих войск, Муравьёва да Амурского, послужим верою-правдою век по веку, грянем песню молодецкую на поход!



Ну-ка, братцы, в стремя ногу!

За плечо винтовку!

Вспомним бранную дорогу,

Буйную сноровку!

Ты, румяная казачка,

Цвет родимых криниц,

Не горюй по мне, не плачь-ка –

Привезу гостинец!

Скакунок смиреной стати,

Уши на затылке –

Гикни, крикни – так подхватит, -

Задрожат поджилки.

Едут, свищут, удалые,

Бравые ребята…

Вечная и всепетая память графу Муравьёву-Амурскому, генерал-губернатору Восточной Сибири, а делам его – многая лета!


Аминь
КОЛЯСКА ИМПЕРАТОРА

Глава первая


Такое вышло дело.

На всю нашу ханкайскую округу опростоволосился Катьянкин Михась. Мастер он – не сыщешь сноровистее. А уж дурь в голову втемяшится – дубинкой не спровадишь. Мужичок докука!

Наперед скажу: этот самый Катьянкин из черниговских заселенцев. Руки Катьянкина к железу липли, плуги фабриковал под геновский знак, не то почище американских, безотвальных, а уж мелочь хозяйскую как орехи раскатывал. Бывало, чья-то бабенка подсунется:

- Михась, ты бы ухват мне спроворил?

А он глазищами покрутит, не вопреки скажет:

- Это – мигом! Присылай мужика в подручные.

Только и всего.

А уж как получалось: из одной рельсины – и плуг, и борона, и ухват! Железо по тем временам морем шло, а Михась дюжину рельсин ажник с Одессы на хребте тянул. Через его кузню вся деревня ковалась, а он, сказывали старожилы видящие, все люди прошел.

А жил Катьянкин на прозорном месте, что «горкой» и до сих пор зовется, а впрочем, через его подворье Николаевская улица пролегла. Кто не рад присоседиться, кто обойдет кузнеца?

А еще жил в селе Помалешко Федот. Из купцов купец – Федот. Но, как говорят в народе, Федот, да не тот. Занимался Федот фабрикацией торговых сеялок, а уж обкрутил долгами народ, что вино, что хлеб – все проходило через его руки. Худым глазам не давал покою. Привязался к Катьянкину: выдай за него дочку Полину, наливную ягодку.

Во всей округе не было красовитей Полинушки, не было сердечней зазнобушки. Уж идет она по земле – всякий оглянется, к лугам подходит – луга зеленеют, к цветам подходит – цветы расцветают, к пташкам подходит – пташки распевают.

Посулил Федот в компаньоны взять по торговому делу. А Полинушке в женихи набивался: «Цветок маковый, души замирание…» Ай да ловок, как бы локти не цеплялись. Катьянкин открещивался:

- Всякий-то на веку женится, да не всякому счастится. По крестьянству девка пойдет. Не ссудил ей Бог с торговыми людьми знаться. У тебя, Федот, опосля Бога – деньги первые.

Не отступился. Вертляв, как зуй. Катьянкин в кузню – Помалешко в кузнецову избу. То сладостей-пастил занесет, то кольцо с лунным камушком на безымянном пальчике примерит, то белого рытого бархата на корсетку поднесет. У девки уши золотом завесились, цветом абрикосовым алела. А Федот, сказывали старожилы видящие, все Боги прошел.


Глава вторая


Вот ведь сказал - дурь втемяшится, а вы и разнесете: хлебной, мол, слезой Катьянкин заливался. Нет, тут малость погодить надо. Бывало, и ухарскую закатывал, и веселая дорожка в лавку вела – это по престольным либо по случаю.

А случай – представился.

В ту весну мужик при скорых заботах был. Вороны тепла накаркали – хлеборобы отпахались, на Олену последние льны отсеяли, и кони беспричинно ржали – к добру, и уши пономаря Макавея чесались – к вестям. От таких примет жди встряски. А уж по небесам, по земле полоснуло-грохотнуло так, что у мужиков и баб рты нараспашку: едет государь-император, то исть наследный Цесаревич со свитой!

Староста сход подбивает: есть грамота встречать по-царски! Обществу – царскую избу и прочую мебель-утварь, провизию, фураж, коней перекладных, вестовых да охранников. Бабам – парную и самовары. Девкам – венцы цветов да хороводы. Мужикам, известно, - дорогу гладь да нужник пошире ставь. Все доподлинно прописано с древних устоев Руси.

Народ от забот – ох-охонюшки. А у Федота ноги прытки. К самому военному губернатору да об заклад: царский куверт назвался снарядить. Эк, счастье верткое катилось – обещано купцом гильдейским величать, и в звании таковом все привилегии иметь.

Только кузнец как бы в стороне. Ремесло кузнеца сиротило поле. Да что за богатство? Он со щепки на щепку ступал, колом ворота подпирал, ставни клюкой отворял. Одна радость – Полинушка, наливная ягодка, по времени – несговоренка, по годам – красавица. Записным-то характером гнул старосту:

- Ответствуй, Гаврюшка, голова род-племеню, на что горазд Катьянкин Михась? И что в губернаторской грамоте насчет коляски прописано?

Катьянкин себе на уме, водчонки зубровки пропустил для порядка, глазищами забуравил старосту, а руки под мастеровой фартук прибрал потому, как дергались дрожью.

Староста плечи опустил, бородой по грамоте поводил: про коляску ничего нет прописано. Весь указ – встречать тридцать экипажей, что должна птицей летать по степи августейшая особа! Гаврюшка в голос начальствующий вошел, из пальцев фигу сложил да к пипке кузнецовой поднес. А Катьянкину всякие художества подносили: и веко не задарма дергалось-мигалось, и на лбу сизая нахлобучка припухала, и три волосинки в шесть рядов не от ветра изрежены. Знаки памятные, чтоб не докучал мигач.

Катьянкин брови в метлу сложил, спрашивал, как клещами на лошадь хомут тащил:

- А не вдруг… коляска… самого… вот – и набок? После досмотру от села-то Ханкайского? Ты, Гаврюшка, спокойно ляжешь на брюшко?

Староста с Катьянкиных слов обмяк. Раз плюнуть кузнецу да подсечь на крючок местечкового карася-горлохвата. Как есть Бог и благодетель крестьянского общества, Гаврюшка свои думки про запас имел, свои каурзы строил. И говорил:

- Тогда – голова с плеч! Твоя-то, мигач, много дешевле. С ним собственный Его Императорского Высочества конвой, оренбургские казаки. Укажу на главного досмотрщика – снесут казанок твой, не позабавятся!

Катьянкин пропустил зубную брань, засверлил пяткой землю, скок-поскок в кузню – запеленал поселье дымовьем, забил уши звоном.

Глава третья
В мае солнце торопкое – погодой рассыпалось. Земля за свой род принялась, поле зеленями проклевалось, черемуха рассарафанилась, сазан-лежебока на Митрофановском ерике расходился, а по болотистым сходам квакуши хороводили. Теплынь – красное времечко.

А еще долгой памятью следовало припомнить: народ засельский пять годов тому приткнулся к тайге, к понизовским болотам. То подворье, то клин полевой, засечный, то робятки – все заедино поднимать. В первый год озимые побило, во второй – «пьяный» хлеб вышел, в третий – поля и сенокосные угодья затопли. Во все годы ввелось: хлебу мера, а деньгам счет. От завозного хлебушка-то загорюнишься. О худой житейке бабы горько певали: как на поле крестьянском полынь, полынь – трава горькая, зелья лютая, самородная уродилася. Зеленые годы, кто бы их желал?

Молитвой «Царю Небесный, сокровище благих» выстояли. Перебивались, чем земля даровита: ягода, орешек, грибок; в половодье рыба подойдет с Ханки-озера; зверье в силок-капкан угадает. А и ружьишко на первое время власти давали.

В ожидании вестей с губернии головы в одну сторону держали, по примете: куда ворона летит, туда и глядит. Знамо, под вести подводы не заказывай – ни конному, ни пешему, ни нагнать, ни царским указом не заворотишь.

Не-е-ет, не зря Катьянкин усердствовал в кузне. Коляска молодого Цесаревича – благая весть для русского и туземного народов.

Причудилось же Катьянкину… Будто отпрыск Романовых в окончании военных и гражданских наук совершил кругосветное путешествие по морям-океанам, великим и ничтожным странам, дивно-сказочным землям и царствам и принял всяческие неудобства и лишения дорожные, что будто извели мильон гербовой бумаги, пропечатали календари и путеводительские записки, завели особливые карты штаба генерального, сложили гимны и марши, заказали благодарственные молебны по церквам-соборам ради августейшего зуда – кто же сей Катьянкин Михась из Ханкайского?

Теперь с другой стороны посмотреть. Что будто Его Императорское Высочество Николай Александрович, путешествуя, сеял мир и согласие в заморских странах, и божьим изволением загорался, чтобы Восток Российский обживался скорее, чем намерятся по нему пальнуть с океана, огнем бесовым дохнуть с границы. Но да «оружием обыдет тя истина его». Отсюда, как ни крути, весь резон обдумать-обследовать, как среди сопок и болот угнездился русский мужик Катьянкин Михась и какого облегчения ему преподнести?

Глава четвертая


На Руси, слава Богу, дураков лет на сто припасено, а кто ловок и сметлив – еще ворошок насеет. Взять нашего старосту Гаврюшку Пильгуя. Гаврюшка не утюжил брюхом поле, не разбивался хрипом под лиственницей, не носил косых заплат на портах, стало быть, званое место было.

Уж как было?

С правительствующим звоном тощий российский мужик к Зеленому Клину подбивался. Кланялся обществу старожильческому, выставлял меру водки и в стодесятинный номер попадал – не обшагаешь, ни волом не опашешь, ни конем не укосишь. Там льготы следовали на лесную дачу, выгон, церковный приход, базар, голос схода и прочее.

- Благочестие, господа мужики! – похваливали хмельные казенные межевики в синих макинтошах и малиновых штанах. – Родная земля и в горсти мила, а у вас – горизонта не видится.

А дело, вишь, рассудительности требует. В хозяйстве коня нет – сбивайся в супрягу, вола нет – иди в батраки, избы нет – по зимнику спеши в извоз, хлеба нет – кланяйся старожилу за пятый либо шестой сноп урожая. А как дом без жены, без работника – пропадай хозяйство!

Та-ак.… На третьем году Гаврюшка общественный магарыч на деньги перевел да просеял скрозь свои грабельки. Понизовские заселенцы «пильгуйский обиралец» порешили на храм Преображенский положить. Эка старосте бодрости пристало: изба под американскую кровель выведена, из окна резного сибирского декора бабенка-гладышок на работников покрикивала, сыночки в крепость Владивосток за купеческим сословием потопали.

На сходе Катьянкин старосте плеснул:

- Суди, народ, Гаврюшку-нечистопраха!.. Пошлины взяты, а товар, вышло, утонул? Ай, не лопнет брюхо с мирского добра?

Тут к Катьянкину подступились дружки пильгуйские, из крепких мужиков, да разволокли его до полусмерти. Понизовские в заступ пошли, а дело не выгорело, ни на един денежку. С прибытка Гаврюшкино брюхо не лопнуло, а по судьбе Катьянкиной, знать, бороной скребнули.

А в сей час умудрил черт Гаврюшку, что ежели все обставить по указу, то жди милость царскую – медаль иль бляху на цепи, не то повыше бери – в самый округ подняться! И всего замысла, не свихнув языка, не проговоришь. И того, и этого не видывали и не слыхивали.

А Федот завидливому миру соловья запускал:

- В кои веки засобирался к нам Цесаревич, а вы, сермяжники-тугодумы, зенки в лапоть развернули, а мошну в кулак зажали! Натужиться надоб! По совести, навалиться скопом: самобранку-скатерть с яствами и питием перед высочеством и санкт-петербургской свитой разложить. Против свету на зависть! Э-ей, по копейке да по рублю – невелика корысть, а прибыль – селом не увезешь!

Зацепил народ-то. С картузом по кругу прошелся. Федотова вывеска – язык с подбоем. Наружно выказывался Полинушке, мол, это нам с плеча раз плюнуть и купцом гильдейским не миновать. Гуд по селу кругами разошелся – нет жениха умом подороже.

Гаврюшка дал Федоту козырь: мирской сбор денег на строительство школы и дороги к храму, двух-трех работников ладных и все такое. Стало быть, на коромысле удачу понесли. Сладились, дело сгоношили, хоть в ухо вздень, хоть в укладку положи.

Глава пятая
Из Владивостокской крепости летели весточки-бегунчики, катились большие и малые экипажи, люди с причитаниями целовали всяческий предмет, оставленный царевой коляской… А впереди – то воинский чин при звездах-эполетах, то чиновник по особым поручениям, то писаришка и прочий беспокойный казенный люд заглядывал. По табелям и рангам справлялся:

- Мужиков-отсрочников – под ранжир! Каторжных с «железки» - в тайгу, в сокрытие! Народу – праздник, сменить ветхость!

И верно, наш народ российский по будням затаскан.

А Катьянкин одолевал:

- И не вдруг…

А чернильная губерния ратный строй бумаг рассылала. Тут уж чесали плеши и вторые, и третьи, и десятые. Только – встреч:

- Ты уж нас, Катьянкин, не подведи. Не осрамиться против свету!

А он, уеда, шрапнель ртом хватал:

- Это – мигом!

По всей Южно-Уссурийской округе колокола томили души. Молебны да благоуветлие. Стук поварских ножей за три дня оповещал высочайшее явление народу. Под благословенной рукой Цесаревича больше ретивые да журливые крутились. От величальных событий вся Русь кряхтела: Цесаревич Николай Александрович заложил сухой док на пользу собственного имени, подвез тачку с землей на открытие работ Сибирской ширококолейки, и она-то, по инженерным прикидкам, уперлась бы ажник в уральский город Златоуст. Государевым мужам, кои открывали и крепили Россию на дальних берегах океяна, ставил памятники, вручал святые образа, невольникам окраин сыпал щедроты по-царски – повышения, презенты, звания, ордена и прочие милости.

Тут бы речливым при эполетах встревожить ухо августейшее насчет открытия школ и лечебниц зеленоклинному дикому народу иль, к примеру, обратить свой взор на уссурийские дороги, кои мощены крепким мужицким словцом. Да кто в родном отечестве, попав в разряд начальственного благодарения, замолвит словечко о никудышном существовании ближнего? То ли в земной истории подрастеряли Моисеевы законы и проповедные молитвы Спасителя, а цари Московские не приняли благочестивую грамоту Мономахову, то ли языческое пустословие заполонило мир Божеский?

На все случаи заселенец в образовании жизни Южно-Уссурийского края своекоштным становился.

В Дмитровке, сказывали старожилы тамошние, августейшая особа самолично разыскала колодец с целебной водичкой, потому и называют тот колодец «царским».

Куда ни ступала августейшая нога – везде полезные начинания и откровения. И это по малости лет – наследный престола только-только в лета входил. Местный народишко, получается, на уссурийской земле впотьмах ковырялся.

А увеселений? Выставки, спяктакли, лотерей-аллегрю, банкеты, балы, игры, скачки… Музыка громобойная: тар-рара-рам, салюты с крепости и моря: бух-растара-рах! Или вот, в избытке чувств и воспламененных забав господа офицеры Сибирского флотского экипажа выпрягли коней из прогулочной линейки Цесаревича и прокатили его по Светланской. Тож с Никольска баталион стрелков, пока Николай Александрович почивал в Осиновке, скоротал ночь в тридцати верстовом походе и по утру ранжирной линией, выправкой и бодростью духа очаровал милостивого путешественника. И тут престольный наследник обширнейшей империи подивился:

- Ма-ааа… Неужели вся Россия на одно лицо?

Иль осиновские красавицы, очумелые явлением помазанника Божия, вместо жеребцов понесли царственную коляску по ухабам уссурийской дороги.

То-то, то было. Век про старину скажет. От тряских дней Николаевская арка, как знамение великих свершений августейшего путешественника, у океана встала.

То старина, то и деяние!

Глава шестая


Лень да говорильня – жернова на пустое время.

Ежели Катьянкин Михась до морковного заговенья плешь маслил бы да тары-бары разводил, не только секрета не бывать, но и селу позора не миновать.

Бывало, к ночи от трудов память отбивало, в землянке чьей-то роженица с криков выдохлась, во дворах собаки перебрехались, а уж звон легкий с кузни покой разбивал. Это Катьянкин уходил в дело.

Звон-то, какой ни есть, любопытных поднимал да в щель ворот глазком тянул. Тож подгулявшие парочки с увала, зевая, шептались: а-а-а, мигачу дня нет, да как бы с золота намывного ленту шьет, да как бы ларец из самоцветов готовит, да как бы секрет какой разумляет.

А надоб напомнить, пришлые с «железки» по ручьям каменисто-таежным золотишко промышляли. В одночасье увязался с ними однолошадник Коморный Елеозар. Да вскорости «увязали» с самородком. Говорили путейские, в артели бродяжных дело клином сошлось. А Коморный спешил в отлучку от компашки-то. Нашли бедолагу на рождество Богородицы, на ключе Коморном. Народ злобу таил на пришлые секреты, напустился на Катьянкина. Стучат – глух, напирают – не дрогнет, собак спустили – и вовсе дыхания нет. А по наковаленке – тук, тук, тук; дзень, дзень, дзень; тах, тах, тах. Не отзывался, стало быть, сглазу боялся. Уходил домой, хороня секрет, когда темь ночная рассветом размывалась, а звезда Аврорина выше разбитого кедра всходила. И так семь крат.

Смеялись над кузнецом, дорогу перебегали – надоб жить, как набежит. Выходит, с Катьянкиным по этому делу размычка имелась. Но баек хоть до третьих петухов разводи, а гости подкатили – принимай!

Глава седьмая
С горки видно, как ландшафт степной заступляет, как царственная коляска прыг да скок, прыг да скок с увала на подувал, траву-мураву, из бочага в бочаг ныряет, а следом кавалькада – тридцать экипажей.

Ох-охонюшки! Мужики бабам в затылки дышат. Бабы крестами забросались. Девки-то платками задергались. Робята да живность дворовая – в голос ударились. Известно, гости царские жалуют. Дождались… встряска!

Ах, канитель людская… Село поднимали, город кормили, да что там – у океана державу крепили, а встретить самое императорское высочество, - зубы в дрожь запустились.

Макавею в колокол забить бы, ан церковь Преображенская не освящена, из «лесов» не вылезла. Бросился в тарелку трезвонить, да батюшка пальцем загрозил пономарю, потому как не на пожар, не тот звон. Видевшие солдат и матросов в крепости, ратью встали, ранжирную линию сравняли, засмирнели, лохмотья подобрали, баб в ситцах стенкой наперед выставили. Поп, дьячок, старики вынесли Спасовы и Богоматери пречистые образа, хоругви подняли, честнейшую завели.

Тут среди народа возвышался фундаментальный крестьянский начальник Воинственский. Ме-те-листый, с участка скорым гонцом прискакал, каторжан с «железки» загнал в урочище таежное, срубы староверов в дым пустил, досконально сверил – кому, где стоять и какой ответ держать перед высоким гостем из Петербурга. Крестьянский начальник царь над народом поставил: одну крепость снял, другую навесил.

Затрепетал крестьянский люд, затрепетал...

При искрящейся в молодой части народа соцьялистических утопий и мирском маловерии распустились кружева со-вести общества, все древние благочестивые устои канули в Лету. Неблагодарный наш народ осмеял, растоптал в себе трепет пред августейшими особами, не страшась знамений, когда «сошел диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остается время».

Староста, глядя на скорое приближение казацкого конвоя, крестясь и кляня мужицкую несообразность, в сердцах картуз дергал на голове-колоде. Старостиху в бумазейной кофтенце под цвет маньчжурской сливы исщипал в нервности.

Тут из других селений зевак набежало. Были и захожие староверы из мордвин, молоканские отшельники, иудействующие, уссурийские казаки, туземцы-рыболовы и охотники, демоноговеющие, монахи из миссионеров, католики-обливанцы, железнодорожные офицеры, пробивавшие Сибирскую дорогу чрез тайгу м горы, широкоскулый с косичками народ с Поднебесной, постовые солдаты- телеграфисты. Явлен был и Фома-христарадник с поводырем-подлетком, плачущий по иным временам: «Пал, пал Вавилон, город злосчастный, яростным вином блуда своего напоил все народы». Одним словом, эпизод тут сотворился исторический.

Глава восьмая


Свозом-то, под звонцы нижегородские, вкатились на горку, и свита золотом-сияньем застилала глаза народу дикому, жимолостному. По первости от страху не разобрались, где Цесаревич, а где их сиятельства-дружки. Спасибо, начальник округи господин Суханов, сопроводительный чиновник, знающий Уссурийский край, умы прояснил. Так, мол, и так, с экипажей первыми сошли Приамурский генерал-губернатор Корф, его адъютант, правитель канцелярии, затем – военный губернатор Приморской области, за ними поспешали прислуга, доктор, художник, георгиевские кавалеры оренбургские казаки охранным порядком. А уж затем в окружении их сиятельств-дружков ручка об ручку, ни шатко, ни валко, исходил с коляски на ковровую дорожку сам наследный Цесаревич Николай Александрович. Кланяйтесь!

А был он подбористым, чуток рослее нашего Гаврюшки Пильгуя, при фуражке и пыльнике, в одеже-обыденке солдатского кроя, суконной рубахе с полковничьими погонами, в широкой кожаной опояске. Сказывали старожилы видящие, больно на лицо красив: бородка и усы крестьянские под табачный цвет, глаза с подмесом зеленцы. Его дружки-сиятельства лицами, манерами и платьями являли более красоты и художества. Цесаревич как бы в тени под светом семи солнц укрывался.

В сретении сем Гаврюшка примеривал, у кого более висюлек блестело на груди, привычно вздумал плешь счеснуть, вот и остерегся. «Поди-ка, и образок Николы-угодника на всю Россию», - охолонулся мыслью, да все заготовленное куда-то опрокинулось.

Писарь под козырек руки приложил, другой - толкает Гаврюшку, чтоб слово запасенное молвил. Староста и вовсе потерялся – хлебом-солью трясется, суконным языком заплетается, с потерянной душой-то да в пыль дорожную. Благо старостиха на утиральник хлеб-соль прияла, коленом подвенечного брыкнула и к молодому Цесаревичу с воем-боем. И это так погляделось против правил и этикету, вроде бы для их высочеств еще такого спяктаклю не справляли. Губкой усики дернул, в удивление смехом рассыпался и старостиху по лопате обширной ручкой погладил.

Цесаревич обмигнулся с их сиятельствами-дружками, мол, променаж к Ханкайскому вышел в удовольствие, и народ дикий, жимолостный в великой радости встречу уготовил.

Пономарь с дьячком затянули «Боже, царя храни». Из чинов предупредили: не про тот огород. По городам их высочество оглохли с гимнов. Воинский начальствующий (сказывали, адмирал при высочайшей особе состоял) приказал: девкам заводить хороводы.

Веселая процессия подбиралась к «царской» избе, а Помалешко Федот из народа выпирался: пыльник аль фуражку попридержать, сапожки обмахнуть, камушек с дороги прибрать. Военный губернатор ухватил по-свойски за ворот рубахи и допросил, все ли исполнил под статейный куверт. Федот при таком обхождении в конфуз свернулся. Глаза яблоками вывернул:

- Уж как приказано, ваше превосходительство!

А самого – в шею, знак – Воинственского, чтоб наружно не прославлялся.

У Катьянкина праздник лица в в собинный интерес ушел. При фартуке, как есть с кузни, еще лоб не обмахнул потный, не раздышался с огня-жара.



Ай да как идет-то он к свозу помалешеньку,

Ай да как ступает потихошоньку,

Ай да как с ноги-то на ногу постукивает,

Ай да как чеботом поколачивает.

На коляску царскую поглядывает!

Не камень от огня разгорается –

Катьянкин задором заболел.

Свозка большая – эка невидаль. Господа высокие – храни их Бог. Народ всполошен – не огораживай печалью. А коляска императора, упряженная парой русских рысаков, точь в сказке, стояла перед ним.

Катьянкин и так и этак, вокруг да около, наглядеться не может. И казиста, и сбойлива.

А кучер, знай, отбивается: отступись, мигач черномазый, уж не заговор какой имеешь на коней, не стибрить ли подбираешься от упряжи. Пригрозил силой генерал-губернатора. Этот экипаж, мол, барона Корфа. Еще плеточкой над ухом просвистел, чтоб не зарился на господское.

Наш Катьянкин глазом напружины доглядел, а как весь учинил, зубную боль выплеснул.

Глава девятая


Кузнец мирный ответ держал:

- Я тебе не нанятой. Гляди – жердей, в плечах уже лба, а возьми его – размайорился! Бачки под господ вывел, картузом облака цепляешь, а бегунок под россыпь пустил. А не вдруг… коляска государева… да на глазах народа засельского?

От большой нервности Катьянкин Михась речь долгую показал, а сам – руками напружину гладил, клеймо искал. Кучер-то при испуге с такого оборота – жердь свою вопросом свесил с коляски. Заерзился:

- Ты мне головушку не мути, мигач черномазый. Экипаж губернаторский – новина, без бряка проезживали…

- Новина! – это Катьянкин ему, а сам молоточком-крохотышем названивал. – Скинь рудой киндячок – и ну под коляску на бочок, глянь – проварварился.

А уж праздные собрались. То коляску, то коней судили. Вокруг Катьянкина спор завели. Смехи-потехи пошли. Кучер губернаторский заахал, обалдуем себя назвал.

А молоточек звон показал рывистый. Голос его только Катьянкину давался. Приговаривал:

- Вороных гнал без роздыха - на угорышке пеной сошли. А как черную ольху с зарубкой-крестом обогнул, ить в замоину угодил. А там камень-рухляк скрытен. Замоина-то ухарей подлавливает… Вешкой ханкайской погребовал, возчик…

Такая речь меж ними велась. Прослышал о том Воинственский. Под кулак дело вывел: одному, второму – рожи вылощил, пробился к Катьянкину – в хребет, сидящему. Крепкое слово в народ запустил. Решил – коляску царственную разволокли. Вот как быть расхожим!

На тот шум генерал-губернатор Корф подсеменил. Сто-рож-ко. Бороду раздвоил, ухо приложил. Всерьез принял кучерскую оплошку, осерчал, но деликатно допросил старосту и народ, кому ведом секрет огневой, булатной стали. Надоб сказать, напружины златоустовских умельцев работа, аносовской стали. Это из офицеров путейских рассудили. Гаврюшка – вину сбыть! – оговорил Катьянкина. Да и народ указывал.

Барон Корф, хоть и при случае ругался при нижних чинах, а тут крепость показал, решил не гневить ни правых, ни виноватых, ни мастеровых, ежели сыщутся в местечке глухом. Только и молвил, кто сей дюффектус ликвидирует.

- Дюффектус! – праздные сыпанули во все стороны от слова странного, мало печатного. Тогда Катьянкин голову поднял к народу, отступился. Барону:

- Не во гнев твоей губернаторской милости, не в зазор твоей чести…

- Ну? – торопил генерал-губернатор, а сам посматривал на «царскую» избу. От нее широко припустился галифастый адъютант.

- Прикинул худым умишком своим… коляске… его… того… напружины сменить, - а сам в дрожи, потому как боялся – не поверят.

Набросились на кузнеца, а Воинственский – в первую голову:

- С ума спятил, мигач черномазый? У тебя дупло в голове от звона-то? Завода на двести верст вокруг – не высветишь!

- Августейшая полдневка – всего! – жужжали шмелями чиновные.

- Дозволения прошу, твое исходительство.… Это – мигом, - а пальцы по коленным суставчикам наяривали, под фартук забегали. – Это нам, извиняюсь, не в просчет есть…

Народ ахнул: пропали, на свет – позор. Под аханье присыпал Помалешко Федот. Говаривал:

- Это, ваше превосходительств, не к нашему приходу честь. Нет талану, не пришьешь к сарафану! Катьянкин не способный на диво. Позвольте шарабанчик предпослать его императорскому высочеству?

Засветился. Да тут Воинственский свычно аккуратно задал под микитки, что и судейским не подкопаться. Выпертый кричал:

- Господа хорошие, объегорит мигач, небылица в лица!

- Дюффектус! – снова колыхнулась толпа.

Писарь мыслишку чужую к закону пристрочил, не пора ли затугоуздить Катьянкина по этапу в окружной арестантский дом. Приспешники из пильгуйских дружков разное подносили по кузнецовой судьбе. Но барон Корф порешил:

- Твое, кузнец, дело – к ночи коляску справить. Сподобишь – пожалую часами, нет – казацкой ивовой каши отведаешь.

Часам-то, конечно, цены нет – поставщика его императорского величества Павла Буре. Весь мир не знал вернее тех часов, да только и другое жалованье обещано.

Глава десятая


Тут бы заголосить, опору поискать – от выбора, ин нет – Катьянкин на кучера:

- Заворачивай экипаж к кузне, сам в подручных послужишь. Жердь твоя статью не вышла – на полумахе выдохнешься, да из пустого все одно нечего выбирать.

У Катьянкина были выученики по селениям, решил скорого парня послать в Прохорей. А день уж носом окуней ловил – заморгались, запужались.

По нынешним временам, не считая дней и верст, не остерегаясь разбоя, зверья и теми ночной, в один мах выберешься к поселью среди сопок и тайги, проскочишь хребтину Синегорской. А по первозаселью – бери топор, рогач, коня, товарища – с тем пути-дороги открывались.

Пришла Полинушка – снедь на вечерю принесла. Кланяется сторонним. Видит, задумался батюшка, упрашивает, мол, дозволь в Прохорей съездить да позвать первого выученика Разумника Яньшу.

Яньша-то Михасю пришелся по душе, а Полинушке – по сердцу.

Кузнец не отпускает одну. Всякое бывало по таежным местностям. Пропадали мужики, пропадали бабы, а куда – филин скажет. Тигр аль медведь перевстревал – костей не сыщешь. Михась тож из горюнов – жена его, как в перволетье пошла за малиной, так лето целое за эхом пробегал.

А возле Катьянкина парнишка с вострыми глазами крутился. Из тороватых, подмастерье. Говорит, дорогу знает и все такое. Катьянкин согласие дает.

- Бери, дочушка, таратайку. До заката возвернись с Яньшой, не то – пропадет работа.

- Это – мигом! – Полинушка в ответ, улетела с парнишкой.

В кузню сунулись из любопытных, как есть посудачить-посмешить, и чиновные, коим указано доглядывать, да Михась, хлопнув воротами, прищемил кому-то носы.

Одни-то и вел и разговор.

- Ты хоть паял булатную сталь? - это кучер.

- Нет, - ему кучер.

- Выпорют, ей-же-ей, выпорют, - закручинился кучер, а кузнец удерживал его от страха раннего.

- Вместе – не больнее больного… Напружину не сваришь – только трещево пойдет. Жар не тот – в перекал тянет. В воду специи и все такое, как в лабраторциях. Новину готовить – тож не задача.

- Вот беда – кругом пропали, – размыкался горюн подручный. – Нет железа у него златоустовского, нет аносовского.

Основу сняли, подушки, кузовок, крылья, а как добрались до напружин – россыпь пошла. Тут и вовсе сдался кучер губернаторский.

- Железа нет такого – верно, да на всякий узелок судьбы умок приложим, - кузнец огонь вздул, мехами задышал, молотком по наковаленке заиграл – в дело вошел. Приговаривает: - А мы нашлепок напружинам поставим… со звоном-игрой.

- Где уж тебе, мигачу черномазому, хоть сков простецкий уготовь, хомутом железным затяни – до Сунгач-реки дотянуться бы, под пароходы. А ты – со звоном! Вот казаки конвойные примерят нас по лавкам, мало зазвоним – за-гу-дим! Эхма, поглядел… Аль в подручные кого вместо себя пристроить? Эвон полсела в праздниках тешатся… развелось, насеянных, - жердей с молотка засолился, охая, ругал свою нескладность.

- Лишние помехи, - отнекивался кузнец. – Мотузок у ворота развяжи – полегчает. Огонь повелся – к работе зовет. Пока Яньша не подскакал, мы нашлепок на каждую напружину по паре набьем. Со звоном - он мастер.

- А ты?


- Я – нет. У Яньши душа ермесовского бога.

- А, к примеру, золотые рога на месяц скуешь? В селе, сказывают, Катьянкин ко всякому делу пристроен.

- Смогу, только бы мерку снять…

Смеется мигач, а руки с железа чудеса возделывали. Пока нашлепки ново черченными стали, и крутились, и гнулись, и плашмяком брякались по наковаленке – змея в огне! Вот уж отделку признать, а с травленой специей в разные тона переходила: под зорьку Синих гор, под белый жар полдневный, под закат степи Ханкайской. Стучат молотки. Железо разжигается до бела, до брызг. Огонь, пар, уголь, ветер, а работе не видно конца. Катьянкин все круче выжимает, дружка поджидает.

К закату прискакал Яньша. Перво-наперво бросился к огню, долго всматривался, будто книгу ученую учил, из скляницы ссыпал специю – мало, добавки дал – воспылал огонь широким гребнем. Апробация не вышла – желтый змеиный цвет, а надоб – лазурный. По лазури – и закал, и звон. Такой глаз имел Разумник Яньша.

От огня велось, – какой звон железу дать. От одного - «светит месяц», с другого – «Упокой, Царица Небесная».

Тут и Полинушка на огонь смотрит – малость в секретах способная. На Яньшу поглядывает – алей маку огородного заходилась.

Пошептались мастера меж собою. Напружины клещами бултыхнули в бадью с водой, там специю, травку подмешали – для мягкости. Там чад пошел столбом – от него жердей свалился, обморочным. Подумал – чародейство-колдовство. А было не до него. Пока очухался, на коляске все напружины в нашлепках и основа поставлены. Полюшка поднесла секрет. Катьянкин покровец снял. А в ладонях Полинушкиных – лебедь! С некиим рычажком и трубочкой загнутой, перевитой, к стороне коляски – поставку.

- Эх, диво! – заахал кучер, а сам стережется. – А вдруг Цесаревичу не поглянется – против этикета. Да все к одному: не платит богатый, платит виноватый.

Рысаки тронулись, лебедь крыльями взмахнул, напружины голос лебяжий подали.

Катьянкин руки под фартук прибрал, посылает дочку за водкой зубровкой. Яньша смеется – у светлого месяца молодые рожки золотились.

Тут от «царской» избы позвали…

Глава одиннадцатая
Велика Россия-матушка! И много в ней океан-просторов: полевого и речного, таежного и горного, морского и небесного. А просторы те – не так широки и глубоки, долги и высоки, не так темны и черны, быстры и чисты, как океан людской.

И в океане людском наследному Цесаревичу не видим Катьянкин Михась. В России державной Катьянкиных водилось мильонов сто с избытком. А на предмет коляски – цесаревичи не всегда зреют, в какую сторону катунчики крутятся. Это занятие чинов рангом семь ступеней ниже. Выходит, ни Катьянкин, ни коляска не занимали ум его высочества. А потому следовало бы сказать, какой разговор свивался в «царской» избе.

С долгого перегона по Приханкайской степи высокие гости пожелали отдохнуть, а затем откушать хлеба-соли с трудов местных заселенцев.

В горнице накрыли стол на семнадцать кувертов, в аккуратность стулья венские и кадочки с таежным цветом поставили, в клетки фазаньих петушков заневолили, ковры персидские и бухарские под ноги бросили, по стенам и потолку китайские фонари-фонарики подвесили, и прочей атрибуцией пленил гостей Помалешко Федот. На званом ужине усердствовали повара иноземные и петербургские, прислуга, старостиха и сам Пильгуй Гаврюшка, в подсобу девок принаняли.

Канитель велась. Церемониймейстер требовал разносолы по табелям. Доктор фон-Зергут крутил носом и брал питье - яства на язык. Девки в ситцевых обрядочках обносили блюда. Федот из передней приглядывал – исполнить господский аппетит и удобство живота. Гаврюшка девок наставлял, чтоб рук княжеских не отводили, обещал гостинцами задобрить, какой скажут: «Славная картофеля уродилася!»

А надоб сказать, наследный Цесаревич лихо разбирался в грамоте иноземной. Среди учащих более водилось английских, датских, французских, германских. Да и матушка-государыня налита ненашенской кровью. Федот из тарабарщины иноземной редкие слова выуживал для своей пользы.

Пили, известно, во здравие августейшего путешественника и его батюшки-государя, за крепость империи Российской, великие владения Романовых, кои зрел Николай Александрович с другого конца государства и прочее, за что могут выпить высокие гости из Петербурга, оказавшиеся в столь дикой юдоли. А в знак своей силы и бодрости духа закусывали салатами австрийскими, польскими, флорентийскими, испанскими, курляндскими, английскими десертом из сыра, французским заливным из лососины, капустой по-богемски, мясом по-мюнхенски. А как его высочество принялся за картофель и яблоки, именуемые блюдом германской кухни «Небеса и земля», тут он пожелал выпить за благополучие кузена Дармштад-Гессенского.

- О, фатерланд! – подняли бокалы князья-дружки.

- Фатер-ланд! – согласился Цесаревич.

Гаврюшка загадочное слово приложил под гастрономию германскую. Тож надоумил Федот. Щипнул старостиху за бочок. Пильгуи поплыли к поварам. В один голос навалились: что за блюдо странное пожелали их высочество ватеркланд. Германец повар, гымкнул:

- Ватерклодзет? О-хо-хо! Гым-гым… - потянул их в особливую комнату.

А тем часом государственный разговор крутил некиий адмирал – выдающийся флотоводец по визит банкетам. Против него один барон Корф наступал, осилив спором, что проворный германец Бисмарк уступит военный политес полководцам Скобелеву и Драгомирову.

К столу следовали вареники швабские, баранина по-ирландски, ерш по-японски, гусь по-фламандски, колбаски жареные норвежские. Под очищенную ханкайскую водчонку отведывали уху ростовскую, солянку московскую, блины и кулебяки.

Церемониймейстер прокричал: «Фатерланд!»

Гаврюшка с бабенкой-гладышом внес покровом накрытый малахитовый ночной горшок.

- Фуй, ватерклодзет! – обомлели гости странным презентом и закрутили носами.

Его высочество Николай Александрович губкой с усами вздернул, закашлялся в смехе, покачал головой.

А уж пильгуйские зады потянули за дверь, по-Воинственскому, вытащили из «царской» избы да таким манером подвели к казакам – в пустой амбар. Старостиху послали к батюшке, чтоб на епитимью поставил. Худо не знать иноземного обхождения, того хуже царским гостям подблюдничать!

Глава двенадцатая
Конфуз не приняли в обиду. Барон Корф говорил молодому наследнику, что местный народишко в обхождении не силен, грамотой не балован, живет при земле и по темноте своей путает, которая нога левая, которая правая.

Цесаревич ответствовал словами батюшки-государя: трех бед русский народ должен бояться – когда все крепости с него снимут, когда ученого не отличить от неука, когда солдат за генерала думать начнет. Тут Корф спичку вставил: так и так, ваше императорское высочество, в селе Ханкайском есть мастеровой, который отличие зрит, и в сей момент высокому гостю секрет подготовляет. Застольники загомонились. Одни сказывали – конфуз губернаторский выгораживает, другие – все это враки. А как пошли в обнос блюда английской кухни – в коньяках и винах – тут и выпили за здоровье наследного принца Георга из туманного Альбиона.

Барон Корф и тут свою спичку вставил, мол, как английские корабли притеснятся к Золотому Рогу, нечем отстоять Уссурийский край.

Генерал-губернатор барон Корф был начальником обширного края по гражданской и воинской части, а войско свое мог в горсть собрать. Цесаревич отговорился:

- Полагаю всего более уповать на стойкость войск наших, коим выпадает славная доля показать миру, что русский дух и русская отвага равно сильны, как в сердце самой России, так и на далеком Востоке Азии.

Это – с батюшкиного голоса пропето. Корф, имея слабость к августейшей особе, заметил:

- Полководцы наши ветхи, мемориями заняты, стратегия оставлена унтерам, откуда русскому духу взяться?

Цесаревич допросил генерала своего, неужели стратегия Николаевской академии в унтерском ранце запасена. Генерал Царскосельского смотра воевал с городами, воевал с головами, скоро ответ держал:

- Нет-с, никак не возможно! Мы вполне спокойны за участь Приамурских земель. Мы ныне спокойны и за русских заселенцев. С нашими генералами отстоим Уссурийский край.

Лихо! У барона плечи обвисли: получается, солдаты штрафных батальонов остаются ударной силой в подчиненном крае.

А как подали блюда французской кухни, так весь абендброт пошел строевым порядком. Адмирал показал застольникам дальний умок и в спор неотступный вошел: русский, де, солдат хребтом ослаб против французика, в двух наполеоновских войнах, пока в злость вводили, полкампании проигрывали. А как он приспособится к воздушной дирижабле «Франция», неким капитаном Ренаном запущенной под облака, и что с нее русскую армию способно до единого солдата отстрелить. За русского солдата вступился барон Корф, ответив, что у русского солдата есть магазинная винтовка тульского оружейника Мосина и всяким дирижаблям от нее достанется, и что Можайского летающий аппарат обставит и дирижаблю, всякую хитрость французиков.

Чины помельче припомнили «константиновские» ракеты, и таким манером велась баталия среди гостей, очень приятственная уху наследного Цесаревича.

А уж темь окна завесила, месяц путался в неводе звезд. Помалешко тут наушничал барону, а барон – Цесаревичу, хочу мол, показать, ваше императорское высочество, большого мастера Уссурийского края – кузнеца Катьянкина, и что сей, благо почтеннейший подданный, для Цесаревича секрет уготовил.

Застольники в один голос:

- Какой секрет? Почему никто не ведает о нем? Позвать прикажи этого-самого Кутьянкина из Ханкайского!

Большой хмель раздирал головушки, мундирчики до исподнего капустой огородной распахивались, мотузки портов лопались-рвались. Громче ерничал шутник, беспечальное приданое веселой компании, прозванный – забавник и балагур.

- Отставить дирижаблю, отставить секрету! Хочу коктеклю «Шанхай», хочу мороженого фиалкового, хочу чоколатью!

На дворе фейерверки брызнули салютом, девки хоровод затеяли. Шутник кричал петушком:

- Ко-ко-ко… Хочу цыпленка в яйце!

Угодил в самую точку Помалешко Федот: принесли цыплят в яйцах – японского блюда. Адмирал поднял бокал во здравие его величества микадо Мутсухито и японской императрицы Харухо. Шутник подобрался к Цесаревичу, поцеловал его красивую головушку, в темечко, где рубчик красненький лежал. Старожилы сказывали, в Японской стране некиий фанатик Санзо Цуда, из полицейских стражников, по причине темных своих предрассудков к русской нации набросился на августейшего путешественника и мечом нанес удар. Меч злоумышленника нацелился в голову, из раны хлынула кровь. Спасибо подоспели на выручку греческий королевич Георгиус да начальник Оренбургского конвоя Е.И.В., в казаках состоявший.

Шутник и балагур дико вскричал, за саблю схватился:

- Всех стражных полицейских искрошу – в капусту… по-богемски!

Юлой покатился на двор.

Глава тринадцатая


Вот же, время заемное ржавая шестерня накручивает. Катьянкин стоит-выстаивает, затейных господ проклинает. На дворе – веселье, хоровод, фейерверк, у него – свое скребло.

- Слышно, каторжанам указ выпал – сроки укошены, которые «железку» строят… Засельскому народу не легче каторжанам, ему какое полегчение? Всей-то радости пристало: приезжайте к нам – самоварчик поставим, уедете – чайку попьем!

- Это который Кутьянкин? – зычным голосом вскричали высокие гости с крыльца. – Что ж он, из чертей чернее? А ну секрет выводи, да – поживее!

Катьянкина малость в испуг потоптали. Хмельные языки, а все же царской свиты. Думал-гадал, откуда им знать-ведать про секрет. Верно, Федот оговорил.

Генерал-губернатор посылает за экипажем, князья с прислугой ведут кузнеца под руки, а впереди скачет-прыгает балагур:

- Не хочу секрету! Хочу головы полицейского стражника!

Коляску окружили. Раскрыли глаза – не поймут, отчего вдруг лебедь сидит по поставке и не улетает. Иные кричали – с Ханки-озера слетел, другие рты позатыкали – дохнуть хмелем не решались. Наследный Цесаревич более других потехе и удивлению предавался.

- По заграницам я не зрел лебедя красовитей. На Женев-озере стадо серых с подбеленкой показывали, а в Японской стране – с изморозью и вороним цветом, а этот – серебром светится.

Спрашивал Корфа: это и есть Катьянкин из Ханкайского, всему Уссурийскому краю известный.

Катьянкин заморгался, трепыхнул тремя волосинками в шесть рядом, руки под фартук прибрал. Ответ держал:

- Лебедь поющий – в звоне секрет. А творец – Разумник Яньша из Прохорей. Стало быть, ваше высочество, он знатнее знатного.

Из генералов попирательство пошло:

- Из боляр-князей нечто, Разумник твой?

Да тут барон Корф спичку в разговор вставил:

- Ваше императорское высочество, мастеровой Катьянкин без подручных обходится, Другие только знай, секреты растаскивают, заемным умишком живут.

Катьянкин чуть не окривел с таких слов. А Цесаревич на иноземном языке заговорил с Корфом, из чего Михась сложил свои мыслишки: его высочество в опаске было, как бы самый новейший фатерклодзет не презентовали.

- А что звон-то, в правду лебединый? И лебедя может звать?

- Не-ет, - это Катьянкин ему. – Звон сей для постижения воли небесной, для разлюбезности человеческой души и наслаждения ума. Лебедя звать – лебедем быть, а человеку простор и душу свободную надоб иметь.

Его высочество поморщилось, как бы кислятину положило в рот, свое несогласие присовокупило, что душу-то русскую из упряжи государевой невозможно отпускать.

Тут писарчуки слово золотое, августейшее для исторического эпизода в книжки строчили, а художник изволения спрашивал размалевать Катьянкина портрет.

Корф свое желание выспичивал:

- Пусть Катьянкин гостям откроет хитрость-секрет?

Кузнец поклонился обществу, пяткой землю высверлил:

- Это – мигом!

Кучер подкатил экипаж. Катьянкин заскочил на подножку, рысаков на выгон погнал. Тут и стало диво. Лебедь крик подал. А со второго круга – звонче и выше, а с третьего – и вся песня лилась.

Любопытных аханье проняло. Барон Корф из шкатулки часы берет и преподносит мастеровому. Цесаревич в ладошки побил и похвалу генерал-губернатору сказал.

Балагур выпер кучера с козел, свистнул плетью. Скоморошничал:

- Хочу секрету, хочу песню лебединую!

Вороных захлестал на кругу, а лебедь – без звона-крика. Пыленку с плеч сбросил, сабелькой помахивал, с кузнеца ответ требовал:

- С чего песни нет лебединой? Куда хоронил секрет, мигач?

Известно, высокие гости зашумели.

Шута-забавника сабелька-то, да жалит все же. Катьянкина дрожь до костей пробрало – на слово удавкой захлестнулся. Без потаек выплеснул: где это видано, где это слыхано, чтоб лебедь пел, покрытый бранью.

Шут и на втором кругу захлестал коней, а лебедь – без голоса.

- Какой секрет у твоего лебедя? Ты что же, свой голос подставлял? Ошельмовал Цесаревича и губернатора, мигач черномазый?

Известно, высокие гости громыхнули громом.

Катьянкин ответ держал:

- В первый раз твое шутейство бранью глушило, в другой – сабелькой пужало. Где это видано, где это слыхано, чтоб птицу вольную сабелькой погоняли?

Забавник зубами промах изжевал – ужалился крепостью кузнецовой. Стрекотнул угрозой:

- Не запоет лебедь – с тебя голову долой!

Кони с третьего круга пеной сошли, а лебедь – ни гу-гу. Тут с шутом падучая приключилась. Вылетел с экипажа, взмахнул сабелькой, и срубил крылья непослушной птице.

А как срубил – и вовсе рты разошлись: эк, чучело подстроил, секрета нет, мастеровой в колдовство ввел и все такое. Раздирайка меж свиты его высочества пошла: где правда, где ложь. Цесаревич сказал: либо хмеля много, либо правды мало. После чего Воинственский часы-то на свой карман прибрал.

Катьянкин бескрылого лебедя в кузню снес, кляня господ, моля у Бога наказание: да чтоб ему руки отсекли за мечту. Да все мастеровые руки не можно истребить. Сказывали старожилы видящие, к Катьянкиной головушке бел-снежок припадал, остатний волос съедал.

Тем часом в амбаре с Гаврюшкой управились. С лавки окарачь сползая, слезой исходил:

- За невежество общества терплю!

А Федот завидливому миру за спинами господ фигу крутил.


Каталог: lib
lib -> Психология смысла природа, строение и динамика смысловой реальности
lib -> А. А. Леонтьев Язык, речь, речевая деятельность просвещение 1969
lib -> Сиамак Сейед Али Философские вопросы абсурдистских драм Сэмюэля Беккета и Эжена Ионеско
lib -> Издательство московского университета
lib -> Дожить до послезавтра
lib -> 2 × 2 = 5 часть первая про кирпич
lib -> Сталинградская битва
lib -> Инструкция по монтажу электропроводок в трубах и 70 удк [621. 315. 37: 621. 671]. 002. 72 (083. 97)


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница