О муравьёве-амурском сказание о мореходе-передовщике фёдоре шабалине, или как русские люди открывали торговый путь в японию



страница10/10
Дата20.07.2016
Размер2.09 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Глава четырнадцатая
Утро пятницы порадовало ярым солнышком. И то верно: среда да пятница без солнца не живут. А и высокие гости всполошились. Третьи сутки в горах прошли решетчатые дожди, и по размокропогодью неугомонная речушка Одарка выплеснулась из берегов и залила пространство трех верстового пути, по которому предстояло следовать экипажам.

Пошли волнения, с заполночного гостевания свита отказалась фриштиковаться – ждали решения Цесаревича.

С рассвета в поисках путей военный губернатор области и начальник округи копытили розливень по разным направлениям. Ханкайские мужики, из провожатых, указывали давние вешки, да генеральская монголка по самое брюхо увязла в зыбуне.

Начальник округи и скажи: лошади никак не потянут коляску наследника и того более тяжелые экипажи, весь резон Цесаревичу ждать спада воды или запрячь по несколько пар быков, как более надежных при движении по топким местам.

Военный губернатор сказал, лучше бы Цесаревичу ждать убыли половодной, чем ездить на быках, а что свет-государь и двор петербургский да честной мир подумают.

Суханов предположил, что великий князь Николай Александрович в обстоятельствах доложит государю-батюшке про несчастные «воловьи» дороги Уссурийского края, и звонкая монета щедро потечет из казны.

По возвращении в Ханкайское губернатор доложил, как лошадь его чуть не утопла, как вешки дорожные розливнем смыты. Да Цесаревич по деревням-выселкам не больно засиживался – не хватало для их высочеств-сиятельств удобств, - согласился на дальнейшее следование предположенным способом. И тому немало порадовался, как дитя, прибереженное для игр.

Старосте велено собрать всех мужиков для сопровождения экипажей, а Катьянкину особый указ – блюсти коляску императора, то исть наследного российского правителя.

Как и прописано в объемистой книжице с золотой обложечкой, августейший проезд Уссурийским краем продолжался весь день по розливню.

А дюжина мужиков в супрягу с быками тащила коляску, полагая на царское жалование и прочих привилегиях. И что же, миру засельскому разрешено первую улицу именовать Николаевской, а где казаки «крестили» Пильгуя, назвали переулком Николаевским. «Пожалте, мужики и бабы, испить водицы из царского колодезя», - радостно возгласил пономарь Макавей. Так и стал тот колодец называться «царским».


Бог ведро дал. Цесаревич и барон Корф окрестности зрели, воздыхали на причуды края: там Синие горы, там угодья степные, там небосвод божественный, без химер. А как запели птицы – вовсе истомилась душа у его высочества. И все то было, как в сказках-былинах: тут все травушки-муравушки заплетаются, а лазоревы цветки все осыпаются, темные лесушки к земле все преклоняются.

- Аха, ха, какое раздолье Уссурийского края!

Как сказал, и диво новое приключилось. Напружины лебединым голосом отозвались, да все как бы с тоской-печалью. Цесаревич взговорил:

- Выходит, не обмишулил нас мастеровой? Только как далось ему нашего забавника-балагура провести?

От голоса лебединого сердце кузнеца разбивалось. В бреду-то рука тянулась к напружине…

Тридцать экипажей в окружении мужиков плыли и плыли по затопленной местности. Катьянкин отступился, руки под фартук прибрал, зубную боль пропустил. Старожилы видящие сказывали, под конец августейшего проезда Уссурийской степью Катьянкина и вовсе не узнать.

А коляска императора, то исть наследного Цесаревича, упряженная двумя парами быков, западала в голубом мареве. А тридцать экипажей с горластыми мужиками плыли, словно по безбрежному морю. Завтрак для его высочества был сервирован в шатре среди небольшой березовой рощицы, а к вечеру августейший путешественник благополучно прибыл на 4-й Сунгачинский пост.

Николай Александрович милостиво поблагодарил мужиков за Государеву службу, а приамурских чиновников – за преотличное состояние уссурийских дорог. Пароход «Ингода» и два конвоирующих казацких парохода салютовали гудками:

- Прощай, прощай весь Уссурийский край!

И то верно, Уссурийский край навсегда оставлен будущим императором.

Глава пятнадцатая
Трижды человек дивен бывает: родится, женится, умирает. И уж исстари повелось на Руси: не родом дается память – мирской молвой. А ежели дело к памяти повернулось, тут в самое время сказу разводку дать.

Ох-охонюшки, поминать старое – шевелить костьми!

Время-то, как новая жизнь, накатывается. В заселье всякое бывало: и худое гребли охапками, и хорошее – щепотью. Ханкайское более не украшалось сказками, все текло, будто утра не бывало, а вечер не проглядывался. Морок напал…

От гостевания царского общество казне на долг село. А долг, что зуд, - не одну шкуру разденет. Там война, там «сибирка» на скот, там «пьяный» хлеб, а то и вовсе детушек укосит хворь бездомная. Еще горше одолевали лихоимцы-шкуродеры, местные шаберы. «Царская» изба отошла Воинственскому, волостной раскладкой пригнул заселенцев, грозя стольной грамотой, приговаривая: не лиха беда, в одной шкуре и собака здравствует.

Только Помалешко не промахнулся. За войну, – которую его императорское величество Николай Александрович затеял с микадо Мутсухито из-за фанатика Санзо Цуда – громаднейший куртаж выпал. С деньжищами, с капиталом зажил, поднялся в городе.

Гаврюшка чрез две зимы умом повернулся да к христовым людям подался. Сказывали старожилы видящие, в Уссурийском Свято-Троицком общежительном монастыре, что стоит на «кислых» водах, в рясофор определили.

И по Катьянкину поминанье на убыль пошло…

«Железку» построили. Царю хвалу воздали – его императорское величество председательствовали комитетом Сибирской железной дороги. Там и сям станции наименовались: Корфовка, Унтербергеровка, Духовское, Хорватово, Гродеково, Гондатьевка… Все губернаторские имена. Народ-торопыга повалил на Зеленый Клин. Село Ханкайское нагульной бабенкой раздалось и не рассмотришь со свежего взгляда, где «горка», где «понизовье». У станции выросла слобода торговых и служилых людей – поселком назвали, заводов настроили, стало быть, - весь град вышел.

В Ханкайском осели молодые мастеровые по кузнецкому делу. Стучат молотки в кузнях, а которая была Катьянкина – не признать. Теперь уж не спросишь ни старого, ни бывало.

А кто такой Катьянкин Михась – Бог ответчик. Одни говорили – по миру с сумой подался, другие – в таежных селениях староверов учил древнему ремеслу.

Или обмолвятся бытописцу захожему, как Полинушка, наливная ягодка, наплакавшись в сиротстве, нанялась в работницы к железнодорожному начальству. А вскорости заслал к ней сватов мил-дружок Разумник Яньша. А человек по сердцу – половина венца. Сыграли свадебку и за Синий хребет пошли на места привольные…

Старые люди еще песню споют:



Родной батюшка плачет, как река льется,

Родна матушка плачет, как ключи шумят,

Молода жена плачет – роса утренняя;

Как солнце взойдет, росу высушит!
Тут в самый раз поставить точку. И то, верно, не спешно начинай, да круто кончай.

То старина, то и деяние!







Каталог: lib
lib -> Психология смысла природа, строение и динамика смысловой реальности
lib -> А. А. Леонтьев Язык, речь, речевая деятельность просвещение 1969
lib -> Сиамак Сейед Али Философские вопросы абсурдистских драм Сэмюэля Беккета и Эжена Ионеско
lib -> Издательство московского университета
lib -> Дожить до послезавтра
lib -> 2 × 2 = 5 часть первая про кирпич
lib -> Сталинградская битва
lib -> Инструкция по монтажу электропроводок в трубах и 70 удк [621. 315. 37: 621. 671]. 002. 72 (083. 97)


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница