Нам оставлено сострадание



Скачать 158.2 Kb.
Дата31.07.2016
Размер158.2 Kb.
Свящ. Владимир Зелинский НАМ ОСТАВЛЕНО СОСТРАДАНИЕ

I

Едва ли кто теперь помнит церковный самиздат хрущевских и даже сталинских лет, ибо он гораздо старше всякого иного самиздата. Но его особенность в том, что ни о нем, ни вокруг него никогда не произносилось вслух это дерзкое слово, да и сам он никогда не стремился вовлечь в круг своих читателей посторонних, не принадлежащих плотному кружку немногих доверенных читателей. Иными словами, он не был миссионерским. Помню, как вскоре после нашего крещения в начале 70-х, Ольга Николаевна Вышеславцева, бывшая нам с женой первой духовной матерью, человек поразительно светлый и мужественный, дала почитать собранные кем-то письма игумена Никона Воробьева со строгим наказом никому не показывать, читать не давать, посторонних не посвящать. Мы не послушались ее наказа и диссидентскими тропами перебросили этот текст в Париж к Н.А.Струве, у которого она потом вышла под заглавием «Письма духовным детям». В новые времена она переиздавалась много раз и теперь ее можно найти почти на всех церковных прилавках под заглавием «Нам оставлено покаяние».

В этой книге выражен опыт человека огромной, напряженной веры, настоенной на крепком святоотеческом духе. Как и почти все в ту эпоху, игумен Никон был гоним, провел четыре года в лагерях, чудом избежал второго ареста, укрывшись на незаметной работе, а затем, даже вернувшись к служению в храме, бывал вечно тесним, давим, загоняем па самые дальние обочины жизни. Когда «будут гнать вас», но слову Иисуса, для того, чтобы выстоять, нужно научиться жить памятью смертной, смирением перед волей Божией, и ожиданием в любой день назначенной встречи с Ним лицом к лицу. «Мы в настоящее время пришли в такой период жизни человечества, - писал о.Никон, - когда спасаются исключительно только безропотным терпением скорбей, с верой в Бога и надеждой на Его милосердие. Другими путями, - настаивал он, - сейчас не умеет спасаться никто. Остался для нашего времени только единственный путь: терпение скорбей»1,

Нигде в его книге мы не найдем анализа причин этих скорбей, ни какого-то интереса к ним. Скорби непреходящи. Доискиваться о земных истоках — значит нарушать их безропотное принятие, ибо понимание ведет к протесту и гневу и таит в себе очаг страсти. Для восточного христианства «невидимое сокровище от мира собираемое» ~ очищение сердца покаянием от зла внутреннего, а поскольку мы немощны и мало к тому способны, то годимся лишь для безропотного принятия зла, приходящего извне. Думаю, что запрет распространять письма мало кому известного игумена диктовался не столько опасением каких-то репрессий, сколько сознанием бесполезности вынесения чьей-то духовной жизни вовне, неосторожного прикосновения к ее тайне, которая всегда противится своему обнародованию. Покаяние оставляется душе, собеседующей с Богом наедине, плачущей перед Ним, но оно уходит в тень в сфере межчеловеческих отношений. Ибо дар покаяния внутри истории не может существовать без другого, живущего лишь среди людей - дара сострадания. Так, Иисус, начав Свое служение, ««ходил по всей Галилее, уча в синагогах

Игумен Никон (Воробьев), Письма. М.2001.

I

их, и проповедуя Евангелие Царства, и исцеляя всякую болезнь и всякую немощь в людях» (Мф.4,23).



II

Мировые религии определяют себя не только своим описанием «образа Бога», но и своим видением зла. В христианстве, особенно восточном, злу не оставлено никакого онтологического существования, оно как бы все собралось в греховной человеческой воле, и в то же время эта воля вездесуща, неискоренима, почти космична. Восток развил необычайную зоркость ко злу, гнездящемуся в человеке, он шел кругами зла до самого дна, до той глубины, где человек перестает быть человеком, а становится адом. Но в этот ад нисходит Христос со словами «Ныне же будешь со Мною в раю». Предсказание оправдывается: «одержимых» покаянием мы почитаем святыми. Скорбная поэзия «невидимой брани» оказывается все менее невостребованной на Западе, многие из его кризисов вызваны практичностью, некоторой прозаичностью его христианства. Но кризис Востока - ибо о нем у нас речь - в каком-то глубинном невидении зла вокруг себя, а лучше сказать, в его спиритуализации. Зла же вокруг всегда было более, чем можно было вытерпеть. Откуда-то, всегда непонятно откуда, являлись турки и большевики, германцы с Запада, монголы с Востока, Тамерланы прямо из преисподней или своих корней христианнейшие душегубцы, да и без них жизнь была переполнена неправдой черной и и «игом рабства клеймена». Однако под их пятой могли расцветать монастыри, собираться невидимые миру сокровища, ибо туда, где они собирались, внешнему злу не было доступа. Все злое претворялось в скорбь, скорбь - в терпение, терпение - в личную святость. Мир оставался игралищем божественной воли, метафорой души, пребывающей в покаянном, изумленном, мучительном - не диалоге, нет, но суде над собой. Таковой суд не оставлял места суждению о других. Спасение души, когда им занимались всерьез, исключало всякую «философию истории».

В истории же восточное христианство существовало почти всегда под деспотической властью. Деспоты менялись, на место гонителей пришли покровители, затем через тысячелетие - агаряне, а в XX веке еще злейшие агарян, не менялось лишь отношение души со здешним, не могущим быть измененным порядком. Зло - как попущение-наваждение-предназначение -было только эпизодом в истории спасения. С некоторой долей вульгарности или прямоты можно сказать, что деспотия была интериоризирована. она вошла внутрь нашей веры, прозревающей под неслучайными обстоятельствами, как бы они ни были злы, волю Того, Кто, всем желая спастись, правит нашими судьбами. И потому всякий мучитель, деспот, даже палач мог стать невольным союзником нашего спасения.

Так, все споры и страсти вокруг так наз. «сергианства», если взять самый плоский, ясный пример, который у всех на слуху, возникли лишь оттого, что однажды интериоризированная деспотия стала пародией на самое себя, сохранив при этом нерушимым свой исконный, глубоко проросший, мистический корень. Из этого корня могло вырастать могучее древо великой византийской симфонии, как и кривое, карликовое растение потаковничества, и те, кто укрывались в ветвях первого, даже если от него осталась лишь длинная ностальгическая тень, могли возвышаться из-за океана над невольниками второго; и все же наследие тех и других было общим, несмотря на различие

обстоятельств. Меньше всего мы хотим, играя в богов, предлагать себя в судьи этому наследию, будь оно славным или мизерабельным. Оно было когда-то частью церковного Предания, но оно было - и не вернется. Если же и вернется, то совсем в другой истории. Потому что история изменилась и меняется так, как не менялась никогда. Она отпустила нас на свободу и стала безрелигиозной. У трона ли или в монастыре, в темнице или в изгнании - по-прежнему нам оставлено покаяние, которое не отымется ни у кого. Однако для того, чтобы сегодняшний мир услышал Благую Весть, он должен перевести ее на тот язык, который ему внятен, язык соучастия к жертвам.

III


Зло осталось тем же, но сменило маски. И модели наших прежних отношений с ним перестали работать. Ныне извне никто не навязывает нам пока ни чужой веры, ни чужой воли. Современность, выпавшая нам на долю, вдруг наполнилась незнакомыми лицами. Она перестала быть служанкой деспотов, которые входили в нас и устраивали свой дом под видом наказаний Божиих или благословенных симфоний. Она пошла мимо нас, и мы оказались, если не страстотерпцами в ней, если не хозяевами, то, собственно говоря, кем?

Поначалу мы сделали вид, что ничего особенного не произошло. Что свобода для того и свалилась на нас, чтобы помочь нам сделать большой скачок из плохого вчерашнего дня в хороший позавчерашний. Среди православных реакций на этот обвал свободы, которой до сей поры не знала ни одна поместная Церковь за все годы своего пути, первой, разумеется, была реакция институциональная. Ощутив себя не только полноправным, но и отчасти привилегированным членом общества, Церковь, естественно, захотела вернуть то, что было у нес в двадцатом веке грубо отнято: храмы, аудитории, паству, имущество, гражданские права, отчасти влияние, и саму особенную близость «уха государева». Но поскольку другие общины захотели сделать то же самое, то из впервые поставленного (хотя, возможно, и плохо поставленного) эксперимента «свободы совести» быстро возник конфликт вокруг прозелитизма и тоталитарных сект, конфликт, по правде говоря, несколько странный, если учесть то чувство превосходства, которое православие питает по отношению к прочим конфессиям.

Опыт свободы вызвал тотчас всплеск монархического утопизма, захлестнувший даже трезво официальные Основы Социальной Концепции РПЦ, как и народного, чисто стихийного апокалиптизма, в чем-то напоминающего первые времена старообрядчества. Тема сегодняшнего апокалиптизма - если еще не повреждение Церкви (хотя и до этого не так далеко), но необратимое повреждение всего мира, заполненного выбросами всякой нечисти, глобализацией и ощущением тотальности окружающего и отовсюду подстерегающего нас зла. Отсюда все «страсти по ИНН», мелькание антихристов, то в Москве, то по всей планете, обещания Второго Пришествия скоро-скоро, проклятья веку сему, доходящие иногда до прямых угроз и даже чего-то большего.

Впрочем, иначе, наверное, и не могла чувствовать Церковь, едва вышедшая из долгого и унизительного плена. Союз с властью, мечта о белом царе, розыск о ересях и лжеучителях, наконец, хранение себя от мира, пьяного от «похоти очес» - не сегодня явились на свет, но имеют глубокие корни в нашем мирочувствии. Беда их в том, что они родились именно от реакций, от отталкиваний, от ревности по злоборчеству, которая заслонила для нас мир, в

котором нам пришлось разместиться. Чем больше зла, тем нам проще в этом мире, жестко разделенном на «мы» и «прочие». Церковные прилавки как пни опятами в грибную пору покрылись брошюрами разделения и трактатами противостояния. Поток обличений унес с собою лучшие полемические умы, которые - поистине как рыбы в воде - устремились в него косяками, поблескивая чешуей с грозным, стальным отливом. Вся широкая, расстилающаяся вокруг жизнь предстала как бы заминированным полем, по которому проложена лишь одна прямая, надежная, охраняемая тропа, та, которая ведет к недавно открытому и уже реставрированному храму.

IV

Но храм по-прежнему знает лишь один вид зла, тот, который вытекает из греховного человеческого выбора. Он открыт для раскаявшихся или закоснелых грешников, но пока не ведает замученных ими жертв. Церковь всеми таинствами и молитвами обращена к тем, кто нуждается в покаянии, но есть ли у нее слова для тех, кто взыскует сострадания Божия? Разумеется, речь не идет о каких-то взволнованных заявлениях, исходящих с церковных вершин, о близком или дальнем зле на планете, если вспомнить выражение А.И. Солженицына, наша речь - о сокровенной, молитвенной жизни. Ничего дурного не хочу сказать о церковной политике, которой полагается, когда нужно, скорбеть, когда следует, радоваться; но остается вопрос, насколько опыт тех радующихся или скорее, скорбящих, скорбевших сумел войти в нашу веру, в наше безмолвное отношение с Господом. Ушедшее столетие оставило нам немыслимое по масштабам наследие человеческой боли, боли всех принесенных им на заклание. Конечно, из сложения отдельных страданий не получается никакой абстрактной их суммы, и все же непереносимая нагота боли не может не коснуться чисто духовного, глубинного опыта, не войти во внутреннюю клеть души, как говорил Гоголь. «Увидеть и удержать в сознании эту непоправимую наготу, - пишет украинский философ Виктор Малахов, это горестное зияние, это непоправимое опустошение жизни -необходимое условие того, что «уроки Холокоста» действительно были усвоены



современной этической мыслью» .

То, что хорошо было бы усвоить этической мысли, может ли пройти мимо Церкви? Доколе православная наша сверхчувствительность ко всякому неисследимому злу. укрывающемуся в трясинах души, будет так легко уживаться с беспечальностью ко всему, что происходит за ее пределами? Из такого нечувствия уже зародился однажды тот раскол между аскетическим и гуманистическим мирочувствием, который, на мой взгляд, стал одной из скрытых трагедий русского христианства. И сейчас, на свободе, тот же раскол продолжается и как прежде приносит свои плоды. Не за такое ли нечувствие общество отвечает нам равнодушием, посылая в храмы, даже и по великим праздникам, один или два процента своих благочестивых граждан? Остальные же, даже и крестящие детей и отпевающие покойников, так и не могут найти у себя в душе той улицы, которая ведет к храму, той тайны, которая бы связывала их с глубиной и истоком их собственного существования.

Тайна же состоит в том, что однажды, на задворках римской империи, в иудейском народе, Бог стал Человеком, уместил полноту Божества в человеческом теле, уложил

Виктор Малахов, Уязвимость любви, Киев 2005, стр.148.

4

несказанность Слова Божия в человеческую речь, освятил Своим пребыванием в Человеке Иисусе все, что было Им прожито, сказано, испытано. Тайна вочеловечения несет в себе и тайну распятия, и, стало быть, и страдания. Она всечеловечна, она соединяет нас со всеми живущими. Ибо если Свет истинный просвещает всякого человека входящего в мир, живет в повелениях его совести, рождается в его вере, то разве предсмертная мука Христа не может собрать и соединить в себе всех уходящих из этого мира? Возможно, в такой всеобщей, онтологической, несколько риторической форме, с этим нетрудно и согласиться. Проблемы возникают, когда этот вопрос возникает перед нами во всей его неудобной исторической конкретности.



V

Христианская вера основана на предельно конкретной, исторически неоспоримой памяти. Ежедневно, ежечасно эта память актуализируется, претворяется в молитве соборной и личной, она сопряжена со всяким существом, отмеченным образом вочеловечившегося Бога. Сопряжена - чем? Прежде всего, тем словом, образом, таинством, в которых становится реальным присутствие Спасителя, предающего Себя за жизнь мира. Мир, даже и лежащий во зле, таинственно разделяет Его смерть, в своем постоянном умирании он причастен ей. В этой смерти высветляется смысл всякого человеческого пути. Но мы не вправе, думаю, сводить смерть Христову лишь к литургическому воспоминанию. Мы призваны к тому, чтобы узнавать ее в богооставленности и смерти всякого существа, сотворенного и высветленного Словом Божиим. Если же мы оказываемся неспособны к такому узнаванию, то все наше покаяние как-то странно сочетается с «окаменением сердца».

Признаюсь, эти мысли пришли ко мне в недавно в одном большом процветающем монастыре на Западе России, живущем по древнему иноческому уставу. Службы не сокращались, казались бесконечными, храмы были полны, проповеди суровы и призывали к воздержанию и борьбе с расколами, молебны шли один за другим, вокруг вставали сады, все строилось, расписывалось, украшалось, гудело благодатным молитвенным трудом и кипело работой. В городке неподалеку находился местный краеведческий музей, довольно скромный, где среди прочего извещалось, что в годы войны именно здесь, рядом, в еврейском местечке было уничтожено не то 11, не то 16 тысяч человек, виновных в принадлежности к народу, из которого вышел Христос, Цветущий оазис спасения и местный ад, впрочем, давно забытый, оказавшиеся соседями. Но совершенно невозможно было представить, чтобы в стенах того монастыря, кто-то стал бы мучиться над проблемой «Бог после Освенцима», которой болен Запад. Просто потому, что, кажется, никто в монастыре никогда и не слышал обо всех этих закопанных тысячах и, если уж всю правду договаривать, не очень интересовался о них и узнать. Монастырь от того «Освенцима» находился в нескольких километрах и как бы - на другой планете. Да и теперь, по прошествии 60 лет, планета под именем «холокост» и та, на которой держится строгий пост и сотни раз на дню келейно и храмово повторяется «Господи, помилуй!», продолжают вращаться по каким-то своим орбитам, никак не задевая друг друга.

Я знаю, что тема Еврейская Катастрофа пока не нашла еще доброго приема в Русской Церкви, что ни уши наши, ни сердца еще не готовы принять дискуссий о ней. Словно Сам

Бог любви ничего не слышал об Освенциме, а мы-то уж и подавно. Все знают, что-то случилось, статистика говорит о 6 миллионах, но мало ли чего случается в той внешней, не нашей истории. И уж совсем трудно представить, чтобы такая статистика, чтобы те миллионы стали однажды каким-то событием, каплей веры. И вот эта «несобытийность» Освенцима, активное отсутствие чужого зла в религиозном нашем опыте (не люблю этого слова, но уж по бедности примите такое) становится своего рода «антисобытием», которое по-своему живет и гниет в нас, продолжая давать ядовитые свои плоды. Одним из них было недавнее требование большой группы патриотической интеллигенции ни больше ни меньше как стереть все следы иудейского присутствия на всех пространствах России. Конечно, пространства ее велики, а недра богаты, и в них всегда найдутся патриоты, готовые испоганить имя России и выволочь ее на посмешище. Меня поразило, что Церковь - ибо большинство из подписавших то письмо заявляет себя в качестве православных - в лице своих владык и публицистов так и не нашла этот сюжет достаточно значимым для обсуждения. «Несобытийность» Холокоста - как болото, которое до сих пор цветет, манит, стрекочет кузнечиками и засасывает.

То, что наша память не вместила пока Еврейской Катастрофы, может быть, и не столь удивительно; от нее нас отделяет не столько временная, сколько немалая богословская дистанция, которую рано ли, поздно ли, но придется пройти. Этот путь предстоит начать с вопроса: кем, собственно, был Тот, Кто «воплотился от Духа Свята и Марии Девы и вочеловечшася»? Какими словами, молитвами, верованиями была окрашена Ню человечность? Какая земля лежала под Его ногами, приняла, но не удержала в себе? Если мы последуем за этими вопросами и попытаемся как-то ответить на них, то если не поймем, то хотя бы ощутим, что Еврейская Катастрофа была и Катастрофой Христианской. Как, впрочем, и Катастрофа Российская, тоже до сих пор не осмысленная нами и утратившая к себе интерес, та, чей духовный смысл и исторический масштаб как-то не помещается в одно политическое слово «Гулаг». Все, что произошло на территории бывшей Российской империи в XX столетии, нельзя просто разместить в таких старых понятиях, как «террор» или «междоусобные брани». Холокост уникален - хотя за его единственностью мы не вправе забывать ни о геноциде армян, цыган и других - и все же он по-своему ложится в историю уничтожения одних народов другими. Он немыслим в XX веке и тем поражает, но он по-своему мыслим в древности и даже в Средневековье. Поголовное истребление альбигойцев, включая грудных детей, во Франции, новгородский погром, учиненный Иваном Грозным, тотальное истребление Вандеи эскадронами смерти во время Французской Революции - вот первые пришедшие на память примеры предшественников Холокоста в европейской истории, хотя я готов признать и правоту тех историков, которые утверждают, что Холокост не сравним ни с чем. Но для меня столь же несравним и Гулаг, сущность которого в том, что в нем не один народ пожирает другой, но самого себя. Он подвергает себя пытке во имя тех идеалов, которые как бы сам разделяет, убивает себя так, когда оправдание своего убийства должен предложить сам убиваемый. Согласитесь, для автогеноцида - а здесь речь идет о многих миллионах - непросто найти много примеров в истории.

Автогеноцид, Гулаг, Катастрофа, имя неважно, важно то, что какое-то несчитанное число наших соотечественников было убито, замучено, заморено голодом (не забыть и

голодомора на Украине) втоптано в грязь, унижено, сломлено, и все это случилось почти при нас, с дедами и отцами, и вокруг нас нет, наверное, ни одной души, прямо или косвенно не отмеченной этой грязью и мукой, мы же все продолжаем верить, молиться, служить так, как будто ничего этого не было, если ж и было, то на ином полюсе, на дальней планете Мирового Зла. Разумеется, Церковь прославляет мучеников, и она права, но прославляет своих. Однако слово «мученичество», ставшее уделом лишь принадлежащих к Церкви, даже и страстотерпчество, оказывается слишком тесным, когда речь идет о заклании всей страны, где, кроме погибших, было еще больше выживших, но раздавленных, закланных духовно. Мы имеем дело с таким масштабом зла, для которого, как и для Холокоста, просто не сложилось понятий (ибо нам было лень их складывать), как и нет молитв и живых, нестатистических воспоминаний. Между тем оба эти проявления зла, которые оставил нам XX век, вышли из нас самих, и, по всем признакам, не собираются умирать. Они прорастают в какой-то утробной, темной жизни и плодятся в забвении, в беспамятстве. Обыденная наша память не годится для них, не способна их принять. Память, которая способна вместить все это зло, может быть только библейской.

«Библейская память, - пишет один западный исследователь, это неспособность благополучно отделить себя от бездны и ужаса реальности посредством мифологизации и идеализации ее. Библейская память - это memoria passionis, память о страданиях. «Условие всякой правды - обращение к теме страдания» (Адорно)3.

VI

Страстная Неделя - сквозной мотив человеческой истории. «Сие творите в Мое воспоминание», - сказано на Тайной Вечере. «Делайте так в воспоминание обо Мне», - звучит в переводе этого стиха от Луки (19,22) Аверинцева, разумеется, более точном. Но все же здесь я бы остановился на синодальном «творите», интерпретирующем греческое poleite. Творить, значит создавать новую реальность, как бы истекающую из той, которая дана нам как вечное первоначало. Тайная Вечеря вспоминается как нечто бывшее лишь однажды и одновременно творится вновь и вновь во всякой Евхаристии. Но чудо в том, что творить здесь и теперь можно любое евангельское событие, соединяя в памяти события, прошедшие через нас или около нас, с архетипами нашей веры. Мы забыли, что никто не поставил границ нашим воспоминаниям Слова Божия в человеческих словах, делах и событиях. Библейская память высвобождает, выпускает на волю то, что было в ней изначально заложено, Слово, сотворившее нас, может «всплыть» в том, чем мы живем сегодня. И потому, вспоминая о Богородице у Креста и стоящем рядом Иоанне, можно «вспомнить», сотворить и усыновление всего мира, как делает А.Шмаина-Великанова в одной из своих работ.



«Мне кажется - цитирую, - здесь в этой ситуации (стоянии у креста - В.З.) обнажается то самое первое дно человеческого существования и позволяет понять, что.... Церковь это бытие в отношениях.... Так начинается история Израиля как Церкви с единственным таинством - таинством Голгофы, с единственной возможностью собраться в Церковь,... по

Юрген Манеман, Движение к анамнестической культуре: о теологии после Освенцима и ГУЛага. Политико-теологический подход.

усыновлению любви в момент мучительной смерти»4. И потому мы вправе - пусть даже с некоторой дерзостью - «вспоминать» и о церкви Гулага, усыновленной на Голгофе. Как можно «творить воспоминание» у Креста о всяком человеке, когда он усыновлен состраданием.

В истории, начавшейся после Христа, Писание живет в Преданием и становится им. «Христианство - религия историков»3, - как говорит о. Георгий Флоровский, придавая, однако, термину «историк» еще слишком традиционный смысл. Христианство - религия историков прежде всего в том смысле, что каждый из людей может найти в себе историю Голгофы. Точно также христианство может быть названо религией стоящих у Креста, но как бы ни было нас много, там нет толпы, ибо любой из нас может узнать и увидеть лицо другого. И на вопрос, как же нам все-таки жить с наследием двух или бесконечного числа Катастроф в сегодняшнем мире, можно было бы попытаться ответить так: «вспомнить» о них в Писании, усыновить их в Предании сострадания, ввести их в наш опыт веры. И даже конкретно: найти для них литургические формулы, достойные «творимых» евхаристических воспоминаний.

Включить в православное Предание память о Гулаге и Холокосте? Смешная фантазия, особенно в те дни, когда все громче, наглее слышится шум голосов, требующий канонизации отца всех пыталыщиков на Руси. Однако если память наша останется мачехой для всех чужих с их иной, непонятной нам неповторимостью, то все возрастающая толща и тяжесть этих чуждых для нас отношений со все большей силой будет сжимать наш сакрализованный малый островок, все толще будут становится стены монастырей, не пропускающие вопли распятых, все дальше жизнь, текущая где-то в стороне от нашего священного золотого потока. И все же если на Голгофе родилась Церковь покаяния, то разве не может она усыновить однажды и Церковь сострадания, которая, конечно, безмерно больше общины жалости? Потому что сострадание есть язык, на котором можно прочитать шифр неповторимости другого. Именно на нем написана первая глава всех наших святоотеческих сотниц о любви. Наступивший век - век чужеземца, век странника, как говорит мой друг и однофамилец о. Кристофер Зелинский, бенедиктинский монах и психолог. Мы вовсе не должны переходить из одной Церкви в другую, нам нужно лишь открыть ее в чужестранце, в народе Голгофы как новом таинстве во Христе.

сентябрь 2005



4 См. Христианос-IX, Рига, 2000. стр.269-270.

5 Георгий Флоровский, Догмат и стория, МЛ998. Флоровский цитирует здесь слова
историка Марка Блока.

6 Впрочем, идея эта может показаться и не совсем безумной, если учесть, что она не
совсем чужда православной традиции. Так, в сборнике «Последование молебных пений»,
переизданных в 2003 по благословению Святейшего Патриарха Алексия, можно найти
молебное пение по случаю происшедшего в ограде Санкт-Петербурге наводнения 1824
года ноября в 3 день, как и благодарственное пение в воспоминание избавления Церкви и
державы Российския от нашествия галлов и с ними дванадесяти язык. Небольшая требуется
новизна для молитвенного воспоминания о бедствиях гораздо горших.
Каталог: Actualn tema


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница