Международная научно-практическая конференция Курск, 13-15 мая 2010 года


О ЛИТЕРАТУРНОМ ВОСПИТАНИИ М.И.ГЛИНКИ В ПЕТЕРБУРГСКОМ БЛАГОРОДНОМ ПАНСИОНЕ



страница16/46
Дата13.06.2016
Размер4.98 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   46

О ЛИТЕРАТУРНОМ ВОСПИТАНИИ М.И.ГЛИНКИ
В ПЕТЕРБУРГСКОМ БЛАГОРОДНОМ ПАНСИОНЕ

С.В. Фролов
Санкт-Петербургская государственная консерватория
им. Н.А. Римского-Корсакова

Есть в жизни великого русского композитора М.И. Глинки одно обстоятельство, которое ставит его в исключительное положение среди других русских композиторов. Он оказался единственным большим русским музыкантом, который на равных вошел в современную ему русскую гуманитарную интеллектуальную элиту.

Его приятельство с Пушкиным, Грибоедовым, Одоевским и Жуковским, а затем с Кукольником и Брюлловым не ограничивалось совместными развлечениями, милым общением в часы досуга. Это было активное взаимодополняющее содружество гениев, приводящее к сотрудничеству и к созданию общими движениями мысли, совокупными проявлениями творческого дара великих творений.

Вспомним, как из привезенной Грибоедовым «грузинской песни» в 1828 году родился романс Глинки – Пушкина «Не пой, волшебница, при мне»1, в котором Пушкин подтекстовал глинкинскую мелодию2. Известно, что в написании оперы Глинки «Жизнь за Царя» принимали участие Жуковский, Пушкин и Одоевский. Как знать, а не «гуляка» ли «праздный» – молодой Мишель Глинка послужил связующим звеном между Моцартом и знаменитой пушкинской «Маленькой трагедией»?

Естественно, что одним из условий такого положения Глинки в обществе современников являлось то, что сам он был яркой неординарной личностью, интересной для общения. Однако незаурядными личностями были и другие русские композиторы. В частности, Чайковский в сознании современников и потомков представал настолько значимой фигурой, что многие черты его личности или подробности его творческой биографии оказались отражены как в русской, так и в мировой литературе. В этом случае наиболее показателен пример главного героя из романа Томаса Манна «Доктор Фаустус» Адриана Леверкюна1.

Однако, ни сам Чайковский, ни любой другой русский композитор кроме Глинки, никогда не вступал в по-настоящему тесные отношения со своими современниками из числа великих писателей или поэтов – властителей дум своего времени. Лишь как исключение из общего правила можно назвать непродолжительные и весьма поверхностные контакты Чехова или К. Романова с Чайковским и Танеева со Львом Толстым.

И это отнюдь не случайность, так как думается, что «глинкинский казус» является результатом целого комплекса обстоятельств, важнейшие из которых так или иначе связаны со становлением такого великого явления, как русская классическая литература в эпоху формирования личности Глинки и первого расцвета его творчества.

Не касаясь всех составляющих этого комплекса, в данном конкретном случае обратимся лишь к одному из его условий – к литературному воспитанию, которое получил Глинка в Санкт-Петербургском благородном пансионе, где он учился с 1818 по 1822 год в возрасте с 13 до 18 лет.

Судя по всему, из числа 17 основных предметов, предлагавшихся к преподаванию в Благородном пансионе, центральное положение в учебном процессе и в сознании учащихся занимал круг дисциплин, объединенных заглавием «словесность»1.

Об этом можно судить хотя бы по тому, как вспоминал о занятиях в Благородном пансионе один из соучеников и ближайших друзей Глинки известный украинский историк и этнограф Николай Маркевич2.

Об этом же свидетельствует в своих знаменитых Записках и сам Глинка. Большая часть его воспоминаний об учебе в Пансионе посвящена именно литературе и иностранным языкам. При этом стоит отметить, что преподаватели, читавшие курсы той или иной иностранной литературы, как правило, вели и обучение соответствующему языку. Это же касается и русского языка и литературы. Поэтому здесь можно говорить об обобщенном изучении словесности.

В этом плане показательно уже то, что первым из учителей, упоминаемых в глинкинских Записках, стал Э.В.С. Раупах, «профессор немецкой литературы», а одновременно и немецкого языка3.

О Раупахе с большим уважением вспоминают и другие пансионеры. По словам Маркевича, Раупах – «европейская знаменитость, германский трагик, профессор языков немецкого, французского, латинского и греческого, и профессор истории; человек с необыкновенным даром слова, даже на русском языке, фигура серьезная, умная и задумчивая»1. Несколько иной оттенок в образ Раупаха вносит другой соученик Глинки – С. Соболевский: «Всех более держал нас в решпекте Раупах, который выгнал из класса нашего в низший человек тридцать и оставил в своем только пятерых... Его мы страшно боялись и уважали: пролетит муха в классе – и ту слышно, хотя он в течение трех лет никому не сделал выговора. Таковы-то были серьезные взгляды его из-за золотых очков!»2

Возможно, что лекциям по немецкой литературе Раупаха учащиеся пансиона обязаны были своей особой любовью к Ф. Шиллеру, который чаще других немецких литераторов упоминается в мемуарах пансионеров3.

Впрочем, Раупах в этом деле был в Благородном пансионе отнюдь не одинок. Вероятно, самым эффектным пропагандистом творчества Шиллера являлся инспектор Пансиона Андрей Андреевич Линдквист. Он сам когда-то учился вместе с Шиллером и гордился тем, что сидел с ним на одной скамье. Линдквист очаровывал пансионеров рассказами о своей дружбе с Шиллером. А для Мишеля Глинки Андрей Андреевич с самого начала жизни в Пансионе был не просто «господин инспектор». Еще до поступления Глинки в Пансион с Линдквистом познакомился и близко сошелся его отец – Иван Николаевич. В дальнейшем, и во время учебы Мишеля в Пансионе, и по окончании его, семьи Линдквистов и Глинок находились в дружеских отношениях, благодаря чему проповедуемый Андреем Андреевичем культ Шиллера еще долго поддерживался в сознании молодого музыканта1.

Если и не любовь, то, по крайней мере, глубокий интерес к Шиллеру прививал и читавший в Пансионе лекции по русской словесности В.К. Кюхельбекер. Он поступил туда на службу почти сразу же по окончании в 1817 году Царскосельского лицея. Совсем незадолго до этого в лицейские годы он прославился как страстный поклонник творчества Шиллера среди лицеистов2. Чуть позже, и отчасти уже в годы преподавания в Благородном пансионе, Кюхельбекер, увлекшись романтической поэзией, начнет преодолевать свое увлечение Шиллером. Но и тогда, в пылу полемики, сражаясь с шиллеровскими принципами драматургии, он будет вспоминать его в своих статьях, в лекциях в Пансионе или просто в дружеских беседах3. Таким образом, имя Шиллера, также и благодаря Кюхельбекеру, постоянно оказывалось на слуху у пансионеров.

Для Глинки же все это было очень важно, так как в 1818–1820 годы, т. е. в первые годы его пребывания в Пансионе, Кюхельбекер был у него чуть ли персональным гувернером.

Дело в том, что отец Мишеля, помещая его в пансион, смог выхлопотать для него особые условия проживания вместе с тремя другими учениками в одной из четырех комнат, расположенных в мезонине учебного корпуса. В другой из этих комнат как раз и поселился Кюхельбекер1.

Имена двух из живших вместе с Мишелем учеников нам известны. Это были Борис и Дмитрий Глинки – его дальние родственники по так называемой «духовщинской» линии обширного общего рода смоленских Глинок2.

Так вот, их отец, Григорий Андреевич Глинка, был женат на родной сестре Кюхельбекера, Юстине (Устинье) Карловне3. Естественно, что ко всеобщему согласию Кюхельбекер стал гувернером в соседствовавшем с ним четырехместном дортуаре, в котором проживало трое его родственников (точнее, свойственников), и в мезонине сложилась особая родственно-семейная обстановка.

Таким образом, соседствуя с Кюхельбекером и постоянно общаясь с ним не только на занятиях, но и в неучебное время, Мишель Глинка, вольно или невольно, оказывался вовлеченным в условия интеллектуальной жизни своего гувернера.

А условия эти были таковы.

Будучи учителем русской словесности, днем значительную часть времени Кюхельбекер отдавал своим преподавательским обязанностям, а вечером принимал у себя друзей, да еще каких! Его постоянными гостями были А.А. Дельвиг, Е.А. Баратынский и А.С. Пушкин1. К ним часто присоединялись и ученики пансиона. Помимо брата Пушкина Льва, там можно было увидеть еще Николая Маркевича, писавшего: «Я тоже, несмотря на то, что был еще воспитанником, был принят в их компанию»2. Постоянными посетителями мезонина были и дружившие с братьями Пушкиными Павел Нащокин и Сергей Соболевский. Последний, кстати, начиная с Пансиона и далее всю оставшуюся жизнь, был одним из ближайших друзей самого Глинки. Естественно, что и Мишель также бывал участником этих приемов. Об этом, в частности, свидетельствует в своих воспоминаниях Соболевский. Говоря, что в те годы он встречался с Пушкиным «в мезонине над пансионом» у Кюхельбекера, Соболевский упоминает при этом лишь одного Глинку, «вместе» с которым жил Кюхельбекер3.

Основной темой собраний у Кюхельбекера была литература, и будущий композитор был вовлечен здесь в самую гущу современной литературной жизни. Вместе с тем известно, что в мезонине по вечерам он постоянно играл на рояле. Как вспоминал Н.А. Мельгунов, «в длинные зимние ночи, в летние петербургские сумерки, так памятные каждому, кто хотя раз наслаждался их вдохновительной, полярной поэзией …он /Глинка/ предавался полету свободной импровизации»4. Таким образом, намечались и обратные связи Глинки-музыканта с современными ему литераторами…

Рассказывая о Кюхельбекере, мы не можем не обмолвиться и о том, как он преподавал в Пансионе российскую словесность. Дело в том что помимо лекций по программе обучения в Пансионе, он на своих занятиях постоянно знакомил учеников с многими новинками, выходившими из под пера современников. Например, он довольно много читал пансионерам стихов, сочиненных Баратынским. И, как пишет Маркевич: «Все мы любили его стихи: живые, гармонические, свежие, глубоко и сильно почувствованные, отчетливо и точно выраженные, они были приняты нами с полным наслаждением. К тому же в этих стихах всегда была мысль; это был поэт-мыслитель…»1

Отметим – a'propos – что именно на слова Баратынского в 1825 году Глинка сочинил свой «первый удачный романс: “Не искушай меня без нужды”»2.

Естественно, что Кюхельбекер приносил в пансион и все, что в эти годы было написано Пушкиным. На лекциях это были напечатанные стихи. А вот на литературных сходках в мезонине могли быть и стихи, которые по цензурным соображениям ходили по рукам только в рукописях. Благодаря этому в годы преподавания Кюхельбекера пансионеры становились свидетелями становления Пушкина как поэта национального масштаба.

В эти годы Пушкин покорял своих читателей такими шедеврами своей лирики, как «Погасло дневное светило…» и «Редеет облаков летучая гряда…» (1820), увлекал своих поклонников любовным томлением даже в философических мадригалах1. Он интриговал, зашифровывая под таинственными инициалами послания, в которых стиралась «грань между “интимным” и “общественным”»2.

Некоторые стихи Пушкина становились вакхическим припевом на пирушках и в забавах повесничавшей молодежи3. Читателей Пушкина привлекало высказанное им почтение к старшим, в частности Карамзину4. Особенно ценились стихотворные послания друзьям: Кривцову (1817), Жуковскому (1818), Энгельгардту (1819), Чаадаеву (1818).

Досужая публика с жадностью ловила пушкинские эпиграммы. Друзья, равно как и недоброжелатели, внимательно вчитывались в политические выпады в оде «Вольность» (1817), в стихах «Сказки» (1818) и «Деревня» (1819).

Естественно, все упивались творимой прямо на их глазах в 1817–1820 годах первой великой поэмой – «Руслан и Людмила».

Вместе с тем лицейский преподаватель знакомил своих учащихся и с произведениями менее именитых поэтов, таких как, например, П.А. Катенин1.

Иногда Кюхельбекер читал собственные сочинения, которых он довольно много начал печатать именно в период преподавания в Благородном пансионе с 1817 по 1820 год. И от этого у пансионеров оставалось двойственное впечатление. Они любили и отчасти даже жалели своего учителя: «Это был человек длинный, тощий, слабогрудый; говоря, задыхался, читая лекцию, пил сахарную воду»2. Однако не могли не чувствовать некоторых недостатков в его поэзии. И Маркевич честно признавался: «В его стихах было много мысли и чувства, но много и приторности. Пушкин этого не любил; когда кто писал стихи мечтательные, в которых слог не был слог Жуковского, Пушкин говорил: “И кюхельбекерно, и тошно”»3.

Поощрялось на занятиях у Вильгельма Карловича и литературное творчество самих пансионеров. Время от времени на лекциях «по всегдашней привычке» он спрашивал учеников: «Нет ли чего новенького у вас?» и, обнаружив новинку, просил читать. Маркевич, рассказывая про это, в числе начинающих пансионских сочинителей называет Вилламова, Масальского, Соболевского, ну и, естественно, себя1. Возможно, что со своими сочинениями принимал участие в таких занятиях и Мишель Глинка. Впоследствии он оказался недурным литератором, оставившим нам помимо постоянно упоминаемых «Записок», отличающихся весьма живым слогом, еще и ряд поэтических текстов в обеих своих операх.

Помимо литературных чтений, Кюхельбекер на занятиях много внимания уделял анализу отдельных произведений, делал обзоры творчества разных поэтов, знакомил учеников со своими критическими статьями, советовал им читать труды по теории стиха. А поскольку круг литературных интересов Кюхельбекера был очень широк, то пансионеры получали великолепную общую филологическую подготовку: «Милонова сатиры, проза и еще более стихи Батюшкова, проза Муравьева и Тургенева2, Кирша Данилов3, сатиры Кантемира были любимым его чтением», – отмечал Маркевич4. «Жуковского изучал и давал изучать. Карамзина ставил недостижимым совершенством слога… В классе он нам продиктовал свое сочинение “Логика языка”1… Из теорий он рекомендовал “Грамматику”2 и “Метрику” Востокова и “Словарь древней и новой поэзии” Остолопова17…»3.

Очень часто Кюхельбекер просил учеников читать и анализировать литературные произведения. Некоторые из них вызывали особый интерес, и тогда начиналось общее бурное обсуждение читаемых текстов. Маркевич рассказывает об одной такой дискуссии, которая разгорелась вокруг элегий Дельвига. Сам Маркевич признавал их образцовыми, лишь «перенесшись во времена Геснера, Дезульер4 и подобных сладостей» и замечал, что для него «это все сухо»5. Любопытно, что, подбирая доказательства к своему суждению, Маркевич находил их в истории и политике XVIII века и, обрушивая свой гнев на упомянутых Геснера и Дезульер, приводил такой аргумент: «В веке регентства, в веке двух мерзавцев Людовиков, XIV-го и XV-го, это отвратительно, потому что читалось в Pare aux Cerfs6 развратными устами напудренных придворных дам: это были времена не идиллические. В нашем веке это скучно, сухо, вяло, водяно»1. В ходе жарких прений высказывались и другие мнения, но постепенно спорящие перешли на обсуждение упомянутых Маркевичем французских королей. Кюхельбекер, поддерживая Маркевича, «за “похвалу” двум Людовикам» поцеловал его. Часть учеников возражала: «Чирков, Масальский, даже Виламов превозносили XIV-го»2. Отметим, что среди разделявших точку зрения Маркевича оказался и Мишель Глинка: «Моих мнений были Лёвик Пушкин и Михайло Глинка, который, кроме музыки, был хорошим оценщиком поэзии и не сочувствовал никаким Бурбонам»3. Отметим, что «хороший оценщик поэзии» – важное замечание Маркевича, свидетельствующее о неслучайности пребывания Глинки сначала в кюхельбекеровской компании в Благородном пансионе, а затем, в годы взрослой творческой жизни, и среди великих русских литераторов.

Что же касается литературных сходок по вечерам в пансионском мезонине, то помимо общего воспитательного и образовательного значения следует подчеркнуть еще одно их достоинство. Здесь на всю жизнь завязывались узы братства близких по духу людей, многие из которых в будущем составят особый круг русской интеллектуальной элиты, связанной в нашем сознании с именем Пушкина. Это общение было очень важно как для них, так и для самого Пушкина, который, по словам именно там сдружившегося с ним Соболевского, «любил старых знакомых и был благодарен за оказанную ему дружбу, – особенно тем, которые любили в нем его личность, а не его знаменитость»4. Здесь же оказались завязаны те узы дружбы-братства, которые в значительной мере как раз и определили место Глинки в кругу русской интеллектуальной элиты своего времени.


Каталог: documents -> science conferences
documents -> С. Кармин Конфликтология
documents -> Занятие Игровая стихия у Р. Кено и Б. Виана «Коллеж де Патафизик» илитература авангардизма: история термина
documents -> Деникин Анатолий Васильевич Кафедра «Философия» Доктор философских наук, профессор. Образование
documents -> Поль Эжен Анри Гоген 1848-1903 гоген
documents -> Служебные отметки Регистратора
documents -> Правила разработаны на основе действующих Правил международной кинологической федерации (fci). I. Общие положения Аджилити дисциплина, включающая в себя два раздела
documents -> Карточка №1 Из перечисленных материалов: Р6М5, У7А, тт7К12, вк8, хвг, Т5К10, Р18, У10, 9хгс, вк3, сч20, Т12К5, тт8К15-необходимо выбрать


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   46


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница