Дневник пребывания в черкесии



страница24/34
Дата13.06.2016
Размер6.86 Mb.
ТипКнига
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   ...   34
Глава 26

БЕЗОПАСНЫЕ УЧАСТКИ СРЕДИ РУССКИХ ПОСТОВ. СИСТЕМА ТАМОЖЕН В ЧЕРКЕСИИ. ФОРМЫ СУДОПРОИЗВОДСТВА В УГОЛОВНОМ ПРАВЕ. БЕЗУМИЕ. ПРАЗДНИК БЕЙРАМ. ВЕСЕЛЬЕ И ТРАУР. ДОЧЕРИ ГЕРОЯ. ЧЕРКЕССКИЕ ПЕСНИ. ДИССЕПЛИ, ЧЕРКЕССКАЯ TIBBY FOWLES. ОХОТА.МЕТЕОРОЛОГИЯ. НОВЫЙ ГОД. НОВЫЙ СОИСКАТЕЛЬ РУКИ ДИССЕПЛИ. РУССКИЙ ДЕЗЕРТИР. ЧЕРКЕССКИЙ ПОХИТИТЕЛЬ ДЕТЕЙ И ЕГО СЕМЬЯ. РУССКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ [131]

Суа Озерес, 15 декабря 1838 года. - Пять дней назад я прибыл в эту маленькую уединенную долину, чтобы написать там в последний момент письма, которые должен увезти корабль, стоящий здесь на якоре у побережья, в местности, могущей на карте показаться довольно опасной, имея с одной стороны на весьма небольшом расстоянии анапскую крепость, а с другой, еще ближе, то есть в полуторе или двух часах ходьбы, новый семезкий форт. В то же самое время со стороны моря она абсолютно не защищена от крейсеров. Однако эта угроза более кажущаяся, чем действительная; так как гористый характер местности (особенно у Анапы) препятствует всякой попытке гарнизонов, не осмеливающихся и шага ступить без артиллерии, осуществить высадку десанта без поддержки объединенных сил нескольких крупных кораблей.

Здесь возник достаточно любопытный спор по поводу того, что можно назвать импортными пошлинами, так как каждое судно, сообразно укоренившемуся обычаю, должно выплачивать сообразно количеству груза от шестнадцати до шестидесяти мер соли (две меры которой составляют один килограмм), равными долями делящихся между семьями ближайших окрестностей, в качестве платы за подтягивание судна к берегу или в качестве компенсации за бесплатное содержание, что получают у них люди, прибывшие издалека для покупки здесь товаров. Что до остальных товаров, тем более когда на борту корабля нет соли, никакой пошлины не требуется. Соль принадлежит почти всегда капитану (или капитанам, ибо их часто двое), а также членам экипажа, которые помимо этого привозят низкого качества свинец, порох, сталь, иглы и т. д. и которые, похоже, имеют решающий голос вместе с капитаном в [132] общих приготовлениях и соглашениях во время путешествия; при всем том в море соблюдается безукоризненная субординация. Я могу дополнить, что для вывоза не требуется никакой пошлины; разве что обычно каждый иностранный торговец делает подарок семье, у которой он живет, в виде некоего количества монет (пять на севере и десять на юге; каждая монета оценивается приблизительно в двадцать пиастров или пять франков) за каждого вывозимого крепостного; четыреста оков воска, меда, соленого сливочного масла или жира считаются эквивалентными стоимости одного крепостного и оплачиваются соответственно. Семья, со своей стороны, дает приют и кормит торговца и его крепостных, а также охраняет его товары в течение всего времени пребывания этого торговца на берегу. В данном случае корабль был выброшен на подводные скалы; когда его волочили к берегу таким образом, почти вся соль, находившаяся на борту, была потеряна. Хурайку Хазеш, мой достойный хозяин, являющийся таматой долины и бизим (покровителем) капитана и экипажа, решил поэтому, не советуясь с соседями и принимая во внимание эту беду, обычные пошлины не изымать.

Но соседи очень недовольны таким решением, ссылаясь на то, что хотя часть соли была утеряна, они тем не менее не обязаны нести обычные расходы и стеснения, принимая у себя тех, кто приехал делать покупки; и они заявили, что Хазеш был «харам», по-другому говоря, они объявили ему своего рода бойкот, в связи с чем не войдут в его деревушку даже в случае смерти, свадьбы и т. д., пока дело это не будет улажено к их удовольствию.

В день моего прибытия я видел входящую в бухту Сугульджак (Семез) шхуну и торопящуюся в новый форт шлюпку; а два дня назад та же самая шхуна прошла на небольшом расстоянии перед [133] выходом из нашей узкой долины, держа курс на Анапу и двигаясь так, как не могла бы, по-моему, ни одна иная русская барка на Черном море. Я не сомневался, что то был наш «Vixen», и испытал что-то вроде содрогания, унижения и зависти, видя ее уже столь послушной в руках новых хозяев.

Здесь нас дважды посетил наш старый бизим Шамуз, который столь смиренно, столь настоятельно и столько раз просил прощения за свои прошлые обиды - полностью приписывая их неверным представлениям о моем характере и моих намерениях, кои, как он теперь видит, абсолютно «чисты и благородны» и т.д. и т.д., — что я счел необходимым сделать вид, что не помню о них. Шамуз в высшей степени патриотичен, храбр и умен; но он в почти равной степени корыстолюбив и двуличен. Я имею основание думать, однако, что он отказался от безгранично выгодных предложений, что ему сделали русские, судя по тому, что он хотел заставить нас, меня и моих соотечественников, покинуть край; и ради этого недавно пообещал, что, если потребуется, он поможет мне ускользнуть от крейсеров, кои его люди отгонят от берега, когда будет сочтено, что настало время нашего отплытия.

Минуя долину Семез, которую мы пересекли наискось, я заметил там совсем немного признаков недавнего присутствия противника; мы встретили лишь наполовину сожженную деревушку, все еще нуждавшуюся в своем восстановлении. Выйдя из форта и возвратившись сюда, русские прошли вдоль основания возвышенностей, что располагались с каждой стороны долины, середина которой была тогда непроходимой для тяжелого транспорта. Новый форт выглядит самым маленьким из числа тех, что были до сих пор построены на побережье, за исключением добинской крепости. Он расположен в трех четвертях мили от берега, к северо-западу от [134] бухты, на небольшой возвышенности. Что-то вроде башни, тоже малых размеров, охраняет его сношение с морем.



Озерек, 16. - В ходе беседы с Шамузом и Кушт Хазешем, которого он привел с собой, я указал ему на то, что коль русские полностью отказались от своего плана зимней кампании, то нет и необходимости, чтобы я дольше оставался в крае, и что я думаю, что в Константинополе я был бы значительно более полезным как в плане лучшего ознакомления там с положением дел, так и в плане более регулярного письменного сношения с их друзьями в Англии. Шамуз ответил, что угроза краю и необходимость моего присутствия отнюдь не миновали и что он очень хочет, чтобы я согласился какое-то время еще остаться, чтобы придать сил приверженцам продолжения борьбы и привести в замешательство противника; а так как в этот же самый момент недалеко, на севере, происходит собрание тамата (старейшин) по судебному делу, он попросил меня согласиться поехать туда, чтобы выслушать их мнение.

Я согласился на это; и теперь у меня в роли хозяина знатный судья Хаджи-Оку Мехмет. Пересекая долину Озерек, единственную равную по размеру той, что простирается от Семеза до Анапы, и дающую, следуя обычаю, свое название окрестностям, мне было досадно видеть на фоне рассеивающейся перед нами на возвышенностях толпы, ведущей многочисленный скот и частыми залпами стреляющей из ружей, что дело завершилось выплатой штрафа за кровь скотом и разными вещами. Две сотни быков, как я уже о том говорил, являются установленным законом штрафом за каждого убитого; но, так как лишь малое число имеют их в таком количестве, вместо них берут все, что может предложить в уплату осужденный. Такого рода собрания являются [135] судами присяжных, предназначенными не только для вынесения приговора преступнику, но и для установления того, что предложено в уплату штрафа, в виде эквивалента стоимости недостающихся быков.

Когда мы прибыли к месту расположения этого временного суда - к пристройке, накрытой соломой, - мы получили еще одно свидетельство окончания судебной процедуры, ибо этот навес, как это неизменно делается, был к тому времени предан огню.

В данном деле, похоже, виновник оказался безумным; так как он убил одного ребенка и ранил двух других людей, принадлежавших одной семье, которая, по его мнению, обидела его, и, кроме того, он вошел в чужой дом с намерением убить одного из моих соотечественников, которого надеялся там обнаружить. По этой причине братство, к которому он принадлежал, казнило его привычным образом, бросив его со связанными руками в море; но семья преступника и его братство, следуя представлениям о правосудии у черкесов, тем не менее должны были уплатить установленные законом штрафы за содеянное казненным. Легко представить себе, что подобные институты, хотя и отличные от представлений о правосудии на Западе, все же очень полезны в поддержании доброго порядка; поэтому семьи и братства серьезно заинтересованы в контроле за поведением каждого из своих членов, ибо и те и другие выступают в роли его поручителей.

Штрафы, что было необходимо выплатить, в данном случае составляли: двести быков за убитого ребенка, тридцать - за раненого юношу и два - за раненую женщину, так как последняя пострадала менее всех. Из этих трех штрафов был истребован лишь один: родители ребенка получили стоимость шестидесяти быков, а их братство все остальное. [136]

Выплата двух других штрафов отложена до будущего лета и будет поделена в тех же пропорциях между двумя ранеными и их братствами. Мотивом такого деления является то, что семья и братство виновного несут ответственность в равной степени.

Насколько я смог узнать, сумасшествие - явление почти неизвестное в этом крае. Мне кажется, что оно является одним из проклятий, связанных со сложностями цивилизации и сказывающимися в ней отношениями.

Эта деревушка находится в очень живописном месте, посреди маленькой прогалины, между возвышенностями, окаймляющими долину Озерек на севере. Так как я знал, что она принадлежала Оку-Мехмету, против которого у меня были столь праведные причины недовольства, то я предпочел бы отправиться искать для себя hospitum в другом месте; но было уже слишком поздно, все уже было оговорено, и мне пришлось, хотя и весьма неохотно, позволить отвести меня в дом для гостей, расположенный на берегах весьма тенистого ручья.

Едва меня усадили у огня, как я объяснил Оку-Мехмету причину, по которой просил найти для меня иное жилище; на что он не ответил, как Шамуз, а лишь настойчиво попросил прощения.

Для этих людей, мало привыкших сдерживать порыв своих чувств, обычным делом является высказывать и делать все, что эти чувства в них возбуждают; вот почему ссоры эти между ними разрешаются и забываются весьма скоро. Я хотел убедить их, что мы не привыкли к подобному поведению или во всяком случае мы умеем о нем помнить.

Но это соображение, хотя и важное, не имеет того значения, какое мы придаем нынешней ситуации в крае; и в этом отношениисердечное [137] сотрудничество Шамуза и главного судьи весьма желательно. Мне следует поэтому отложить до лучшего случая урок, что я намереваюсь преподнести им. Судья во всю старался возвратить себе мое благорасположение и поручил Кушт Хазешу отправиться к главному судье Шапсука и получить от него последнее письмо русского генерала, которое по тому, что мне рассказали, может оказаться одним из самых необычных произведений, оригинал которого я счел необходимым незамедлительно переслать в Лондон в качестве свидетельства поправок, что русские нашли необходимым внести в свой стиль дипломатии и опровержения бесстыдного утверждения правительственных газет о том, что письма, отправленные мною ранее, были подложными.

Что касается сборища тамата, о котором шла речь, мне не пришлось сожалеть о его преждевременном прекращении, так как другое, еще более многолюдное, состоялось здесь же, сегодня, в знак празднования Бейрама, о котором судья сообщил мне вчера вечером, пожелав радостного праздника.

Этим утром, еще до моего подъема, стали прибывать участники праздника, и за какой-то час число их возросло приблизительно до двухсот человек, многие из которых приехали из весьма удаленных мест. Моя маленькая хижина все утро была полна людей. Вскоре после этого все собрались на берегах ручья, чтобы совершить там омовение перед молитвами и проповедью; там они сейчас и находятся; а сборище состоится на лугу, на другом берегу реки. Судья Мехмет облачился по этому случаю в турецкую шубу из прекрасного сукна, богато украшенную вышивкой из шелка и составлявшую достаточно странный контраст с его шапкой из овечьей шкуры. Он извлек также [138] санджук - шериф Черкесии, и водрузил в середине лужайки, на которой мы находились и где под дуновением холодного северного ветра развивались и другие символы черкесского народа, при виде которых я не прочь был предаться грезам о будущем, думая о славе, что однажды может окружать этот флаг.

Акшам (вечер). - Что касается дела, ради которого меня заставили прибыть сюда, то необходимость продления моего пребывания мне вновь была настоятельно высказана после обсуждения этого вопроса между старейшинами и после того как ими окончательно было решено, что судья обратится ко мне по этому поводу с письмом, к которому будут приложены печати всех присутствующих старейшин и некоторых других лиц, дабы лишить это требование оставить меня здесь вне всякого сомнения и всякого спора. Указанный документ должен быть отправлен мне как можно быстрее; в ожидании этого я занят окончанием моих писем, что должен отправить находящимся у берега кораблем ввиду того, что мне очень хочется, чтобы друзья этой страны и ее борьбы как можно быстрее были бы информированы о благоприятной перемене, происшедшей в здешних делах в результате ухода русской армии.

Агсмуг, 19. - Я возвратился в свое прежнее жилище после восьмидневного отсутствия, последние четыре дня которого были посвящены празднованию первых дней Бейрама у судьи, в деревушке, где я сейчас нахожусь, и в двух других промежуточных деревнях; и это многодневное празднование возникло из-за различия мнений среди авторитетов по поводу первого лунного дня; из-за разногласия, не имеющего ничего удивительного, так как у людей, лишенных всякого представления об астрономии, подобное определение даты должно, [139] естественно, по прошествии времени, быть абсолютно предположительным. Праздник продолжается три дня, во время которых не делают ничего или очень малое, а молодые люди, особенно, заняты в эти дни лишь тем, что ходят от одного дома своих друзей к другому. Первый день является главным; в этот день, после богослужения, устраиваются, если то позволяют местность и погода, скачки, стрельба холостыми патронами и иные аналогичные мероприятия.

В проповеди, что судья произнес 16-го числа, он не забыл с особой силой высказать своим слушателям, какие политические обязанности налагает на них этот переломный момент.



22. - Я думал, как мне о том не раз рассказывали, что свадьбы были почти единственным поводом здешних веселий. Я приятным образом был разубежден в том; так как вчерашним утром мой юный Георгий попросил моего позволения сопровождать девушек этой долины на танцы, что состоятся в соседней долине. Вечер был снежным и холодным, так как температура ныне упала ночами до 15 ° ниже точки замерзания. Тем не менее эти молодые люди отправились, когда было еще темно, имея перед собой путь в три мили через обледенелые возвышенности, страстно желая протоптать накопившийся за ночь снег. Деревушка была полна гостей, большая часть которых образовала огромный круг на густом травяном ложе, простиравшемся вокруг костра, в то время как остальные ждали своей очереди, исполняя песни или беседуя в соседней хижине. Мой слуга, коего несколько лет пребывания в Константинополе ослабили, возвратился к полуночи усталым и сытым, заявив, что даже не надеялся, что сборище завершится столь скоро, так как баран, коего должны были сварить для позднего ужина, был зарезан, лишь когда они уже [140] покидали сборище. Однако оно закончилось, и наши девушки по возвращении сюда, следующим утром, вместо того чтобы немного отдохнуть, оказались вынужденными отправиться в другое неблизкое место, дабы участвовать в ночном бдении у одного из соседей, только что умершего, родственники которого пришли за девушками в разгар ночи. Таковы развлечения и обязанности, одинаково утомительные, наших прекрасных черкешенок.

31. - Капитаны корабля, стоявшего на якоре в Озереке, заверили меня, что они ждали лишь попутного ветра, чтобы отправиться даже без груза и пассажиров; но оказалось, что, будучи оба турками, они, подобно остальным своим собратьям, лгали в надежде в скором времени все же заполучить груз. Так как многие люди обещали им в том помощь при условии, что отъезд будет отсрочен на шесть недель, или два месяца, турки согласились на это и поэтому не спеша размещали и крепили грузы аж до весны, в то время как экипажи и снасти находились в хижине, что они сами соорудили для себя на берегу!

Однако я должен добавить, для оправдания этих двух капитанов, что именно члены экипажа выступили против отъезда без побочных доходов, что они потеряли бы, собираясь в обратный путь. Как бы то ни было, я рассматриваю это промедление весьма вредным для общего дела и потому занят поиском тому исправления.

Во время вторжения Вельяминова один токав из этих окрестностей, чья храбрость еще и до сих пор является темой всех бесед, был ранен. Но едва ему сделали перевязку, он вернулся в бой; а его конь, пораженный выстрелом, упал таким образом, что всадник не смог освободиться до прибытия отряда грузин. Он был один; но вместо того, чтобы сдаться, выхватил саблю и до последнего вздоха оказывал [141] сопротивление. Многие люди рассказывают, что ему на месте вспороли живот и унесли часть внутренностей по причине той сказочной силы, что русские и их союзники приписывали внутренним органам героя. Две его дочери во время моего последнего отсутствия приезжали сюда, преодолев расстояние в восемь или десять миль (и в тот же день возвратились к себе), привезя мне в подарок большой кубок «гомиля» (Напиток из сваренных и перебродивших муки и меда) . «Это все, что мы можем сделать в память о нашем отце, - сказали они, передавая этот дар, - так как если бы он был жив, он пригласил бы Якуб-Бея, приехавшего ради нас издалека, провести несколько дней в нашей деревушке, чего мы сделать не можем».

Я имел множество примеров признательности этого народа, но этот последний тронул мою душу больше обычного; и я высказал желание, чтобы эти девушки еще раз посетили нас, дабы я смог засвидетельствовать им свою признательность. Несколько дней назад они приехали вновь и провели с нами все дневное время. Вечером они были у меня какой-то час, сопровождаемые старшей дочерью моего хозяина. Последняя, немного поломавшись, уступила просьбам моего юного Георгия и одарила меня песней, что покончило со стеснительностью двух других, и после этого они не заставили меня более просить продемонстрировать мне сокровища черкесской музы.

Большинство этих песен было того же жанра, что я ранее описывал: речитативом, со своего рода стонущим аккомпанементом, начинающимся через один или два такта после темы и продолжающимся после нее так, чтобы дать главному исполнителю время отдышаться. Иногда они пели втроем, и все их песни имели рефреном любовь и войну, [142] за исключением двух, в которых одна осуждала девушку, недавно убежавшую со своим любовником на русскую территорию, так как их родители противились их союзу; другая в качестве темы имела восхваление красоты Годаухая. Среди других песен самая волнующая начиналась с рассказа, как юноша оказался отвергнутым своей сага anima по той причине, что недостаточно храбр. Он оспаривает это суждение и призывает в свидетели других, которые высказываются против этого. Следует упрек, и тогда любовник приглашает свою возлюбленную прибыть к Абуну (чьи берега ныне являются свидетелям частых боев), чтобы она сама могла убедиться в его храбрости: «так как не те достойны звания храбрецов, кто безбоязненно встречает ружейную пальбу, а те, кто бросается на пушку, сотрясающую землю и срывающую плоды с деревьев!» Эта песня может служить демонстрацией тех благородных мотивов, что предопределяют выбор девушек Черкесии -так как здесь условность еще не вытеснила реальность; а по прошествии нескольких дней меня познакомили еще с одним, более ощутимым и не менее достойным похвал, мотивом, из числа тех, что влияют на выбор их женихов.

В соседней долине живет один токав, чьи храбрость и сила не являются у него главными качествами; поэтому его семья вполне могла бы оказаться в достаточно затруднительном положении, если бы у него не было дочери, настоящего сокровища, чьи необычные прозорливость, ловкость и мастерство сохраняли для семьи постоянный приток друзей и подарков. Она особенно знаменита во всех близлежащих краях умением делать серебряные нашивки и украшения, к которым черкесы имеют слабость и которые, применительно к их одежде, являются главной их страстью, а так как у меня была одежда, кою я желал бы поправить, [143] я посетил эту деревушку, предварительно заполучив заверение, что девушка согласится потрудиться для меня. Мне также рассказали о большом числе предложений выйти замуж, отвергнутых ею, исходящих от самых храбрых, самых красивых и самых богатых юношей. Поэтому посудите сами, каково же было мое удивление, когда после недолгого ожидания я увидел входящую в дом для гостей, в башмаках на высокой подошве, в головном уборе и блузке, обильно украшенных серебряными нашивками, девушку самого плотного сложения, с самым смуглым цветом лица и самой непривлекательной внешности, если не сказать некрасивой, имеющей лоб хотя и широкий, но неприятной формы, маленькие глазки, широкие скулы, огромный рот и выдающиеся вперед зубы, которых было бы достаточно, как я мог бы предположить, чтобы лишить всякого не слепого юношу даже мысли жениться на ней. Однако я должен признать, что очень скоро освободился от власти этого первого впечатления, столько было непринужденности и игривости в ее манерах и столь легкой и богатой была ее речь.

В течение того недолгого времени, что она оставалась рядом со мной, она не говорила ни о чем, кроме как о том, что меня к ней привело, скромно соглашаясь, что мой галун, изготовленный в семье одного из псадугских вождей, не может быть заменен здесь на такой же, но обещая сделать все возможное, чтобы его почистить и починить. Она увела Луку в семейный дом и там среди прочих абсолютно разумных и своевременных вещей сказала ему: «В сравнении с вами мы являемся лишь скромными обитателями этих возвышенностей; однако все мы в состоянии думать и способны оценить все, что вы выстрадали из-за нас за два года. И было бы стыдно для меня не радоваться потрудиться для вас, если [144] того потребуется, многие месяцы, и именно это я охотно и сделаю».

Я хотел еще покрасить немного сукна в такой же цвет, что и у ткани, привезенной мною из Псадуга. Иные утверждали, что здесь это сделать невозможно; но эта умелая девушка сразу же продемонстрировала мне несколько образцов своего крашения, среди которых я обнаружил оттенок, даже превосходивший мой. Для нее это новое поле и новая жатва славы и молвы; так как до сих пор она держала в тайне свою в этом отношении искусность. Ее зовут Дисепли, что можно перевести как «сверкающая, как серебряная нашивка».

Среди других песен, что я услышал здесь некоторое время назад, есть одна длинная, которая, как утверждают, была создана тысячу лет назад (желая указать, что она очень древняя) и которая повествует о воинах-нартах, коим предание приписывает древнее владение этим краем. Что это за народ? Именно это я не смог разгадать. Верно ли, что мужественные скандинавы никогда не проникали в этот отдаленный регион?

В другой раз, когда девушка что-то мне спела, я уговорил одного присутствующего татарина, чтобы и он в свою очередь спел, и с трудом заметил, что музыка Крыма едва ли в большей мере, чем музыка Азиатской Турции, может таковой называться (если следовать нашим представлениям о ней) и в равной степени лишена, по тому, что я слышал, очарования и разнообразия; хотя относительно последнего, весьма возможно, что вина лежит на мне, так как говорят, что пастухи различают и узнают своих баранов по облику, что для остальных просто невозможно. Эта турецкая песня - если она заслуживает такого названия - кажется мне не чем иным, как импровизацией голоса, которому позволено звучать ad libitum, то высоко, то низко, [145] сообразно способностям певца и без всякого внимания к правилам мелодичности или такта; а интервалы между каждым куплетом столь длинные и неравномерные, что я часто с удивлением слышал, как тягучий голос менестреля вновь продолжал песню, когда та казалась уже спетой.

Я провел большую часть этих двух дней в поиске «убежища лани», как говорит Оссиан, среди леса этих холмов; и я могу утверждать, что эта охота является нечто большим, чем детская игра, по причине затруднений, что рождают на каждом шагу твоего пути толщина снега и малорослые деревья. Я обнаружил многочисленные следы жительницы здешних глухих мест - маленькой красной лани; но здесь столько охотников, ставших абсолютными дикарями, что я не мог даже стрелять. Я также часто встречал следы волков. Впрочем, волков и ланей значительно больше в соседних с Кубанью лесах, и я надеюсь в скором будущем услышать там отзвуки охоты. Более чем обычными являются в этих окрестностях кабаны, размером с крупного теленка, часто наносящие немалый ущерб полям вокруг жилищ. Когда жители убивают их, то оставляют в поле, где те становятся добычей собак.

Хотя до настоящего времени я не особо был удачлив на охоте, эти прогулки по возвышенностям, кои я могу, будучи известен повсюду, совершать один, обнаруживают достаточную компенсацию за усталость, вызванную долгой ходьбой, вызываемой ими; а сегодня я, кроме того, был награжден великолепным зрелищем, что считаю особенным для этих широт или по меньшей мере для этого края; так как Потоцкий, посетивший огромное число других мест, отмечает этот феномен как новый для него и говорит, что древние путешественники тоже обратили на это внимание. Я имею в виду очень низко расположенные тучи. Я помню, как однажды [146] в ясный день одна из таких туч коснулась палубы корабля, на борту которого я плыл по Черному морю. Сегодня на возвышенностях, чья высота не превышала тысячи пятисот футов, можно было видеть чистый и яркий небесный свод, тогда как Кубанская равнина и долины, соединяющиеся с ней, были скрыты под густой и широкой массой туч, верхняя часть которых была окрашена огненно-рыжими оттенками заходящего солнца там, где его лучи пронзали их толщину; тогда как вдали, подобно островам, из чрева туманного моря выступали горы.



4 января 1839 года. - В новогодний день с визитами ко мне явились несколько друзей из разных районов, каждый из которых принес с собой съестные припасы - ягненка, соленую рыбу и хлеб. Приготовленный обед был накрыт в честь дня торжественного богослужения, который в ином случае мог пройти и незамеченным, так как новый год не считался здесь днем праздничным. В числе моих гостей был старый Сюбеш, один из самых верных и самых лучших наших друзей, который извинился за то, что последнее время не появлялся (хотя визиты его сюда были весьма частыми), так как он должен был построить новую деревушку чуть более в стороне от линии продвижения русских и того места, что прежде она занимала. На следующий день, услужливо взяв на себя роль свата одного из своих друзей, храброго, богатого и красивого молодого человека, по словам многих, серьезно влюбленного в мисс Дисепли (или в ее рукоделие; я не знаю, во что из двух), он пересек возвышенности, что располагались на востоке, и отправился в деревушку отца красавицы. Но этот демарш послужил лишь увеличению списка отвергнутых предложений вступить в брак, так как она ответила категорическим отказом. Дисепли, [147] говорят, решила не выходить замуж, пока не встретит достаточно богатого мужа, который позволит ей не работать, разве что заниматься любимым делом, и не быть отправленной в Турцию. Но, увы! Такое богатство крайне редкое в этой части края; а что касается турок, физическая красота у них ценится больше, чем серебряная нашивка. К тому же юность ее прошла; так как уже двадцать лет как семья ее поселилась в этих окрестностях, а когда они приехали, она уже была взрослой. Я боюсь, что как бы не пришлось ей «в одиночестве исполнять свои песни в пустыне жизни».

Еще одним моим гостем является Хусейн, торговец из Семеза, который вынужден был окончательно покинуть свою деревушку, так как новый форт находился от нее лишь на расстоянии ружейного выстрела. Он привел с собой одного русского, недавно дезертировавшего, от которого я хотел получить какие-нибудь сведения. Я узнал, что южная армия, как я уже установил, имеет численность в пять тысяч человек. То, что она сделала, ограничилось строительством форта Саш. Три остальных укрепления построены армейской частью, в которой служил этот человек и которая по тому, что донес мне этот дезертир и другие люди, доходит в своей численности до десяти тысяч человек. Из этих десяти тысяч приблизительно пятьсот человек были оставлены в каждом из этих фортов; еще пятьсот человек умерли; и приблизительно такое же количество было выведено из строя и не могло продолжить службу главным образом по причине болезни, в которой военные врачи абсолютно не могли разобраться и которую, следуя описанию, предоставленному мне, не могу определить и я.

Она приводила к потери естественного цвета зубов и болезни суставов. И те, кто ею заболевал, обычно умирали в течение семи или восьми дней. [148]

Дезертир, рассказавший мне об этих подробностях, считает, что эта новая болезнь и состояние общего недомогания всей армии явились причинами, вынудившими ее отступить, так и не опустошив край. Форт Семез, таким образом, остался недостроенным, и там остались достаточно большие запасы продовольствия, так как генерал заявил, что весной армия возвратится завершить строительство этого форта и воздвигнуть еще один. Я надеюсь, что этому плану не суждено сбыться!

На берегах одной из рек долины Хиса уже двадцать лет проживал один токав - Диси Дунахай, -которому в равной степени неведомы страх и покой; так как вся его жизнь, будучи, к счастью, не долгой, прошла в составлении и исполнении планов грабежа кубанских провинций. Дунахай допускал к этим набегам, руководителем которых он всегда и был, лишь малое число избранных людей, и производились они всегда людьми пешими.

Так, после трудных переходов в девяносто-сто миль через горы и леса, наш разбойник и его спутники каждую ночь подстерегали возможность захватить добычу, спрятавшись в лесу, где кормились лишь небольшим запасом принесенного с ними «гомиля». Им это удавалось сделать лишь с немалыми опасностями; так как редко (если не сказать никогда) любой черкес оставался без оружия, тем более, что в эти времена все привыкли постоянно остерегаться такого рода грабежей. Таким образом, у Дунахая происходили многочисленные опасные встречи с жителями деревушек, на которых он столь неожиданно нападал; но, не имея себе равных во владении оружием, он никогда не терпел поражений и, как то утверждают, один своей собственной рукой убил сотню людей. Число захваченных им и его бандой пленников в десять раз превышает эту цифру. Но случилось так, что [149] среди этих последних оказался человек, к коему участливо относился один дворянин, живший рядом с Дунахаем. Он потребовал у последнего освободить пленника, но Дунахай наотрез отказался. В результате произошла жестокая ссора, в ходе которой дворянин одним выстрелом убил Дунахая; но и сам позднее был убит одним из членов братства разбойника. Кровная месть за смерть первого и второго была затем урегулирована братствами обеих жертв. Дунахай, чья столь бурная жизнь таким вот образом прервалась, оставил после себя трех сыновей, в то время еще детей, У него был брат, обещавший достойно продолжить его дело; но через какое-то малое время он тоже умер жестокой смертью в Абазаке. Недавно я имел возможность удостовериться, что двое сыновей (третий, о котором я уже рассказывал, был убит во время высадки русских в Саше) стали в свою очередь продолжателями дела своего отца и своего дяди.

Теперь я позволю себе заметить, что, следуя этому описанию злодеяний Дунахая и примеру, что он завещал своим сыновьям, с трудом можно представить себе, как некоторые добродетели все же способны обнаружить для себя благодатную почву, в которой укоренились столь чудовищные привычки. Но будет позволено мне напомнить, что не эти привычки сообразуют их жизнь с обычаями и институтами общества, к которому они принадлежат, скорее их следует считать безбожниками и преступниками, и особенно теми, кто оскверняют эти обычаи и институты; что, как я уже отметил, собственность и личность в их обществе защищены от всякого посягательства, что повсюду дороги безопасны, ибо бандиты в том смысле, что мы приписываем этому слову, в этих местах явление неведомое; что жители всех мест приветливы, добры и гостеприимны, что, наконец, закон обязателен для [150] всех, без всяких исключений. А так как подобные моральные качества не могли бы никогда развиться в один миг, вероятнее всего, они утвердились уже давно и существовали одновременно с обычаем похищения детей и совершением иных разбойных действий, хотя более почитаемыми были именно эти первые обычаи. Необходимо должным образом учесть эти и некоторые иные обстоятельства, чтобы лучше понять эту своеобразную стадию человеческого общества, которая, хотя и демонстрирует значительные симптомы упадка и распада, тем не менее пережила иные, внешне более прочные традиции. Если лишь одна страсть к наживе была главной движущей силой этих грабительских деяний, мне показалось бы в высшей степени вероятным, что они уже давно привели бы к социальному распаду, признаками которого они и являются. Но, как я думаю, в этом скорее следует видеть пережитки тех войн и тех междоусобных распрей, что некогда царили между разными группами населения края, а также дух мести, что иные области, находящиеся в аналогичных обстоятельствах, в одинаковой мере причисляли к первейшим обязанностям и первейшим добродетелям; и можно считать, что эти обычаи грабежа сохранились через многое время после прекращения существования причин, их породивших в качестве военной подготовки и в качестве демонстрации храбрости.

Этот мотив с лихвой был засвидетельствован мне не только беседами, что у меня были по поводу упомянутых героев-грабителей времен минувших, но и многочисленными песнями, относящимися к этой теме. Известно, что такого рода свидетельства часто являются самыми лучшими историческими архивами истории этого народа. В этих песнях опасности и слава таких походов описаны самыми яркими красками и в самых захватывающих [151]

формах, кои могло сотворить воображение черкесских поэтов. Так, их герои представлены людьми, странствующими ночами по незнакомым лесам, где каждое ими встречаемое дерево могло показаться врагом. Как еще одно доказательство того, что нажива не была главной движущей силой, я могу добавить, что многие из тех, кто участвовал в этих походах, особенно в первый раз, созывали своих друзей, коль поход был удачным, на пиршество, на которое радушный хозяин тратился обычно больше стоимости привезенной им добычи. Эта гласность, кроме того, свидетельствовала, что такого рода грабежи совершались всегда лишь вдалеке. Воровство в своих собственных окрестностях всегда рассматривалось как деяние в высшей степени позорное и сурово каралось, когда оно обнаруживалось.

Именно распространение турками исламизма, религиозного учения, впервые заставившего почувствовать неправедность этих привычек, принудило черкесов прекратить эти грабежи! Сколь после всего оскорбителен для нас этот урок! Нам поэтому следует признать, что люди, объединившиеся в общество, могут достичь ясного понимания справедливости и несправедливости не только одним прогрессом разума. Так как мы выбираем одно или другое в равной степени как неоспоримую догму и так как мы преданно идем по стопам того, что вбивается в нашу голову, мы являемся не более чем стадом подражателей!

Нарисовав картину прежнего состояния края (Более чем шесть месяцев после моего описания всего предшествующего, Омар Эфенди, турецкий мулла из числа самых почтенных и приятный в обхождении, уже сорок два года живший в окрестностях Мамая, уверял меня, что когда-то было больше знаков уважения и добрососедства среди жителей, чем сегодня. Это свидетельство подтверждено к тому же воспоминаниями Шамуза и иных старейшин) справедливо будет взглянуть на несколько примеров [152] того, что здесь делает правительство, стремящееся захватить его, дабы можно было представить себе то, что станет в таком случае с судьбой его жителей.

Мы узнаем от Потоцкого, что Волга была около полувека назад разорена бандой воров - «не боязливых лодочников, желавших что-то заработать, возвращаясь домой, а хорошо вооруженных дезертиров под командованием бежавшего из Сибири злоумышленника». Это же зло сохраняется и сегодня, так как продолжает существовать и его причина, то есть бесчеловечное обращение с солдатами, которое не претерпело даже самого незначительного смягчения. Из уст тех же русских дезертиров я слышал, что обращение, коему их подвергают в русской армии, побуждает многих из них примыкать к многочисленным группам дезертиров, вынужденных искать убежище в лесах, откуда они выходят, чтобы нападать на путешественников или грабить поселения. Мало было таких ночей, когда Астрахань не подвергалась такого рода происшествиям. Подобный бич не существует ни в одной из цивилизованных стран, к числу которых пытается причислить себя и Россия. Нельзя даже сказать, что эти отряды бандитов отдаленно напоминают армии разбойников, коими некогда были наводнены Франция и другие страны, армии, состоявшие из уволенных, не имевших средств к существованию людей; ибо русский солдат увольняется, лишь когда служба окончательно отбирает у него силы и молодость, когда его отправляют без пансиона в его родную деревню влачить жалкую жизнь; у него отбирается даже одежда, если она еще чего-то стоит к моменту его увольнения. О положении русского солдата вполне можно судить по ответу, что я услыхал однажды в Крыму от одного русского офицера, уволенного со всех своих постов, которого я спросил относительно [153] возможной неудовлетворенности таким же исходом солдат. Он в отчаянии от происшедшего воскликнул: «Да ладно вам, их можно считать скотом, приносимым в жертву во имя государства!»

Один из этих дезертиров подтвердил то, что мне уже рассказывали об обманах, на которые идут, чтобы уговорить русских крестьян приехать заселять окрестности Анапы. Повсюду оглашались необыкновенные преимущества этой местности: чрезвычайное плодородие почвы, разнообразные фрукты, которые в изобилии будут иметь солдаты; избыток прекрасных рек; абсолютная безопасность и т. д. и т. д. Все, за исключением первого, являлось абсолютной ложью.

Одним из жителей этой деревушки является татарин, прежде проживавший в Кара-Су, крымской деревне, расположенной между Феодосией и Симферополем. Он мог бы покойно там жить благодаря двойному наследству, что получил от своего дяди и отца, если бы одно из них не было бы отобрано у него греком, достигшим высокого чина на русской гражданской службе, и если бы ему не пришлось продать вторую половину наследства дворянину, отрекшемуся от своего племени и достигшему в русской армии чина полковника и по истечении многих лет заплатившему ему лишь треть стоимости купленной собственности. И в первом, и во втором случаях он и подумать не мог прибегнуть к закону ввиду того, что судебные расходы окончательно разорили бы его и в любом случае он успел бы состариться, пока добился бы нужного решения; в такой степени медлительно в своей работе русское правосудие. Такова, говорит он, судьба большого числа его соотечественников, так как пользующиеся привилегиями татарские дворяне и русские офицеры, поселившиеся в крае и нашедшие возможность завладеть небольшими имениями, на которые [154] некогда был поделен край, принуждали прежних их хозяев продавать им эту свою собственность с большим убытком для себя.

Хотя подобные отступления вынуждают меня выходить за пределы моего «Дневника», я испытываю искушение использовать некоторые иные материалы, способные придать большую правдивость этим очеркам о русском правлении, будучи предназначенными тем, кто мечтал, что это правление могло бы стать одним из цивилизаторских инструментов на Востоке.

Потоцкий, чья книга о Кавказе, как я думаю, мало читана в Англии, рассказывает о визите, что совершил к управляющему епархией Моздока и Маджара, грузину по рождению; на что Клапрот, чье негативное отношение к России не может быть оспариваемым, записал следующее: «Имя этого епископа Кай, на грузинском Гай; он принадлежал роду Вахоха Швили, в собственности которого находится часть города Телави в Кахетии. Отучившись двенадцать лет в России, этот ученый монах возвратился к себе на родину в 1780 году и основал в Телави имевшую большой успех школу, от которой ожидали благоприятное влияние на состояние цивилизации в Грузии. К несчастью, основатель школы в 1783 году был призван на службу русским правительством, сделавшим ему блестящие предложения, после чего его полезное начинание прекратило свое существование. Он два года оставался в Санкт-Петербурге, не ведая, почему его позвали. В 1786 году князь Потемкин взял его с собой в Константинополь; он и там ничего не узнал о своем назначении и оставался в этом городе до 1788 году, доведенный почти до нищенства. В следующем году он сопровождал в Яссу архиепископа Екатеринослава, без особого намерения, лишь для увеличения свиты [155] этого прелата. В 1792 году его вновь вынудили приехать в Санкт-Петербург; там он, не работая, получал жалование. Наконец, он был отправлен в качестве епископа в Моздок, где его и встретил Потоцкий».

Это не требует комментариев; лишь другой такого же рода примечательный пример может служить демонстрацией того, что способ, коим обошлись с Каем и его филантропическим начинанием, соответствует системе, чьей целью является удержание в невежестве людской толпы, подчиненной русскому хлысту, дабы гарантировать ее послушание. Где-то пятнадцать лет назад один армянский «арагнорт», или архиепископ, по имени Нарсес - человек, в равной степени примечательный своими добродетелями, огромной одаренностью, познаниями, ученостью, энергией и страстью, желавший искоренить весьма беспутную жизнь священников своей религиозной общины, - основал в Тифлисе, и на самом блестящем для этой столицы уровне, университет, где объединил преподавателей для обучения всем наукам и шести-семи языкам. Он создал типографию со всеми ее принадлежностями. В течение четырех или пяти лет это начинание успешно продолжалось, и с большими перспективами на будущее, пока, к несчастью, маршал Паскевич не встревожился характером заведения, как и немалым влиянием, что приобрел благодаря энергии и неподкупности своего характера среди своих сограждан Нарсес, приказав тому отправиться в Санкт-Петербург, на встречу с императором. Нарсес уехал туда, но более назад не возвратился; а его великолепный университет вскоре исчез, превратившись в жалкую школу. Говорят, что Нарсеса затем отослали в Бессарабию!

Эти примеры, к коим можно было бы присовокупить и многие другие, являются [156] достаточными свидетельствами как недовольства, вызванного у разных народов, властительницей которых стала Россия, повсеместным установлением жестких порядков и страданиями, порожденными прокрустовым ложем ее политики, так и ужасным процессом ассимиляции, что совершается в недрах гигантской гидры! [157]




Каталог: download
download -> Н. Э. Микеладзе Список рекомендованной художественной литературы
download -> Интервью с поэтом публикуется впервые только в "рг" Валентина Полухина
download -> Репертуар группы Майами
download -> Женский вокал
download -> Охрана труда
download -> Основные понятия математической логики
download -> Задачи для тренировки А10. Кирьянову
download -> В. А. Хамитов, моу сош №1, п. Октябрьский, Пермский край История авиации в датах Краткое введение. История авиации до 1910 г. История авиации с 1911 до 1950 гг. Литература


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   ...   34


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница