Детство 45-53: а завтра будет счастье, сборник воспоминаний разных людей о своём детстве



Скачать 431.84 Kb.
страница1/4
Дата31.07.2016
Размер431.84 Kb.
  1   2   3   4
Про детство. doc (1975-1983)

Вчера купил книгу «Детство 45-53: а завтра будет счастье», сборник воспоминаний разных людей о своём детстве под редакцией Людмилы Улицкой. Думал перед сном пролистать несколько страниц, но в результате читал почти до утра, несколько раз выключал свет и пытался заснуть, но не мог, снова включал свет и читал, читал… перечитывал, думал, вспоминал… Утром встал разбитый, с больной головой и мыслью, что мои воспоминания о детстве тоже интересны. Каково было быть детьми детей войны? Ведь тоже непросто…

Я родился в Ленинграде 28 мая 1966 г. (1) в семье простых советских интеллигентов: отец – инженер, мать – учитель. Так коротко и ясно я всегда писал в автобиографиях. Сейчас хочется написать более подробно.

Отец мой, Николай Павлович Горячёв, был не просто инженером, а, как тогда ещё говорили, «специалистом», старшим научным сотрудником, автором кучи изобретений в области радиоэлектроники; патенты, красивые гербовые бумаги, переплетённые красными лентами и скреплённые красными же наклейками в виде сургучных печатей, занимали объёмную папку. Всю жизнь он проработал в ЛОНИИС (Ленинградском отделении научно-исследовательского института связи) в нём же трудовую деятельность начал и я, но об этом позже…

Родился он в 1927-м, в посёлке Саблино Ленинградской области; во время войны это была зона оккупации там стояли немецкие части, точнее – немецко-румынские, до линии фронта, которая проходила за Колпино - километров 10. Но он об этом мало рассказывал, как и о том, что его с младшим братом Александром, дядей Сашей, отправили на принудительные работы на эстонский хутор в помощь фермеру, «для увеличения объёмов обязательных поставок сельхозпродукции германским войскам». Так что в анкетах на последний вопрос: «Были ли Вы или Ваши родственники на оккупированных территориях или интернированы во время ВОВ» я всегда отвечал «нет» не потому, что скрывал, а потому, что не знал. Про эти факты биографии отца соответствующие органы, разумеется, знали и поначалу донимали, но, т.к. он ни разу не менял места работы, как-то свыклись. Просто в партию вступать не предлагали, чему он был страшно рад, но и заведующим лабораторией или отделом не назначали. Он, правда, не особо этому огорчался, так как карьеристом никогда не был. Кстати, один раз в Особый отдел его всё-таки вызвали, после моего поступления на работу в тот же НИИ, и указали на явную нестыковку в ответах на последний вопрос анкеты. «Я ему ничего не рассказывал, – сказал отец, – а что, был обязан? Где это написано?» Рассказал мне об этом уже после смерти отца его друг и коллега, «под крылом» которого я в НИИ и работал…

Мать, Нина Иосифовна Горячёва (в девичестве Свейко), закончила дефектологический факультет Ленинградского Педагогического института и всю жизнь проработала в школе-интернате коррекционного развития №15. На мои ехидные замечания, что, дескать, «дурака учить, что мёртвого лечить», неизменно отвечала, что учеников своих, прежде всего, адаптирует к жизни, а это очень важно и для остальных членов общества. Сейчас-то я это отлично понимаю, а вот в детстве было обидно, что она тратит время впустую, что результата – ноль, её ученики не поступали в престижные ВУЗы, не становились известными учёными или врачами, максимум – клеили обувь на фабрике «Скороход»…

К началу войны ей исполнилось 4 года. Станция Сиверская, где она родилась, тоже была занята немцами. Гражданскому населению была дана возможность уехать, и она с матерью попала в эвакуацию в Казахстан. Там они и получили с фронта похоронку на отца, через некоторое время от тифа умерла и её мать, она стала сиротой. Сейчас она, слава Богу, жива, в здравом уме и твёрдой памяти, так что я очень надеюсь, что мне удастся её убедить, подсунув предварительно книгу Улицкой, написать воспоминания о своём детстве. О том, как невозможно было вернуться из эвакуации в Ленинград, не имея блата или переживших блокаду родственников, как, чудом вернувшись, обнаружила свою городскую квартиру занятой чужими людьми. Как в 47-м была убита её бабушка, не захотевшая никуда уезжать из своего дома и оставшаяся в Сиверской, как она попала в детский дом, как была в Артеке (2), и как считает дни, проведённые там, самыми счастливыми в жизни…

Ещё у меня был младший брат Всеволод, Сева. К сожалению, он плохо начал свою сознательную жизнь, ещё хуже закончил. Человек он от природы был артистический, неуравновешенный и раздражительный. Его раздражало буквально всё в нашей семье: что отец старый, что мать не модно одевается, что она не умеет вкусно готовить, что его летом просят помочь на даче в Саблино на огороде или на строительстве нового дома. (Я же благодарен судьбе за то, что с детства умею копать и косить, а благодаря тому, что на равных с взрослыми строил дом, – обращаться со всеми столярно-плотницкими инструментами). Но больше всего его раздражало, просто бесило, что мы живём беднее и скромнее, чем продавцы магазинов или администраторы ресторанов. В результате первый раз он угодил за воровство в колонию ещё малолеткой… Второй раз «рога мочил» он уже где-то в Вологодской области, пришёл весь в наколках, общаться с ним стало совсем невозможно. Третий срок он, уже будучи законченным наркоманом, отмотал в психушке, сперва в спецсизо на Арсенальной, потом на Пряжке… В 2005-м он повесился…

Представив основных действующих лиц своих воспоминаний, дальше я буду стараться придерживаться глав, как в книге «… а завтра будет счастье». Итак:

День Победы.

К единственным, оставшимся в живых после войны, родственникам матери, её двоюродным тётям, «тётушкам», как она их называла, традиционно всей семьёй мы приезжали два раза в год – 9 мая и на католическое Рождество. Родные сёстры, Эльза Казимировна (3) и Антонина Казимировна Ковальчук (4), полячки, католички, до самой смерти держали себя как истинные пани, регулярно ходили в костёл на Ковенский, а руку мужчинам подавали лишь для поцелуя. Жили они в двух комнатах четырёхкомнатной коммуналки на Васильевском острове. Изначально вся квартира принадлежала их семье, отец их, Казимир Христофорович (5), был мастером на военно-подковном заводе Посселя, неплохо зарабатывал, вступил в заводской жилищно-строительный кооператив и перед Первой мировой дом был построен. После репрессий тридцатых семья сократилась, встал вопрос об «уплотнении». Чтобы не получить в соседи неизвестно кого, мудрый Казимир Христофорович принял решение привезти «в люди» с хутора дальнюю родственницу, девочку-эстонку. Так квартира стала коммунальной. Сейчас в бабушкиных комнатах живу я. Эльза Казимировна дожила до 94-х, последние несколько лет, когда она не могла себя обслуживать, я ухаживал за ней, стал здесь жить да и прописался…

Эльза Казимировна во время войны была на фронте медсестрой, попала в плен, долго была в Германии в концлагере, но вернулась целой и невредимой. Дабы уберечь дочку от возможных репрессий, Казимир Христофорович, сразу после возвращения отослал её к друзьям в глухую деревню в Архангельской области, где она несколько лет проработала фельдшером и приехала в Ленинград с незапятнанной трудовой книжкой. На память о концлагере остался только номер, вытатуированный на руке… Антонина Казимировна всю блокаду провела в Ленинграде, служила в войсках ПВО, тушила зажигалки, была награждена медалью «За оборону Ленинграда». День Победы для обеих сестёр был праздником, сопоставимым по значимости с Рождеством.

К столу 9-го мая традиционно подавался слоёные пироги с капустой и яблоками, на Рождество – тушёная утка с капустой (она, видимо, заменяла рождественского гуся, гуси тогда в магазинах не продавались). Ну плюс ещё обычная праздничная еда – салат оливье, шпроты, краковская колбаса… Потом пили чай с тортом, который мы покупали по дороге в магазине «Белочка» у метро «Василеостровская». После застолья взрослые начинали скучные, как мне казалось, каждый год одинаковые разговоры, а мы с братом оставались предоставленными сами себе: бегали наперегонки по десятиметровому коммунальному коридору, играли с котом, лазали в чулан… Утомившись, каждый начинал заниматься своим делом, я обычно просил разрешения посмотреть открытки.

Открытки хранились в двух коробках (из-под обуви и из-под овсяного печенья), которые стояли на красивой модерновой этажерке с витыми ножками. Открытки были в основном поздравительные, лежали вперемешку, и полученные недавно, и довоенные, и даже дореволюционные. Вот последние-то меня и привлекали более всего, особенно не рисованные, а, как объяснил отец, фотографические. Что такое фотография, я хорошо знал и понимал, что на таких открытках изображены живые люди. Это меня просто потрясало – неужели они раньше так одевались, делали такие причёски и носили такие шляпы? Я мог долго их рассматривать…

Много лет спустя, начав коллекционировать раскрашенные фотооткрытки, я пытался вспомнить, были ли в бабушкиных коробках «крашенки». Возможно. Но я не помню ни одной чёрно-белой, видимо, все открытки мной тогда воспринимались цветными, праздничными…



Ели…

В книге «Детство 45-53…» недаром эта глава самая длинная, ведь чувство голода или, скорее, перманентной несытости, пожалуй, то чувство, которое преследовало послевоенных детей, поэтому что-то вкусненькое или вовсе просто полноценный обед зачастую запоминались надолго и ярко.

Моя мать воспитывалась в детдоме, за всю жизнь она так и не научилась вкусно готовить и красиво есть: скорее приготовить и скорее съесть, руками, столовой ложкой, но скорее насытиться, может достаться добавка и не успеют отобрать… И непременно хлебные крошки смахнуть на ладонь и отправить в рот... В детстве меня это раздражало, с годами я стал более снисходителен … Раздражало это и отца, но он отчаялся мать перевоспитать, просто терпеливо учил нас с братом пользоваться столовыми приборами, масло перекладывать из пачки в маслёнку, а кости от рыбы или курицы класть на блюдце, а не на обрывок газеты. Мать на такие мелочи не обращала внимания, главное, считала она, чтоб дети были сыты. Чем в основном и занималась всё свободное от работы время. Ведь надо было рассчитать деньги от зарплаты до зарплаты и, где возможно, сэкономить, чтобы не все деньги потратить на еду. Родители были классическими советскими интеллигентами, выписывали толстые литературные журналы: «Иностранку», «Новый мир», «Наш современник» и пр., несколько раз в году непременно ходили в театр, на концерты и в кино, а ещё мы всей семьёй два или даже три раза ездили на море (6). На это всё деньги надо было копить, как и на одежду и обувь. А ещё надо было после работы пробежать по магазинам, тогда их было значительно меньше, располагались они на большем расстоянии друг от друга, чем сейчас, но главное, продуктов-то порой в них не было, разве что килька в томате или шпротный паштет. А отстояв в каком-нибудь третьем по счёту гастрономе очередь за мясом, надо было сделать фарш и поджарить котлетки. Крутить мясорубку я в детстве очень любил, но это и всё, чем я помогал матери на кухне. Ещё, впрочем, чистил овощи овощечисткой, а не ножом, чтоб не порезаться. Когда мама говорила, что пойдёт в гастроном на Московском проспекте, я увязывался с ней. Там в рыбном отделе был большой аквариум, где плавали здоровые сомы, за которыми я очень любил наблюдать. С сомами-то она меня и оставляла, а сама шла стоять в очередях в разные отделы: в бакалею, в мясной, в кондитерский. Гастроном этот был на Московском проспекте вроде Елисеевского на Невском: в высоком сталинском доме напротив памятника Ленину, с огромными витринами, облицованный внутри мрамором и с не очень пустыми прилавками. Хорошо, что мы жили недалеко, на Варшавской.

Так что еду детства я особо не помню – нечего помнить, голодным не был, а меню традиционное: картошка, греча, макароны, котлеты, сосиски, пельмени, запеканки творожно-вермишелевая или рыбная из салаки… Маринованные помидоры и огурцы, ассорти, пятилитровые банки производства Венгрии, зелёный горошек консервированный фирмы «Глобус», болгарский, «икра заморская, баклажанная», тоже, скорее всего, болгарская… Кефир, ацидофилин, ряженка… Продавались они в стеклянных молочных бутылках с широким горлом. Крышка была из разноцветной фольги, легко проминалась пальцем и снималась. Каждому кисломолочному продукту соответствовал свой цвет фольги: под зелёной крышкой был кефир, под фиолетовой – ацидофилин; у ряженки была фольга бордовая, а у топлёного молока – оранжевая. Впрочем, я могу уже и ошибаться. Мытые пустые молочные бутылки можно было сдать, стоили они 15 копеек. Их принимали, в отличие от остальных бутылок, и у детей, а ещё не обращали внимания на сколы на горлышке. Иногда мне поручали сдать несколько бутылок и купить на вырученные деньги опять кефира или ряженки. Ну, и мороженого можно было купить, если деньги оставались.

Что ещё помню?.. Мандарины на Новый год, но их помнят все советские люди вне зависимости от возраста… А ещё – вкус копчёного палтуса, небольшой кусочек его принес один раз кто-то из гостей на день рождения мамы… Сейчас палтус продаётся в каждой рыбной лавке, но я его ни разу не покупал, пусть остаётся детским воспоминанием…

Пили…

На эту тему писать особо нечего, родители совсем не пили. Ну, разве что рюмку вина по праздникам, когда приходили гости. Гости, кстати, бывали только по праздникам. Не помню, чтобы кто-нибудь приходил просто так, без повода. Не понимаю, почему было так. Может быть, потому, что все знакомые родителей были их сослуживцами и им хватало общения на работе, может быть, потому, что мы жили вчетвером в крошечной однокомнатной хрущёвке, заваленной книгами, журналами и игрушками и просто присесть было негде. Потом, в новой квартире, жили на такой окраине, куда «только вертолётом можно долететь…» Когда же гости приходили, отец шокировал их тем, что наливал мне, десятилетнему, немного вина. На этот счёт у него была своя теория: «Пусть это не станет запретным плодом, - говорил он, - меньше шансов, что дорвётся и сопьётся». В этом он ошибался. В юности вино действительно не было для меня откровением, классе в девятом, когда одноклассники начинали «плыть» после стакана сухого, я, выпив бутылку, а то и больше, разводил их по домам. Тем не менее, к 35-ти, в силу разных жизненных обстоятельств, я почти спился, чудом спасла правильная реабилитация и любимое дело – фотография. Дело в том, что я человек запойный, из тех, «кто до смерти работает, до полусмерти пьёт». Вот и сейчас, весь день пишу этот текст, уже три часа ночи, а я остановиться не могу…



Мылись…

Здесь тоже писать особо нечего – обыкновенный совмещённый санузел хрущёвки, метра четыре. Не понимаю как, но туда ещё была всунута небольшая стиральная машинка, шкафчики и полочки для инструмента, антресоль, где стоял фотоувеличитель. Появившаяся в санузле стиральная машина вытеснила мою детскую педальную машину (7), в коридоре же места для такой громоздкой игрушки уже не нашлось, и её пришлось продать. Кстати, до покупки стиральной машинки мать стирала на стиральной доске, а после покупки для неё надо было тереть на тёрке хозяйственное мыло; то ли порошков стиральных ещё не было, то ли дефицитом они были или дорогими, не знаю. Тереть мыло часто поручали мне. Ещё в этом санузле отец по ночам иногда проявлял плёнки и печатал маленькие фотографии. Сама ванна была очень короткая, для детей в самый раз, а вот взрослые могли в ней только сидеть, как Марат. Впрочем, в хрущёвках другой серии были ванны действительно сидячие, с выступом на дне для задницы. Но в них и комнаты были размером с наш санузел. Мой знакомый, который жил в такой, когда ложился спать, ноги полностью не мог вытянуть, приходилось открывать дверь в коридор…



Одевались

Как одевали меня в раннем детстве, я помню весьма смутно, видимо потому, что единственное зеркало было не очень большим, висело удобно для родителей, а для меня высоковато. Я в нём себя сначала вовсе не видел, потом, когда подрос, годам к восьми, видел только голову. Ребёнок я был очень болезненный, постоянно простужался, поэтому зимой, перед выходом на улицу, меня упаковывали со всей тщательностью: зимнее пальто с поднятым воротником, вокруг воротника намотан шарф, завязанный сзади, под зимней шапкой ещё и платок. Так детей одевают обычно, сажая в коляску, мне же предстояло в таком облачении ходить (8). Понятно, что хватало меня ненадолго. Когда я первый раз увидел в Эрмитаже доспехи рыцарей, сразу вспомнил своё детское зимнее пальто...

Ещё помню, что рубашки были в основном фланелевые (9), их было немного, проношенные воротники на них переворачивались, а манжеты подшивались. Позже, когда я научился шить на швейной машинке, я делал это сам. Брюки покупались «на вырост», штанины подворачивались внутрь. По мере моего роста – отпускались, от неизбежного, даже несмотря на тесьму, протирания краёв оставались следы, так что со временем внизу штанин были отчётливо видны две полосы. Окончательно донашивал мои вещи младший брат. Его это безумно раздражало, злило и обижало; позже, оправдывая свою непутёвую жизнь, он всякий раз вспоминал: «Всё детство в обносках проходил…» В принципе, он был прав…

Куда лучше я помню, как одевались родители. Мать хорошо шила, более того – была счастливой обладательницей электрической швейной машинки «Подольск». В студенческие годы весь гардероб шила себе сама (10). Выйдя замуж, начав работать и родив двух детей, времени на это уже не имела, так, разве что заплатки пришить, перешить по мелочи или сшить себе летнее ситцевое платье… Брюки женщины в ту пору почти не носили. Стали появляться в продаже синтетические вещи, на Ново-Измайловском проспекте был даже специализированный универмаг «Синтетика» (11). У матери было несколько кримпленовых костюмов, больше всего мне нравился ярко-красный (12). «Ты в нём как пожарная машина», - говорил я, мать смеялась… Как в них можно было ходить, не представляю, это же типа пластмассовых белых воротничков американских клерков 30-х годов. Но экономично – не протираются, да и гладить не надо… У отца было два костюма, несколько рубашек и куча галстуков. Как я теперь понимаю, ему надо было, говоря современным языком, «поддерживать имидж успешного специалиста» (13), а для этого периодически обновлять гардероб. Костюм новый купить – это серьёзные расходы, дешевле было часто менять галстуки. Пиджаки он берёг, ходил в них только по коридорам института, в лаборатории же непременно переодевался в рабочий халат: и ощущение, что работа кипит, если начальство зайдёт, и рукава пиджака не протираются…

А ещё к ним в институт поступили как-то импортные приборы, с очень красивыми сопротивлениями или диодами внутри: разноцветными, с похожими на штрих-код, тоже разноцветными, полосками. Инженеры красоту заморскую оценили, детали эти заменили на аналогичные отечественные, тускло-зелёные и со знаком качества, а из тех, ярких, напаяли жёнам очень стильных ожерелий. Было такое и у мамы…

Играли

«У него было трудное детство, он играл деревянными игрушками», – не помню, почему в голове крутится это фраза, может, это цитата из классики, а может, из фильма?.. У меня в детстве действительно был большой ящик с деревянными кубиками, пирамидами и цилиндрами. Я с упоением строил из них крепости и замки, украшал их шахматными фигурами, использовал подручный «строительный материал»: карандаши, линейки, спичечные коробки, меня это увлекало куда больше, чем традиционные мальчиковые машинки. Более того, когда отец купил игрушечную немецкую железную дорогу, я был к ней весьма равнодушен. А ведь такая игрушка была просто пределом мечтаний многих моих сверстников. Ещё бы, она была точной копией настоящей, сделана с немецким педантизмом: на шпалах полотна шириной 17 мм читалась фактура дерева, на паровозах и вагонах были все детали, все буфера, трубы и лесенки; семафоры и шлагбаумы открывались-закрывались, стрелки переключались, даже горели фонари на тупиках размером с пол спичечного коробка. Одним словом, чудо техники, игрушечный рай. Отец сделал щит, откидывающийся на диван, размером с обеденный стол, где рельсы были закреплены стационарно, чтоб не было необходимости их всякий раз собирать и разбирать. Оставалось только расставить домики, деревья, подключить пульт, сформировать состав – и …: «Поехали!» Понятно, что смысл игры не в том, чтоб смотреть, как паровозик с вагончиками ездит по кругу, а в том, чтоб пополнять комплект: покупать новые вагончики, развивать сеть путей, строить новые развязки и линии, клеить новые домики (они продавались в виде конструктора). Но главное – усовершенствовать пульт управления. В ГДР даже журнал специализированный выходил, посвящённый этому увлечению, у нас было несколько номеров, так в одном из них была фотография умельца со своим детищем: сортировочной станцией с тридцатью путями, сорока стрелками, горкой и поворотным кругом. И всем этим можно было манипулировать, нажимая кнопки на пульте. Одним словом – игрушка для инженеров. Отец очень надеялся, что я увлекусь, мы будем вместе паять и собирать новые реле, в результате я, как и он, стану инженером, уважаемым человеком. Мечта его не осуществилась, паять я научился, но не более того… Как у Б.Г. в песне «2-12-85-06»:



- Но я не знаю, как идет сигнал,
Я не знаю принципа связи,
Я не знаю, кто клал кабель…



Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница